Тёмный. Битва за Жизнь

       Много за что Яков ненавидел себя и презирал свою жизнь.        На первом месте среди всех ошибок, неудач и причин желать самому себе скорейшей погибели, всегда был пьяница-отец.        На самом деле семья была у него вполне пристойная, обычная. Матушка Якова, Натали Дюран-Гуро работала в цветочной лавке, которую очень любила. Наверное, больше всего в своей жизни. Она много и охотно могла бы поведать о значении каждого цветка отдельно и вместе, стоит только спросить. Своему Яшеньке она так же привила любовь к цветам. Отец будущего следователя работал поваром в собственной пекарне. О нем говорил весь Петербург, как об очень талантливом человеке, знающем своё дело. Пётр Аркадьевич часто приносил домой оставшуюся после рабочего дня не распроданную выпечку. Её, конечно, было не много, но их семье абсолютно хватало.        Уже будучи взрослым, Яков все ещё помнил о времени, проведенном с родителями. О частых пикниках за городом, — отец не редко готовил мясо на костре. О том, как матушка плела своим мужчинам венки из полевых цветов, и он, беспечный кареглазый мальчишка, ощущал себя действительно счастливым, окруженным бесконечной любовью и заботой.        Жаль, человеческое тело не вечно, как и воспоминания, и до ужаса уязвимо. Натали, в особенно дождливый осенний день, однажды пришлось бегать по всем окрестным улицам в поисках сына, убежавшего гулять с друзьями. К вечеру у измученной поисками и прогулками по сырости женщины поднялась температура.        Лихорадка слишком быстро сожгла её.        Именно после этой трагичной истории пропало всё ощущение мира в их семье: Пётр стал задерживаться на работе и забывал приносить гостинцы, о выездах из столицы не шло больше и речи... А позже мужчина стал всё чаще прикладываться к бутылке, постепенно растрачивая все свои сбережения.        Маленький Яшенька часто прятался от озверевшего отца в библиотеке за шкафами.        «Только ты виноват в её гибели, мерзавец!» — эта фраза, которую часто повторял Пётр, навсегда въелась Якову в подкорку.        И мальчику не оставалось ничего, кроме как сбежать из дома, с пожеланиями себе скорейшей смерти от рук уличных бандитов. Коих, благо, с наступлением темноты водилось в их районе предостаточно.        Кто бы знал, что тогда ему крупно не повезёт, и его найдёт тогда ещё молодой, но уже могущественный граф по фамилии Бенкендорф. И он, и эта судьбоносная встреча стали второй причиной, отравляющей жизнь Якову Петровичу и по сей день.        Как же подчас ему становилось тошно, глубоко ненавистно выставлять себя верной собачонкой, прислуживающей этому человеку. Вот только Яков жизнью, хоть и не нужной, да обязан ему.        «Раз выпал мне такой редкий шанс, значит, для чего-то я еще сгожусь,» — рассуждал Яков, будучи подростком, находясь в пансионе аббата Николя, в котором некогда сам Александр Христофорович жил и учился.        Стоило только юному Якову Гуро пойти в армию, как граф снова взял его под своё крыло, каким-то образом держа его близ себя.        Яков был хоть и молод, но далеко не глуп, сразу понял, к чему это приведет и чем, вероятно, закончится.        Бенкендорф вертел им, как хотел. Взял в свои ряды в Третьем отделении, образовавшемся после восстания декабристов и после восшествия Николая I на престол.        И Гуро показывал себя во всей красе, потому что иначе не мог, — блистательный ум, смекалка и дотошность, с которой он брался за порученные ему дела, была достойна высочайших похвал. За все это он и получил доверие и поддержку Александра Христофоровича. И, в последствии, должность следователя, став довольно известной фигурой во всём Петербурге.        Вот только жизнь уже прожита, и в чём заключалась её цель, он до сих пор не понимал.        Не понимал ровно до того момента, пока не встретил этого... припадочного писаря на одном выездном, с виду совершенно скучном и простеньком деле.        " — Гоголь? Это что, фамилия такая? — искренне изумился следователь.  — Гоголь, — повторил мальчишка, забывая или же боясь смотреть в глаза собеседника, — Я-яновский. Николай.»        Испуганный взгляд, растрепанные чёрные волосы, спадающие на бледное чело.        Гуро замер, приглядевшись и... утонув в темном омуте.        Эти глаза.        Не видел он ранее таких чистых голубых очей, сияющих столь пронзительной невинностью и доверчивостью.        Яков хотел бы рассмеяться. Вот так, да, Судьба? Смеешься, старая, плутовка. Вот только ему было ничуть не смешно.        Как заставить себя не вспоминать всю ночь эти глаза? Чистые аквамарины, право! Как наутро сбросить магические оковы, в которые заковали два этих чистых, пронзительных омута, на дне которого пляшут, резвятся черти...        Николай Васильевич Гоголь. И это третья причина ненавидеть свою жизнь. Жизнь, от которой осталось всего ничего, если не меньше.        Как не поддаться искушению, когда вот он, весь открытый, смущенный и по молодости готовый на любые безумства, и прямо пред ним?        Как заставить себя написать прощальное письмо и, вместо того, чтобы объять с ног до головы, позволив им быть счастливыми, лишь издалека, издалека, наблюдать за ним?        — Яков Петрович, какая встреча, право! Не думал, что Вы в Петербурге, — раздался сзади голос нефилима.        — И Вам не хворать, Александр Христофорович. Да вот, обстоятельства так сложились. — Чувствуя неладное, Гуро стал настороженно оглядываться. — Всё спросить не удавалось — как же Вы с Полтавы в столицу вернуться изволили? Ваша ссылка ведь без возможности возврата.        — Ну, с такими покровителями, как у меня, вернуться не составило труда даже с того света. — Пожал плечами Бинх. — Впрочем, Вам ли не знать?        Позади них раздался цокот копыт.        — Вот ты и попался, Яков.        Мужчина вздрогнул, оборачиваясь и резко выставляя перед собой рапиру, искусно сокрытую в трости.        — Ну-ну, разве так принято встречать старых друзей? — Бенкендорф усмехнулся, лукаво глядя на следователя. — Пора платить по счетам, Яша. Хватит с меня твоих игр.        Он махнул рукой, подавая сигнал, и Гуро незамедлительно схватили пара солдат.        — В темницу, под стражу. Что касается Вас, Александр, — он повернул голову, — Браво. Вы сделали свое дело, Вы даже превзошли мои ожидания. Можете быть свободны.        — Что прикажете сделать с изменником? — Бинх с плохо скрываемым испугом смотрел в ту сторону, куда увели следователя.        — Вам то какое дело, Александр Христофорович? — Граф поморщился, произнося своё же имя. До сих пор непривычно, право... — Это уже зависит от того, что он нам расскажет. Честь имею.        Бывший полицмейстер еще долго провожал взглядом удаляющийся силуэт графа. Размытый, как в тумане. Очень непривычное и не самое приятное чувство тревожило его, терзая рассудок. До него, кажется, изо всех сил пыталась достучаться совесть. Как будто он мог еще её испытывать...        — Боже милостивый, что же я наделал? — Прошептал Александр, нахлобучивая шляпу и в скорости покидая чужой дом.