мой сосед (в которого я влюблен) вампир

Ссора началась из-за абсолютно идиотской вещи. Что, по мнению Чимина, делало её ещё хуже. Потому что нормальные люди хотя бы ругаются из-за чего-то серьёзного. Измен. Денег. Разбитых сердец. А не потому, что бессмертный вампир с идеальной осанкой тронул его ноутбук. Но к вечеру Чимин был уже настолько уставшим, что его нервная система держалась буквально на энергетике, злости и силе привычки. Смена была отвратительной. Один клиент отменился за десять минут до съёмки. Второй привёл ребёнка, который за сорок минут успел: облизать зеркало; спрятать объектив штатного фотографа; назвать Чимина «дядей». Последнее особенно ранило. Поэтому домой он возвращался уже в том состоянии, когда любой раздражитель ощущается как личное оскорбление от вселенной. Ключ провернулся в замке резко. Чимин ввалился в квартиру, пнул кроссовки куда-то в сторону и устало провёл ладонью по лицу. Тихо. Пахло кофе. И чем-то сладким — кажется, тем печеньем, которое Чонгук покупал последние дни. Где-то в глубине квартиры негромко работал телевизор. Не сериал даже. Какие-то новости. На секунду Чимин автоматически расслабился. А потом увидел свой ноутбук. Чонгук сидел в гостиной на диване, закинув ногу на ногу, и что-то читал с экрана. В мягком свете лампы он выглядел слишком спокойно для человека, который буквально только что подписал себе смертный приговор. Чимин остановился посреди комнаты. Медленно. Очень медленно. — Это мой ноутбук? Чонгук поднял взгляд и сразу понял. Это было видно по тому, как едва заметно изменилось выражение его лица. Не вина даже. Скорее готовность к чужому раздражению. Что почему-то выбесило ещё сильнее. — Батарея почти разрядилась, — спокойно сказал он. — Я поставил его на зарядку. Чимин коротко рассмеялся. Тем неприятным смехом, который обычно предшествует уголовному делу. — Как заботливо. Чонгук закрыл ноутбук. Аккуратно, без резких движений. — Я написал тебе. — Через три часа после того, как залез в него. — Я не залезал. — О, прости. Незаконно проник в воздушное пространство моего компьютера. Чонгук молчал несколько секунд, не спорил, не закатывал глаза. И это раздражало почти физически. — Ты устал, — сказал он наконец. Не вопрос. Констатация. И вот тут Чимин вспыхнул окончательно. Потому что это прозвучало слишком спокойно. Слишком понимающе. Будто Чонгук уже заранее всё простил ему. Будто смотрел на него как на ребёнка с истерикой. — Не надо говорить со мной так. — Как. — Вот так. Чонгук слегка нахмурился. — Я не понимаю. — Именно. Ты всё время делаешь это своё лицо… — Моё лицо? — Да, это. Спокойное. Как будто ты выше всего этого. На секунду что-то мелькнуло в глазах Чонгука. Что-то холодное. Очень коротко, но Чимин заметил. — Я не говорил ничего подобного, — тихо ответил Чонгук. — Тебе и не надо. У тебя всё на лице написано. — Ты сейчас злишься не из-за ноутбука. — Не начинай анализировать меня как древний терапевт. — Тогда объясни. И вот тут Чимин понял, что не может. Потому что настоящая проблема была не в ноутбуке. А в том, что квартира переставала быть только его. В том, что Чонгук слишком естественно вписался в его жизнь. Слишком тихо, слишком правильно. Чимин уже привык слышать чужие шаги ночью. Привык к кружке на кухонной столешнице. К низкому голосу из другой комнаты. К тому, что дома его кто-то ждёт. И это было страшно. Потому что раньше никто не оставался надолго. А люди, которые становились важными, обычно потом делали больно. Поэтому злиться было проще. — Просто не трогай мои вещи без спроса, ладно? Тишина. Чонгук смотрел на него несколько секунд так внимательно, что Чимину захотелось отвернуться первым, но он упрямо остался стоять. Тогда Чонгук очень медленно кивнул. — Хорошо. И вот это спокойствие наконец ударило по-настоящему. Потому что под ним впервые чувствовалось что-то другое. Не злость. Не обида. Разочарование. Тихое. Сдержанное. Почти усталое. Как будто Чонгук внезапно отступил на шаг назад. И это почему-то разозлило Чимина ещё сильнее. — И не заходи в мою комнату, — резко добавил он. — Даже если дверь открыта. После этих слов в квартире стало так тихо, что Чимин услышал гул холодильника на кухне. Чонгук замер. Совсем. Только пальцы чуть сильнее сжались на крышке ноутбука. Потом он поднял взгляд. И впервые за всё время его лицо стало абсолютно нечитаемым. Пустым почти. — Понял, — сказал он. Безэмоционально. От этого у Чимина внутри что-то неприятно дёрнулось. Но отступать было уже поздно. — Отлично. Он схватил телефон со стола слишком резко. Тот чуть не выскользнул из рук. Раздражение теперь бурлило уже просто потому, что ему было стыдно. А Чимин ненавидел чувствовать стыд. — Чимин, — вдруг тихо сказал Чонгук. И, господи, лучше бы не говорил. Потому что голос у него был слишком спокойный. Слишком ровный. Как будто он уже закрылся. — Что. Пауза. Очень короткая. — Я не хотел тебя расстроить. И это было всё. Никаких оправданий, никакой защиты. Только эта дурацкая искренность. Чимин почувствовал почти детское желание сделать ещё больнее просто потому, что ему самому было плохо. Ужасное чувство. Очень человеческое. — Ну поздравляю, получилось. Он сразу пожалел об этом. Сразу. Но слова уже повисли в воздухе. Чонгук отвёл взгляд первым. Очень медленно. И именно это добило. Не злость. Не спор. А это тихое отступление назад. Будто между ними вдруг снова появилась дистанция, которой уже давно не было. — Ясно, — сказал Чонгук. Тихо. Чимин резко развернулся и ушёл в комнату. Дверь захлопнулась громче, чем он собирался. Сердце колотилось где-то в горле. — Прекрасно, — зло пробормотал он, стягивая худи через голову. — Просто великолепно. Человек года. Он сел на кровать, потом тут же встал. Прошёлся по комнате. Снова сел. Злость никуда не уходила, потому что теперь смешалась с виной. Самая отвратительная комбинация. За стеной было тихо. Никаких шагов, никакого телевизора, никакого стука клавиш. Это почему-то нервировало сильнее любого скандала. Прошло минут двадцать. Потом сорок. Потом, кажется, больше часа, он не считал, на самом деле. Чимин листал телефон, не видя экран. Пытался смотреть видео. Не понимал ни слова. Несколько раз почти вышел из комнаты — и каждый раз оставался. Потому что гордость — отвратительная вещь. В какой-то момент квартира показалась слишком пустой. Неправильно пустой. Чимин резко выдохнул, откинул телефон и наконец подошёл к двери. Рука на ручке задержалась на секунду. Потом он открыл дверь и замер. Чонгук сидел на полу в коридоре рядом со стеной. Не в телефоне. Не за ноутбуком. Просто сидел. Одна нога согнута, руки спокойно лежат поверх колена, голова чуть откинута назад к стене. Будто он ждал. Свет из кухни едва доставал до коридора, оставляя лицо Чонгука наполовину в тени. Но даже так Чимин увидел, насколько тот был неподвижен. И насколько далёким сейчас выглядел. У Чимина неприятно сжалось внутри. — Ты… что делаешь? Чонгук поднял взгляд. Спокойно. Слишком спокойно. — Жду. — Чего? Пауза. — Пока ты перестанешь злиться. И вот тогда Чимин впервые почувствовал себя действительно ужасно. У Чимина внутри всё неприятно провалилось вниз. Сразу. Резко. Такое чувство бывает, когда слышишь собственный голос в записи и внезапно понимаешь, каким отвратительным был весь разговор со стороны. Чонгук всё ещё сидел на полу у стены. Спокойный. Тихий. Слишком терпеливый для человека, которого только что фактически выставили за дверь. И самое ужасное — он даже не выглядел обиженным. Только… отдалившимся. Будто снова тщательно выстроил между ними безопасное расстояние. Чимин ненавидел это расстояние уже через три секунды. — Ты серьёзно всё это время сидел здесь? — тихо спросил он. — Да. — Несколько часов? — Ты сказал не заходить. Господи. Вот так просто. Без упрёка, без попытки вызвать жалость, просто факт. И от этого становилось только хуже. Чимин медленно провёл ладонью по лицу. Потом ещё раз. Будто это могло стереть последние два часа его поведения. — Чонгук… Тот поднял взгляд. И Чимин внезапно понял, насколько усталым он выглядит. Не физически. Глубже. Как человек, который слишком привык быть осторожным рядом с другими. Это ударило неожиданно сильно. Потому что Чимин вдруг очень ясно представил: сто семьдесят шесть лет. Сто семьдесят шесть лет чужих дверей. Чужих границ. Чужого страха. Чужого «не заходи». И он только что добавил себя в этот список. — Я не это имел в виду, — выдохнул Чимин. — Я знаю. — Нет, не знаешь, потому что я наговорил какой-то херни. Чонгук ничего не ответил. Только смотрел. Спокойно. И именно это окончательно добило. Чимин почувствовал, как горло неприятно сжимается от стыда. Он редко извинялся нормально. Обычно шутил, уходил в сарказм, переводил всё в ерунду. Но сейчас почему-то не получалось. Потому что это было по-настоящему. Он медленно сполз по дверному косяку вниз и сел на пол напротив Чонгука. Холодный паркет неприятно чувствовался через домашние штаны. Между ними оставалось меньше метра. И тишина. Не злая уже. Тяжёлая. Чимин уставился в пол. — Я просто… — он нервно усмехнулся без веселья. — Иногда начинаю психовать, когда привыкаю к людям. Тишина. Потом очень тихое: — Почему? Чимин пожал плечами. Слишком быстро. — Доверяю? Не знаю. Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Он тут же нахмурился. Ненавидел такие моменты, когда случайно говоришь что-то настоящее. Чонгук смотрел на него долго. Очень внимательно. Но, к счастью, не начал копаться глубже. Не стал задавать вопросы. И за это Чимин был почти благодарен. Вместо этого Чонгук тихо сказал: — Я не злюсь на тебя. И вот это оказалось последней каплей, глаза начали неприятно щипать из-за слёз, которые он сдерживает. Потому что Чимин, кажется, хотел бы, чтобы злился. Так было бы проще. Проще вынести, проще оправдаться. А вместо этого перед ним сидел человек, который несколько часов ждал под дверью только потому, что ему сказали не входить. Чимин резко отвёл взгляд. Сердце колотилось как ненормальное. И прежде чем мозг успел вмешаться, он быстро встал и тихо спросил: — Ты можешь меня обнять? Тишина. Абсолютная. Чимин тут же захотел умереть. Потому что, господи боже, что он вообще только что сказал. Он уже открыл рот, чтобы немедленно забрать слова обратно, превратить всё в шутку, сбежать в комнату и никогда больше не смотреть людям в глаза. Но Чонгук очень тихо спросил: — Ты уверен? И это почему-то стало хуже всего. Не потому что странно. А потому что он спрашивал серьёзно. Будто это действительно важно. Будто разрешение что-то значило. Чимин медленно кивнул. — Да. Несколько секунд ничего не происходило. Потом Чонгук поднялся с пола. Медленно. Осторожно. Как человек, приближающийся к чему-то хрупкому. И Чимин внезапно занервничал так сильно, что у него похолодели ладони. Это же просто объятие. Просто. Но почему тогда ощущение такое, будто сейчас произойдёт что-то огромное? Чонгук остановился совсем близко. — Иди сюда, — тихо сказал он. И Чимин сломался окончательно. Он почти сразу уткнулся лбом ему в плечо, вцепившись пальцами в ткань чужой футболки сильнее, чем собирался. Тело среагировало быстрее мыслей — будто само решило, что рядом с этим человеком наконец можно перестать держаться. Чонгук обнял его не сразу. На секунду замер. Будто проверяя, не передумал ли Чимин. А потом руки осторожно легли ему на спину. Обжигающе холодные. Тяжёлые. Надёжные. И вот тогда Чимин понял, насколько был вымотан. Не за день. Гораздо дольше. Он медленно выдохнул куда-то в плечо Чонгука, чувствуя, как внутри впервые за вечер становится тихо. Чонгук пах дождём, кофе и чем-то ночным, холодным, уже до невозможности знакомым. Сердце всё ещё колотилось слишком быстро. Но теперь — совсем по другой причине. — Прости, — глухо пробормотал Чимин ему в футболку. Руки на его спине едва заметно сжались сильнее. — Всё хорошо. — Нет. Я вёл себя как идиот. — Немного. Чимин фыркнул ему в плечо, слегка ударяя его в бок. — Ненавижу тебя. — Нет. И, господи. Это прозвучало так мягко, что у Чимина внутри снова всё перевернулось.