мой сосед (в которого я влюблен) вампир

— Ты стал слишком тихим, — пробормотал Чимин ему в плечо. Чонгук лениво перебирал пальцами ткань его футболки где-то у талии. Очень медленно. Так, будто сам до конца не осознавал, что делает. — Это говорит человек, который пять минут назад чуть не устроил эмоциональный коллапс из-за поцелуя. — Не меняй тему. Тихий смешок едва ощутимо дрогнул у Чимина под щекой. Потом снова наступила тишина, но уже другая, не тяжёлая и не неловкая. Скорее та, в которой оба слишком много думают. За окном продолжал шуметь дождь. Свет гирлянды мягко расплывался по стенам комнаты, превращая всё вокруг в что-то слишком уютное для разговора, который внезапно начал подниматься где-то под рёбрами у Чимина. Он сам не понял, почему сказал это вслух. Наверное, потому что ночь была слишком честной. — А что потом? Чонгук слегка пошевелился. — Потом? — Ну… — Чимин неопределённо повёл плечом. — Вот это всё. Мы. Что с этим обычно делают? Уголок губ Чонгука дрогнул. — Обычно? — Не придирайся к словам, я и так уязвим. — Очень страшное зрелище. Чимин пихнул его локтем в бок, но не сильно, и снова стало тихо. На этот раз дольше. Чонгук больше не улыбался. Он смотрел куда-то мимо гирлянды, в полумрак комнаты, и выражение его лица вдруг стало странно задумчивым. Старым. Не внешне — в глазах. Чимин почувствовал это мгновенно. — Эй, — тише позвал он. — Ты куда ушёл? Чонгук медленно моргнул и ответил не сразу. — Я давно не думал о «потом». У Чимина внутри что-то неприятно сжалось. — Из-за… ну. Всего этого бессмертного вампирского вайба? — Отчасти. Чонгук тихо выдохнул и перевёл взгляд обратно на него. Очень спокойный, прямой. — Люди обычно не остаются надолго рядом со мной, Чимин. И вот тут не было ни жалости к себе, ни драмы. Только факт. Это почему-то ударило сильнее. Чимин смотрел на него несколько секунд, пытаясь уложить в голове одну простую мысль: Чонгук пережил почти два века. Два века людей, квартир, городов, разговоров, привязанностей. И, возможно, привык к тому, что всё заканчивается. Господи, вот же блять. — Это сейчас была очень тупая попытка подготовить меня к экзистенциальному кризису? — тихо спросил Чимин. Уголок губ Чонгука едва заметно дёрнулся. — Нет. — Отлично. Потому что она сработала. Чонгук протянул руку и медленно убрал волосы с его лица. Это движение уже начинало становиться опасно привычным. — Я не хочу тебя пугать будущим, — тихо сказал он. — А я не хочу, чтобы ты говорил так, будто уже решил всё за меня. Тишина. Чонгук замер. Чимин сам удивился тому, насколько твёрдо это прозвучало, но отступать было поздно. Он медленно поднялся на локте, оказываясь ближе. — Слушай, я понимаю, что тебе сто семьдесят шесть лет и всё такое, — пробормотал он. — Очень впечатляюще. Поздравляю с налоговыми льготами для древних существ. Чонгук тихо фыркнул, но взгляд не отвёл. — Но ты не можешь вот так смотреть на меня, целовать меня, жить со мной в одной квартире, воровать мои чипсы, а потом делать вид, что я однажды просто… исчезну из твоей жизни, потому что «так обычно бывает». Что-то в лице Чонгука дрогнуло. Очень едва заметно. И Чимин вдруг понял: никто раньше не говорил ему этого. Не вот так, не оставаясь. Сердце болезненно сжалось. — Я не знаю, что будет потом, — честно сказал Чимин уже тише. — Правда не знаю. Это всё вообще звучит как начало очень странной трагедии Netflix. — Согласен. — Но мне кажется… — он нервно усмехнулся и отвёл взгляд на секунду. — Мне кажется, я хочу быть в твоём «потом». Если ты перестанешь вести себя как драматичный бессмертный идиот. Тишина рухнула между ними. Чонгук смотрел на него так неподвижно, что Чимин почти занервничал. — Скажи что-нибудь, — пробормотал он. — Я и так нервничаю. И тогда Чонгук вдруг очень резко притянул его к себе, не больно. Просто слишком быстро для человеческой реакции. Чимин тихо выдохнул от неожиданности, оказываясь буквально вжатым ему в грудь. А потом почувствовал, как Чонгук уткнулся лицом ему в волосы и замер. Господи, он дрожал. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но Чимин почувствовал.

***

Чонгук ненавидел дни рождения. Не демонстративно. Не так, как люди ненавидят понедельники или утренние созвоны. Глубже. Тише. За сто восемьдесят лет дата перестаёт ощущаться праздником. Она становится чем-то вроде зарубок на стене: ещё один год, ещё один город, ещё одни люди, которых пришлось пережить. Но проблема заключалась в том, что последние четыре года Чимин упорно отказывался позволять ему относиться к жизни как к бесконечному кладбищу воспоминаний. И это было крайне неудобно. Особенно сейчас. — Если ты ещё раз скажешь, что тебе «ничего не нужно», я куплю тебе козу. Чонгук медленно перевёл взгляд с дороги на Чимина. — Это угроза? — Это обещание. Снаружи серое английское небо привычно висело низко над холмами. Дождь моросил с самого утра — мелкий, почти прозрачный, превращающий узкие дороги между каменных изгородей в мокрые тёмные ленты. Чимин сидел рядом, поджав одну ногу под себя, и раздражённо листал список покупок в телефоне так, будто тот лично его оскорбил. Чонгук чуть улыбнулся. Четыре года спустя — и Чимин всё ещё выглядел одинаково очаровательно, когда злился из-за бытовых мелочей. Это было нечестно. — Нам не нужна коза, — спокойно сказал Чонгук. — Тебе сто восемьдесят. Ты живёшь в английской деревне. Коза буквально завершит твой образ проклятого бессмертного фермера. — У нас даже нет места для козы. — Значит, ты уже рассматриваешь варианты. Чонгук тихо фыркнул. И вот это всё — это и было его настоящей жизнью теперь. Не кровь, не бессмертие, не бесконечные переезды. А вот это: дождь, узкая машина, пахнущая кофе, Чимин в огромном шарфе, спор о гипотетической козе по дороге в продуктовый. Катастрофически нормальное счастье. Городок был маленьким. Настолько, что если моргнуть на въезде — можно случайно выехать обратно. Пара каменных улиц, почта, аптека, паб, магазин с вывеской, которую, кажется, не обновляли лет тридцать. Чимин обожал его. — Ты буквально дружишь с продавщицей сыра, — сказал Чонгук, толкая тележку между рядами. — Потому что она уважает меня как личность. — Она даёт тебе скидку за то, что ты азиат и «очень вежливо произносишь бри». — Завидуй молча. Снаружи тянулись мокрые поля, каменные изгороди и редкие дома с дымом из труб. Небо было низким и серым, но Чимин почему-то выглядел в таком пейзаже удивительно правильно. Будто всегда должен был жить где-то среди дождя, старых домов и бесконечных кружек кофе. — Нам нужны макароны, — заявил он. — У нас дома пять пачек. — Это стратегический запас. — Ты говоришь как человек, переживший войну. — Я пережил ремонт кухни с тобой. Это страшнее. Чонгук усмехнулся, сворачивая на узкую улицу маленького городка. Магазин был крошечным: старые деревянные полки, запах свежего хлеба, радио, тихо играющее где-то у кассы. За окном всё ещё шёл дождь, размывая улицу серыми пятнами. Чимин остановился возле полки с пастой. Продавщица сыра действительно знала Чимина по имени, и Чонгук до сих пор считал это крайне подозрительным. — О, вы сегодня с мужем? — радостно сказала она. Чимин подавился воздухом. Чонгук абсолютно спокойно ответил: — К сожалению, да. — Чонгук! — Что? Я поддерживаю местный бизнес. Чимин швырнул в тележку пачку спагетти с такой силой, будто хотел убить ими обоих, но уши у него всё равно покраснели. Чонгук заметил. Конечно заметил. И сердце привычно сделало это невозможное, совершенно неуместное мягкое движение внутри грудной клетки. Иногда его до сих пор пугало, насколько сильно он любит этого человека. Именно в такие моменты растекался лужей особенно сильно. Не во время поцелуев, не ночью, не в постели. А вот так. Посреди маленького магазина в дождливой английской дыре. Когда Чимин спорил с ним из-за макарон так серьёзно, будто от этого зависела судьба человечества. Когда поправлял ему шарф на улице, ворча, что «бессмертие не защищает от простуды, идиот». Когда автоматически покупал его любимый чай. Когда вечером засыпал у него на плече во время документалок. Чонгук никогда не думал, что сможет снова привыкнуть к кому-то настолько. Это пугало. И одновременно было самым драгоценным, что у него когда-либо появлялось. — Ты опять завис, — сказал Чимин. Чонгук моргнул. — М-м? — Ты смотришь на меня уже секунд тридцать. — Это незаконно? — Это нервирует. — Врунишка. — И я тебя люблю. Чимин фыркнул и отвернулся к полкам с вином, пряча улыбку. Спустя четыре года он всё ещё краснел, совсем немного, кончиками ушей. Но Чонгук замечал каждый раз. И каждый раз внутри что-то мягко переворачивалось. Дом стоял чуть дальше деревни, на склоне холма. Старый. Каменный. С вечно скрипящей лестницей и окнами, по которым дождь барабанил почти круглый год. Чимин сначала называл его «домом из хоррора про викторианских призраков». Потом перевёз туда свои вещи. Потом — растения. Потом — себя окончательно. Внутри пахло кофе, деревом и чем-то сладким — Чимин утром испёк пирог и теперь отказывался признавать, что слегка его сжёг. — Он не сгорел, — раздражённо сказал он, снимая куртку. — У него карамелизированная поверхность. — Чимин. — Заткнись. Чонгук тихо рассмеялся, проходя на кухню. Тёплый свет ламп отражался в окнах золотистыми пятнами. На подоконнике стояли банки со специями, которые Чимин упорно подписывал, хотя Чонгук и так всё различал по запаху. На холодильнике висел список продуктов вперемешку с какими-то дурацкими магнитами, которые Чимин таскал из поездок. Дом выглядел обжитым, любимым. И иногда Чонгук до сих пор не мог поверить, что всё это настоящее. Он поставил пакеты на стол и замер, почувствовав руки Чимина у себя на талии. Тот молча уткнулся носом ему между лопаток. Просто так. Как делал всегда, когда уставал. Чонгук накрыл его ладони своими. — Ты сегодня слишком задумчивый, — тихо пробормотал Чимин. — Мне сто восемьдесят. — Не драматизируй. Ты выглядишь максимум на «усталый аспирант». Чонгук усмехнулся, но Чимин не отстранился. Наоборот — крепче прижался щекой к его спине. И вот тогда Чонгук понял: он знает этот жест наизусть. Знает, что Чимин так делает, когда волнуется. Сердце сжалось. — Что такое? — тихо спросил он. Чимин помолчал. Слишком долго. Потом всё же отпустил его и отошёл к чайнику. — Ничего. Ложь. Очень плохая. Чонгук наблюдал, как тот суетится по кухне чуть более нервно, чем обычно: слишком резко открывает шкафчики, слишком долго выбирает кружку, слишком старательно избегает взгляда. И внутри медленно начинало расти знакомое напряжение. — Чимин. — М-м? — Ты меня пугаешь. — Тебя буквально невозможно напугать. — Неправда. Ты однажды почти сжёг дом, пытаясь приготовить карамель. — Это был контролируемый эксперимент. Чонгук подошёл ближе и сразу почувствовал: Чимин действительно нервничает. Не раздражённо. Не хаотично. По-настоящему. Он стоял, опираясь ладонями о кухонный стол, и смотрел куда-то в дождь за окном. Тихий. Красивый. До боли знакомый. Чонгук вдруг поймал себя на совершенно ужасной мысли: он не помнит, каким был мир до него. — Эй, — уже мягче позвал он. Чимин медленно выдохнул. А потом сказал: — Мне тридцать два через месяц. И мир словно качнулся. Совсем чуть-чуть, но Чонгуку хватило. Потому что он понял сразу. Конечно понял. Тишина на кухне стала густой. Тяжёлой. За окнами шумел дождь. Тикали часы над плитой. Где-то в гостиной тихо потрескивали дрова в камине. Чимин нервно крутил кольцо на пальце — старую привычку, от которой так и не избавился. — Чимин— — Нет, подожди. — Он сразу поднял руку. — Не начинай сейчас свою драму бессмертного мужчины, я тебя умоляю. Чонгук закрыл рот. И это, кажется, только сильнее выдало его состояние. Чимин коротко нервно усмехнулся и наконец посмотрел на него. Господи. Чонгук выглядел так, будто у него сейчас остановится сердце, если бы оно работало нормально. — Я не боюсь умереть, — тихо сказал Чимин. И вот тут стало по-настоящему страшно. Потому что голос у него был спокойный, не импульсивный, когда он вообще не думает, не романтичный, когда он пытается выпросить еще поцелуй, не отчаянный, осознанный. — Но я боюсь оставить тебя одного. Чонгук резко отвернулся к окну. Слишком быстро. Будто не хотел, чтобы Чимин увидел выражение его лица. Плечи напряжённые. Пальцы сжались на краю стола. — Нет, — тихо сказал он. Чимин замер. — Что? — Нет. Теперь голос Чонгука звучал жёстче. Опаснее. — Даже не думай об этом. — Чонгук— — Ты понятия не имеешь, о чём просишь. Чимин смотрел на него несколько секунд. Потом медленно подошёл ближе. — Вообще-то имею. — Нет. Чонгук наконец повернулся. Боже, боже, боже, Чимин редко видел его таким. Не злым. Испуганным. По-настоящему. — Это не вечный отпуск, Чимин. Это кровь. Голод. Это пережить всех, кого ты знаешь. Это смотреть, как мир меняется, пока ты остаёшься прежним. — Я знаю. — Нет, ты не— — Я жил с тобой четыре года. Тишина. Чимин подошёл совсем близко. Медленно взял его за руку. — Я видел тебя голодным. Видел, как тебя ломает после чужой крови. Видел, как ты неделями не спишь нормально после плохих воспоминаний. Видел, как ты хоронишь людей в своей голове до сих пор. — Голос дрогнул едва заметно. — И всё равно остался. Чонгук смотрел на него так неподвижно, что становилось больно. Чимин нервно улыбнулся уголком губ. — К тому же, ты плакал над документалкой про косаток. После этого я уже ничего не боюсь. У Чонгука вырвался тихий, рваный смешок. И почти сразу исчез, потому что глаза у него были совершенно невыносимые сейчас. Чимин медленно переплёл их пальцы. — Я не прошу тебя решать прямо сейчас, — тихо сказал он. — Но я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Он сделал вдох. И впервые за все эти годы не попытался спрятаться за шуткой. — Я хочу остаться с тобой, Чонгук. Тишина рухнула между ними, дождь за окнами стал сильнее. И Чонгук вдруг очень резко притянул его к себе. Так быстро, что Чимин только тихо выдохнул от неожиданности, оказываясь прижатым к его груди. А потом почувствовал, как Чонгук уткнулся лицом ему в волосы.

***

После ужина на следующий день Чимин начал вести себя подозрительно, снова, конечно же. Не настолько подозрительно, чтобы Чонгук сразу решил: «о, он явно что-то задумал». Скорее… нервно. Суетливо. Как человек, который пытается выглядеть естественно и поэтому становится максимально неестественным существом в радиусе километра. Он слишком долго возился на кухне. Три раза проверил духовку, хотя пирог уже давно стоял на столе. Потом зачем-то начал протирать идеально чистую столешницу. Чонгук наблюдал за этим из гостиной, устроившись в кресле с книгой, и чувствовал, как внутри медленно растёт подозрение. За окнами шумел дождь. Дом тихо потрескивал от ветра, лампы заливали комнату тёплым янтарным светом. Чимин ходил по кухне в огромном сером свитере и тёмных домашних штанах, периодически кусая внутреннюю сторону щеки — привычка, которая появлялась у него только когда он нервничал по-настоящему. Очень плохой знак. Особенно у человека, который однажды спокойно спорил с пьяным туристом в два часа ночи из-за того, что тот «не уважает искусство чёрно-белой фотографии». — Ты сейчас прожжёшь в полу дыру, — наконец сказал Чонгук, когда Чимин в четвёртый раз прошёл мимо гостиной. — Я хожу. — Ты тревожно мигрируешь. — Замолчи. Чонгук тихо усмехнулся. И вот тогда Чимин резко остановился посреди комнаты, будто наконец принял какое-то внутреннее решение. — Ладно. Хорошо. На. Он почти швырнул маленькую тёмную коробку Чонгуку в руки. Тот автоматически поймал её и удивлённо поднял взгляд. Чимин тут же отвернулся к окну. О, господи. Теперь всё стало ещё подозрительнее. — Только не делай лицо, будто я подарил тебе налоговую декларацию, — раздражённо пробормотал Чимин. Чонгук медленно опустил взгляд на коробку. Небольшая. Матовая. Слишком аккуратно перевязанная чёрной лентой. Он почему-то вдруг почувствовал странное напряжение под рёбрами. Как перед чем-то важным. — Ты сказал, что не хотел ничего на день рождения, — буркнул Чимин, всё ещё не глядя на него. — Я и не хотел. — Да, но ты ещё говорил, что «человечество обречено», а потом плакал над видео с пандой. Чонгук невозмутимо откинулся на спинку кресла. — Это была очень грустная панда. Чимин закатил глаза так сильно, что почти слышно было. — Открывай уже. И вот тут всё действительно замедляется, потому что Чонгук открывает коробку — и мир будто на секунду становится тише. Дождь за окнами. Потрескивание камина. Тиканье старых часов на кухне. Всё отходит куда-то далеко. Внутри лежит кольцо. Простое. Без камней. Без вычурности. Тёмное серебро с чуть матовой поверхностью. Очень чиминовское. Сдержанное. Красивое. Настоящее. Чонгук осторожно берёт его в руки. И почти сразу замечает гравировку внутри. Дата. Не сегодняшний день. Тот вечер в ванной. Первый поцелуй. Мятная паста. Пена для бритья. Дрожащие пальцы Чимина у него на футболке. Тихий нервный смех между поцелуями. У Чонгука внутри что-то резко, болезненно сжимается. Так сильно, что становится трудно сделать вдох. Он сидит неподвижно несколько секунд. Слишком долго. И Чимин, конечно, начинает паниковать. — Если тебе не нравится, я выброшусь в болото. Голос у него уже звучит подозрительно быстро. Нервно. Чонгук медленно поднимает взгляд. — Замолчи. Тихо. Очень тихо. И это мгновенно заставляет Чимина напрячься ещё сильнее. Потому что Чонгук сейчас выглядит… слишком живым. Слишком открытым. Будто все чувства, которые он обычно держит глубоко под кожей, внезапно оказались прямо на поверхности. Чимин сразу понимает: о нет. Сейчас будет что-то эмоциональное. Катастрофа. — Не смотри так. — Как? — хрипло спрашивает Чонгук. — Как будто сейчас расплачешься и испортишь мне психику. Уголок губ Чонгука едва заметно дёргается вверх. Почти улыбка, но глаза остаются совершенно невозможными. Тёплыми. Ошеломлёнными. Такими живыми, что у Чимина внутри моментально всё начинает плавиться. Господи. Он ненавидел, когда Чонгук смотрел на него вот так. Будто Чимин сделал что-то огромное, хотя сам просто… любил его. Чонгук опускает взгляд обратно к кольцу. Очень осторожно проводит большим пальцем по металлу. Будто боится повредить. А потом медленно надевает его. На безымянный палец. И у Чимина буквально сбивается дыхание. Потому что это выглядит неправильно красиво. Не как украшение. Как что-то гораздо серьёзнее. Будто кольцо всегда должно было быть именно там. На его руке. В этом доме. В этой жизни. Слишком правильно. Чимин чувствует, как сердце начинает колотиться где-то в горле. И именно в этот момент его взгляд падает на металл. Серебро. О. О нет. Он резко выпрямляется. — Подожди. Чонгук медленно поднимает глаза. — Это же серебро. Тишина. — Да, — спокойно отвечает он. — Чон Чонгук. — М-м? — Ты буквально вампир. Уголок губ Чонгука дёргается снова. — Очень наблюдательно с твоей стороны. — Почему ты ничего не сказал?! Чимин тут же хватает его за руку. И только тогда чувствует это. Кожа под кольцом горячее обычного. Не сильно. Не опасно. Но достаточно, чтобы понять: металл медленно обжигает. У Чимина внутри всё мгновенно падает куда-то вниз. — Сними его. Чонгук смотрит на него долго. Очень спокойно. Очень внимательно. А потом тихо говорит: — Не хочу. И всё. Конец. Потому что Чимин моментально понимает: тот терпит боль ради него так естественно, будто вообще не считает это жертвой. Сердце болезненно сжимается. — Ты идиот, — тихо выдыхает он. — Мне говорили. — Нет, серьёзно. У тебя мозг умер раньше остального организма? Чонгук тихо смеётся, но пальцы у него всё равно едва заметно подрагивают под рукой Чимина. И это ломает окончательно. Потому что внезапно кольцо перестаёт быть просто подарком. Теперь это: выбор, обещание, что-то почти пугающе настоящее. Чимин медленно проводит большим пальцем по кольцу. По чужим костяшкам. По прохладной коже. И чувствует, как внутри всё становится невозможным мягким. — Я куплю другое, — бормочет он. — Нормальное. Не самоубийственное. — Мне нравится это. — Оно тебя буквально жжёт. — Не настолько сильно, насколько ты сейчас драматизируешь. — Я сейчас укушу тебя сам. И Чонгук снова смотрит на него этим взглядом. Тёплым. Тихим. Совершенно невыносимым. А потом медленно подносит руку Чимина к губам и целует костяшки пальцев. Прямо рядом с кольцом. — Это первый подарок, который кто-то выбирал для меня, — тихо говорит он. У Чимина внутри всё обрывается. Потому что, господи. Сто восемьдесят лет. И никто до него не выбирал для Чонгука что-то с такой любовью. Чимин умер эмоционально прямо на месте. Он резко отвернулся к окну. — Ненавижу тебя. — Нет. — Господи, заткнись. Но голос уже дрожал.

***

Дождь шумит где-то за окнами, но Чимин уже почти перестаёт его слышать, потому что Чонгук целует его так, будто не может остановиться. Медленно сначала, почти осторожно. Чимин сидит у Чонгука на коленях прямо посреди смятой постели, в растянутой футболке, которая давно съехала с плеча, и чувствует, как чужие руки скользят по его спине — медленно, жадно, будто Чонгук до сих пор не привык, что ему вообще можно вот так трогать его. Господи. После четырёх лет — всё ещё так. Чонгук целует его глубже, ладонь ложится под поясницу, притягивая ближе, и Чимин тихо выдыхает ему в губы, потому что это невозможно выдерживать спокойно. От Чонгука пахнет вином, дождём и чем-то холодным, ночным, абсолютно его. Чимин запускает пальцы ему в волосы. — Ты сегодня слишком красивый, — шепчет он между поцелуями. Чонгук тихо смеётся ему прямо в рот. И вот этот звук — низкий, сбитый, почти голодный — моментально проходится горячими мурашками по всему телу. — Это нечестный приём, — бормочет Чонгук. — Что именно? — Смотреть на меня так, будто ты меня любишь. Чимин замирает буквально на секунду, потом медленно касается его лица обеими руками. — Но я люблю. И всё, после этого у Чонгука окончательно срывает тормоза, не грубо и резко. Он целует Чимина так, будто тот — единственное живое существо в мире, и Чимин чувствует, как от этого внутри становится почти больно. Чужие руки скользят под футболку. Холодные пальцы по горячей коже. Сбитое дыхание. Тихие поцелуи вдоль шеи. И именно тогда Чонгук вдруг замирает. Всего на секунду, но Чимин чувствует, потому что дыхание у него моментально меняется. Становится глубже. Тяжелее. Чонгук прижимается лбом к его шее и очень тихо выдыхает: — Блять… Чимин чувствует, как сердце начинает колотиться быстрее, не от страха, а от понимания. Он медленно гладит Чонгука по затылку. — Эй. Тот качает головой, будто пытается прийти в себя, но не отстраняется, наоборот, только сильнее сжимает пальцы у него на талии. И Чимин чувствует это почти физически — как тяжело Чонгуку держать контроль сейчас. — Посмотри на меня, — тихо говорит Чимин. Чонгук поднимает взгляд. И всё внутри моментально переворачивается. Потому что в его глазах сейчас столько чувств, что от них буквально невозможно дышать. Желание.Страх. Любовь. Голод. Нежность. Всё сразу. — Ты больше не будешь таким горячим, — хрипло говорит Чонгук. И вот это — заставляет перестать дышать Чимина окончательно. Потому что тот говорит не о сексе. Не о теле. О человеческом тепле. О сердце под кожей. О пульсе. О жизни. Как будто уже заранее скучает по нему живому. Чимин чувствует, как внутри болезненно сжимается что-то нежное. И вместо страха вдруг только одно желание: быть ближе. Ещё ближе. Он медленно притягивает Чонгука обратно к себе, касается губами его виска и шепчет: — Тогда запоминай. Чонгук перешагивает самого себя. Чимин чувствует это сразу — в том, как резко тот выдыхает, как сильнее сжимает пальцы на его талии, как на секунду буквально вжимается лбом ему в плечо. А потом — поцелуй в шею, горячее дыхание, острые клыки по коже. Боль вспыхивает резко. Коротко. Ярко. Но почти сразу смешивается с чем-то другим: с жаром, с адреналином, с тем, как Чонгук мгновенно притягивает его ближе. Крепко. Почти отчаянно. Будто одновременно причиняет боль и пытается защитить от неё. Чимин резко выдыхает ему в волосы, пальцы сильнее цепляются за плечи Чонгука. Колени подкашиваются. Не от боли даже. От близости. От того, насколько это всё — не про кровь. А про доверие. Про любовь настолько огромную, что она становится страшной. Чонгук держит его так, будто Чимин — самое драгоценное, что когда-либо попадало ему в руки. И, господи. Наверное, так и есть. И целует его сам. А дальше — дыхание, дрожащие пальцы, поцелуи по шее, горячая кожа, тихий сорванный вдох Чонгука. И когда клыки наконец касаются кожи снова — это ощущается почти как продолжение поцелуя. Чимин не сразу понимает, что стоит на ногах только потому, что его держат, Чонгук не отпускает. Руки всё ещё на его талии. Будто боится, что если отпустит — всё исчезнет. Чимин медленно поднимает взгляд, Чонгук выглядит… не как кто-то, кто только что «сделал это». А как кто-то, кто только что выжил. Губы приоткрыты, кровь размазана на его губах и вокруг, дыхание сбито. Взгляд тёмный, расфокусированный. И в нём — то самое редкое состояние, которое у него почти невозможно увидеть: потерянность. Он моргает. Слишком медленно. — Чимин… — тихо, почти жалостливо, будто ещё немного и он не выдержит смесь эмоций, которая на него обрушилась. Чимин вдруг почти смеётся — нервно, коротко, глухо, прямо ему в шею, где ещё всё слишком живое. — Ты сейчас выглядишь так, будто это я тебя укусил, — шепчет он. Чонгук не отвечает сразу. Только прижимает его ближе. Сильнее, словно проверяет, точно ли Чимин всё ещё рядом с ним. Так, что между ними вообще не остаётся воздуха. — Почти, — наконец выдыхает он. И в этом «почти» нет ни шутки, ни привычной самоуверенности. Только правда. Чимин закрывает глаза, голова немного кружится то ли от перевозбуждения, то ли от того, как сильно горит у него место укуса. Пальцы медленно разжимаются на его плечах — уже не от напряжения, а от усталости. От странного, глубокого спокойствия, которое приходит слишком поздно и накрывает с головой. Дождь за окном всё ещё идёт. Где-то в доме скрипит дерево. Мир не изменился. Но внутри — да. Чонгук осторожно касается губами его виска. Очень тихо. Почти невесомо. Как будто проверяет, что он всё ещё здесь. И Чимин, не открывая глаз, отвечает тем же — ладонью на его спине, между лопаток, туда, где когда-то билось сердце. — Ты дышишь слишком громко, — бормочет он. Чонгук тихо усмехается. — Ты тоже. И впервые за весь вечер это звучит почти нормально. Как будто ничего невозможного только что не произошло. Как будто это — и есть их «нормально».