Тёмный. Битва за Жизнь

       Бинх чуть поёрзал на стуле, не сводя глаз с Гоголя. Он знал, что рассказать всё сейчас — не лучшая идея, но иначе было никак.        — Повтори.        Немец был уверен, что голос писателя мог заморозить всё вокруг, если бы мог. Достаточно было того, что в жилах Александра Христофорвича стыла кровь от проскальзывающих леденящих ноток.        — Николай Васильевич, — начал было он, но осёкся, снова посмотрев в голубые глаза напротив, — Мы нашли Гуро с месяц назад. Мне прислала весточку Мария с просьбой о помощи. Уж она-то знала, что Бенкендорфа нам не одолеть. Это ж как «рыбак рыбака», — Бинх хмыкнул, склоняя голову вбок. Собеседник явно был не настроен шутить, поэтому пришлось перейти к главному. — Я не мог Вам рассказать, ведь Вы сразу же ринулись бы туда. Только делать этого было нельзя, всему свое время. Его память восстановится только в том случае, если он сам вспомнит себя.        — Ведьма сказала, — замявшись, проговорил Тихон. Ему пришлось вмешаться, опасаясь гнева Гоголя, но не подкрепить слова Бинха, поддержав его в эту минуту, он просто не мог. — Сказала, что сам он запер свои воспоминания. Сказала, мол, что Яков Петрович знал что-то, чем мог супостат воспользоваться.        Молчавший всё это время писатель понуро уткнулся взглядом в стол. Ему было обидно от того, что его друг утаил от него местонахождение любимого, хоть отчасти и понимал, что, увы, поступил бы на его месте так же. Решив что-то для себя и выдохнув, он поднял голову.        — Теперь это не имеет значения. Он снова под угрозой, но уже куда более серьёзной, — Гоголь посмотрел в глаза немца. — Мне нужно туда, я должен прочувствовать силу того места, где он жил, и тогда я найду его. Должен быть ещё способ вернуть память. — Николай облокотился на стул.        — Этого делать не нужно, — Бинх спешно вынимал что-то из-за пазухи, — Мария прислала его платок. Сказала, что Вы поймёте, для чего, — и протянул упомянутую вещь Тёмному.        И, действительно, все стало ясно, как день. Николай выхватил кусок ткани из рук друга и поднес её к лицу. Он жадно и шумно вдохнул, крепко зажмурив глаза... Со стороны это выглядело немного странно, но Александр слишком привык ко всему странному, что окружало его товарища, так что и в этот раз решил не придавать происходящему значения и не вмешиваться до некоторых пор.        Гоголь забылся, он вдыхал незнакомый запах трав и мыла так глубоко и часто, что, верно, едва не забыл, как дышать, и чуть было не помер. Голова приятно закружилась, а в груди разлилось забытое, непрошеное тепло. Вот, значит, как теперь он пахнет...        Зажмурившись и сморгнув такие же непрошеные слёзы, Тёмный представил лицо следователя: как тот лукаво, слегка надменно улыбается, глядя на него, его изящные руки, перчатки, его румянец, там, в карете, что краснее любых речей. Хотя и те ведь у него сладкие, как мёд...        В спину будто толкнули. Николай почувствовал, как неведомые силы увлекают за собой, ведут по следу... Туда нужно ему, но… как? За кем, что же..?        — Чувствую тебя. Это правда ты?        К такому просто нельзя было быть готовым, но кто же знал, что от знакомого голоса так предательски подкосятся ноги и защемит в груди так болезненно и сладко.        — Яша? — Тёмный сдавленно выдохнул, произнося звуки родного имени и открывая глаза.        Он очнулся, но уже в другом месте. Вряд ли он мог бы опознать размытые силуэты мебели и пейзажи за белыми квадратами окон. Да и не важно это было. Совсем не важно.        Взгляд искал лишь очертания собеседника, дай бог, ему не приснился этот голос, и ощущения не обманывали, — Яков здесь. Сердце сжалось, а дыхание спёрло, когда наконец он увидел, кто стоял чуть поодаль. Черты знакомого лица и силуэт очерчивали резкие мазки света, что касались одеяний и лица его суженного. Тот стоял неподвижно, лишь глаза метались по комнате, ища что-то, и изредка Яша вздёргивал подбородок, будто пытался посмотреть над тьмой, обступившей его, как густой лес.        Николай, не раздумывая, боясь, что марок видения вот-вот развеется, шагнул навстречу. И почти тут же сорвался в бег, дёрганный и скованный загустевшим воздухом, как бывает только во сне. Яков Петрович никуда не исчез, но и не пошёл к нему навстречу. Он стоял и смотрел перед собой, и пропастью казался залитый тьмой скрипучий паркет, что разделял их.        — Почему ты молчишь? Я знаю, что ты здесь. — Гуро развернулся в сторону Гоголя, прищурившись, — Это ты.        Николай вздрогнул, ему стало тяжело бежать и даже стоять на месте, тело пронзило болью. Он посмотрел на свои руки. Чёрные перчатки и кожаный жилет. За спиной блеснули пики рогов, выросших и раскинувшихся, словно крылья. Похоже, он обернулся Всадником.        — Странно, но не чувствую я опасности, уж не обман ли это? — Яков несмело шагнул вперёд, протягивая вперед руку и готовясь обнажить в случае чего лезвие, таящееся в элегантной трости.        Гоголь покачал головой, поднимая руки, чтобы показать, что он безоружен. Как безоружно и его сердце, давным давно утопленное в горе...        — Почему ты идёшь за мной? Это ведьма тебя прислала? Она хочет убить меня? Или вернуть обратно? — он отступил на шаг, но лишь для того, чтобы поднять свои вещи с земли.        Тёмный не сразу заметил тот свёрток, что теперь находится у мужчины в руках. Промолчав, просто не зная, что сказать, Николай осмотрелся. Это не комната, и не мебель, и не скрипучий пол. То были сучки, ломающиеся под его тяжёлыми шагами, то были мохнатые лапы елей и пронзительный, словно стеной обступивший лунный свет, а вокруг них лишь лес, и ничего больше. И никого больше. Здесь только он и Гуро.        Делая шаг вперед, Тёмный достал из кармана платок и разжал деревянные от усилий, с которыми сжимали ценный подарок, пальцы. Яков вздрогнул.        — Кто ты? — снова повторил вопрос мужчина, нехотя приблизившись к Всаднику. — Шестое чувство, кое ошибается со мной редко, говорит, что тебе можно доверять… — Сердце Коленьки сжалось, а глаза защипало от слёз. Все, что он хотел сейчас, это чтобы Яша его узнал. Хотя бы узнал и дал ему какой-то знак.        Яков почувствовал, верно, что-то, потому что его взгляд стал внимательно изучать лицо, скрытое под капюшоном, словно силясь разглядеть подсказку. Он потребовал:        — Назови имя.        Николай попробовал что-то произнести, как вдруг…       … он открыл глаза.        Бинх смотрел на него странно и дико, загнанным зверем, почему-то прижатый к стене.        — Не делайте так больше при мне, — попросил он, приходя в себя. — Ваша тьма выходит за пределы тела, заключая в ловушку всё, что находится рядом.        — Я видел его… — проигнорировав слова друга, произнёс писатель.        — Видели? — немец отступил на шаг от стены, но не больше. Поправил дрожащими руками платок на шее. — Он что-то сказал? Или Вы просто стояли столбом, не в силах дознаться, где же он сейчас?        Слова Бинха были несколько резки от раздражения той ситуацией, когда Тёмный перебрал с силами, но все же справедливы.        — Я ничего сказать не мог. И, видимо, явился ему в облике Всадника. Он не узнал меня, — Николай горько усмехнулся, отводя взгляд, и едва сдерживаясь, чтобы не сорвать свою злость и досаду на спинке стула, что с силой сжал... Сжав и платок. Он вспомнил и бережно разгладил на ладони кусочек ткани, сложил и упрятал в укромное место, задумчиво продолжая говорить. — Но я так и не понял, что это было. Его настоящее место пребывания или просто сон, подсказка, воспоминание? Я попробую ещё раз.        — Но позже, — перебил его Бинх, — Вам лучше отдохнуть.        — Вы правы, — Гоголь только сейчас почувствовал, как много сил отняло у него это странное путешествие на границе сна и яви. Как тяжело было бежать, продираясь сквозь медный сумрак, как тяжелы были доспехи и личина Всадника, как тяжело было увидеть Яшу там и... не обнять. Даже не прикоснуться к нему. Не быть узнанным любимым.        Опустошенный и задумчивый, он встал и, чуть покачиваясь, побрёл к себе.        Немец вздохнул, провожая его тяжёлую походку взглядом. Не решаясь приблизиться и сказать что-либо. Ему было невдомёк, что пережил товарищ за то короткое мгновение, которое провёл его дух вдали отсюда. Он лишь искренне надеялся на скорое окончание мучений его дорогого и несчастливого друга.