Тёмный. Битва за Жизнь

       Стоило Пушкину только взглянуть на Николая, как тот всё понял. Хоть он и был в отъезде, но даже до него, по пути сюда, дошла печальная весть о нападении на детский дом. Не нужно было никаких видений, чтобы понять, — во всем этом был замешан граф Бенкендорф. Если он подобрался так близко, к самому ценному, чем распоряжался Николай, помимо своей жизни, то и Война уже не за горами. Гоголь тоже чувствовал это. Времени так мало, а хочется успеть так много. Слишком много, словно перед смертью... Николая пробрала дрожь от этой мысли, он выдохнул и оглядел всех, кто решился пойти за ним. Удивительно, что нечисть в этой битве на его стороне. А, может, и нет? Он же Тёмный, правда, бьющийся за свет.        — Я не прошу отдавать за себя жизнь, — Произнес он негромко, словно его просьба была личной, настоящей. — Не прошу подставляться под удар, бросаться на врага бездумно. Просто будьте на моей стороне — это всё, что от вас требуется. Помогите, кхм, — Николай замялся, озвучивая цель глобальную, почти недостижимую. — Помогите восстановить баланс в этом мире.        Нечисть, стоящая перед ним лишь довольно заурчала.        «Отдать жизнь за Тёмного — смысл их жизни», — напомнил себе Вечный.        Увы, он не смог отказать себе в том, чтобы перед битвой наведаться в дом Якову Петровичу. Затем, отчасти, чтобы попрощаться, ведь никто не ведает, что может случиться.        Отчаянно хотелось вдохнуть его жизнь вместе с тонкими ароматами элитных напитков, фруктов, книг и одеколона, пройти там, где ходил сам Яков Петрович, окунуться в его жизнь, отставить что-то в память о себе. Просто до ломоты в мышцах хотелось снова обнять его, чувствуя крепкие руки и тепло любимого человека. Хотелось услышать ласковое «Коленька» хотя бы еще раз... За это Тёмный готов был пойти на все, но... ничего не мог. Буквально. Даже призвать человека, в котором отчаянно нуждался, как в глотке воздуха. За чувство покоя и жаркого взгляда темно-карих глаз, что будут насмешливо смотреть на него сверху вниз, он был готов отдать свой последний вздох.        Переступая порог дома следователя, Николай действительно чувствует покой. Но хозяина-то, увы, нет. Теперь, когда появилась такая возможность, Гоголь осторожно, трепетно обходит все комнаты жилища Якова Петровича, не сразу понимая, что не давало ему покоя все это время. Никаких тебе лишних вещей, ни капли уюта — такая картина предстала перед молодым человеком, ожидавшим чего-то большего от этого визита. При мыслях о доме сразу вспоминается его гостиная, украшенная цветами, портретами его семьи и прочими мелочами. Даже неубранные, пустые бутылки, закатившиеся под занавеску и диван, были и того душевнее, чем царившая здесь пустота. Разве что, книг было много. Настолько много, что они, не помещаясь в комодах и на полочках, лежали прямо на столе. Николай знал, что Яков Петрович начитанный мужчина, но размер его библиотеки всё равно поражал.        Поднимаясь в кабинет следователя, юноша немного волновался. Ему ведь можно туда? Какой-то частью себя он понимал, что нет, но ведь случая больше может не представиться. Поэтому, открывая тяжелую дверь, Николай был полон решимости заглянуть во все уголки души Якова. Даже в самые потайные.        По оформлению кабинет мужчины ничем не отличался от обычной комнаты, только по центру, ближе к окну, стоял крепкий дубовый стол. По стенам также стояли книжные шкафы, полностью заполненные.        Касаясь стола, Гоголю в голову пришла картинка — не полноценно видение, но то, что точно здесь происходило. И Николаю вдруг стало не по себе.        Вместо привычного алого пальто было серое, местами даже потрепанное. Словом, Николай бы в жизни не поверил, что подобная безвкусная вещь коснется изящных плеч Якова Петровича. Бледное осунувшееся лицо и ещё больше поседевшие волосы. Будто за какую-то пару часов он вмиг постарел еще на пару лет.        Николай вздрогнул и присмотрелся — следователь писал что-то на бумаге. Решившись приблизиться, Николай сделал шаг. Но видение сразу расплылось туманом.        Стол был убран, но не полностью, будто говорил — здесь кое-что есть, ты только посмотри.        Гоголь присел на стул, разглядывая бумаги. На самом виду лежала книга. Края её немного обуглены. Николай немного удивился — чем же так дорога эта книга Яше, раз он до сих пор хранит её, держит на виду и не выкидывает? Но стоило лучше приглядеться к обложке, как вмиг прояснилось — это его, Алова, книга. Тот самый «Ганц Кюхельгартен», который Гуро отдал тогда ему, в тот памятный день. Но когда успел забрать? Неужели уцелела не одна книга? Неужели он всерьез читал это безобразие?        Николай в ужасе схватил книгу, собираясь забрать её с собой, но, глубоко выдохнув и придя в себя, помедлил. Положил на место. Нельзя, она уже не принадлежит ему. Может, Якову Петровичу действительно нравится эта бездарная писанина? Гоголю с трудом в это верится, он, путаясь в мыслях, в спешке оглядывает стол.        Несколько стопок бумаг, видимо не особо важных, лежат на открытом месте. Только взгляд Николая привлёк конверт, лежавший под всеми листами, явно оставленный на виду. Достав его, Николай вздрогнул. Аккуратными и красивыми буквами там было написано его имя и фамилия.        Немного покрутив конверт в руках, аккуратно открыл его, доставая письмо. Датировалось оно двумя днями ранее, что немного поразило его. Как же так? Яков Петрович был в Петербурге и не зашел к нему — неужели не хотел? Что же мешало, что сподвигло его на эту осторожность?        Едва вообразив себе мотивы следователя, Гоголь почувствовал тоску и горечь. И, желая получить ответ на свой вопрос, принялся читать тайное, но, адресованное несомненно ему, послание.        «Дорогой Николай Васильевич,        Если Вы всё же читаете это письмо, значит битва забрала мою жизнь. Простите за то, что так глупо ушёл, оставив Вас одного, Коленька. Яхонтовый мой. Но, поймите, Вы вовсе не одни. Множество людей и не-людей готовы пойти ради Вас на гибель. И то, что живы Вы до сих пор, отнюдь не вопреки моим стараниям, лишь подтверждает мои слова. Хочу лишь напоследок принести свои извинения за то, что более не могу присутствовать в Вашей жизни, разделяя все горести и радость. Я ведь, душа моя, с самого начала знал, что вместе с Вами мне быть не суждено. Не решался... И держался от Вас дальше, не желая идти наперекор Судьбе. Вот только поздно понял, что оба застряли мы в этом, и не выпутаться нам более.        Поэтому я принял единственное, как мне кажется, верное решение — нашёл Вашу истинную судьбу, Евгения. Ох, знали бы Вы, как больно мне было наблюдать за Вашим сближением, за тем, как вы милуетесь с ним, мальчишкой, не знающим о Вас и половины из того, что знаю о Вас я. Уж простите мне мою дерзость. Признаюсь хоть сейчас, не уезжал я из Петербурга. Всегда был рядом с Вами, незримой тенью оберегал Вас. И много узнал того, что разбило бы Вам сердце. И, признаться трудно, душа моя, не могу я обезопасить ныне Вас. Готовлюсь как раз к тому, что Вы и увидели на той битве. Всем сердцем надеюсь, что Вас это обошло, и Вы живы, и действительно читаете это. Если только, конечно, сразу не разорвали это письмо.        Всем сердцем прошу Вас, Николай Васильевич, живите. Если не ради себя, то хотя бы ради меня. Не дай бог, моя отчаянная жертва оказалась напрасной. Я уверен, мы с Вами ещё встретимся и будем вместе. Просто нужно дождаться. Помните, моё сердце всегда будет принадлежать лишь Вам.        Навеки Ваш,        Яков Петрович Гуро.»        На бумагу капали слёзы, размывая чернила, но Николая это совсем не волновало, — строки отпечатались в его памяти надолго. Если не навечно. Его заботило только, что где-то там, совсем близко, его возлюбленный готовится к смерти.        Он не позволит этому случиться. Душу отдаст, но не позволит Яше умереть, так глупо сгинуть. Быстро спускаясь по лестнице, Николай сталкивается с Пушкиным.        — Я так и знал, что Вы будете здесь, — Но стоило поэту лучше разглядеть лицо Гоголя, как его голос из шутливого превратился в серьёзный, — Что с Вами, друг мой?        — Александр Сергеевич, я не просил Вас раньше ни о чём, но, видит Бог, не могу я более, — Николай выдохнул, выходя вместе с Пушкиным из дома. — Найдите Якова Петровича. Приложите к этому все силы, прошу, — Гоголь заглянул в глаза соратнику, стыдливо, с тоской и страстной просьбой одновременно. Такого с ним никогда не происходило, подметил поэт. — Он сейчас в Петербурге. Прошу Вас, Александр Сергеевич.        — Хорошо, друг мой, я сделаю всё, что будет в моих силах, — Согласился Пушкин, впервые видя в глазах Коли такое сильное желание сражаться за что-либо, даже за жизнь и сердце мерзавца, коим он втайне до сих пор и считал Гуро. — Мы приведём его к Вам, как только найдём. Но ведь Вы сами, помнится, не хотели его ввязывать в эту историю.        Пушкин заглянул в глаза товарища, но Гоголь поспешно опустил голову. На чело его тотчас упали смолистые непослушные пряди, за которыми скрывалась улыбка.        — Он сам в неё ввязался — заверил Гоголь, со знанием дела, — Я лишь хочу, чтобы он уцелел.        Александр кивнул.        — Как скажете, Николай Васильевич.        «Что же Вы такого нашли там, друг мой?», — прищурив глаза, Александр отвернулся к окну, всматриваясь сквозь парящий снег над Мойкой.