Секретный сад Фридриха Эботта (Flowerfell)

Они снова и снова покидали её через эти двери. Они сбегали. Обещали, что будут в порядке. Или прорвались силой. Не важно, как они ушли, к чему стремились и зачем — их всех убили. Он убил. С тех пор как Азгор обвинил несчастное дитя в измене и в убийстве Азриэля, дверь, отделяющую Подземелье от Руин, можно открыть только наружу. И человеческие дети — глупые, наивные — стоят пред ней. Каждый из них. Здесь, в этой самой комнате, на этом самом месте, где стоит она. Хранительница Ториэль. Она и эта дверь — их участь, долг, их смысл существования — беречь Руины, защищать, укрыть от остального мира, от его жестокости, бессмысленной и кровожадной… От разрастающихся ран безумия, что отравляют и уродуют сердца. Так в чём они ошиблись? Ториэль смотрит со всей ненавистью и отчаянием. Смотрит и видит хладные глаза детоубийцы, жёлтые как у неё самой. За этой дверью Подземелье, внешний мир и Азгор. За этой дверью только смерть. Вот почему она закрыта. Вот почему она должна быть заперта. Старая дверь безмолвно возвышается над Ториэль. Одна из них должна исчезнуть навсегда. Эта дверь открывается только наружу. В комнате наверху спокойно спит безвинное, несчастное дитя. О ней ни капли не заботились и ничему не научили. Но, может быть, однажды… Даже она захочет убежать. Ториэль больше не способна драться, ей не под силу удержать дитя. Решение простое и единственное. Тук, тук. Когти тихо стучат, попадая на редкие камни. Ториэль встала ровно по центру пещеры. Она сделает это. Нет выбора. Дверь украшена сизым узором из нежного инея. Тук, тук. Это мерещится. Душа дрожит от предвкушения, магическое напряжение щекочет тишину, пространство отзывается беззвучным стуком. Ториэль вытянула руки вверх ладонями, и в воздухе меж ними вспыхнула искра. Она растёт и разгорается, пульсируя, дыша чистым морозом — единственным, что в силах просочится внутрь через дверь. Тук, тук… — Тук-тук! Хэй, меня слышно? Нет. Не слышно ничего. Всего лишь камешек или сквозняк. В ладонях Ториэль пылает мощная атака. Ещё чуть-чуть и она пустит сферу вверх и убежит. Шум взрыва проберётся в дом, ребёнок может испугаться. В ушах шипит, трещит и шепчет магия, каким-то странным образом сливаясь в ненавистный стук. — Тук-тук. — Кто там? Больше не важно. — Дефа. — Дефа кто? — Де-факто это останется загадкой. Сфера темнеет, наполняясь болью, отчаянным стремленьем матери спасти дитя. Ториэль отдаёт ей силы, душу, проблеск надежд, остатки веры в лучшее. Жизнь и решимость. Искренне и без остатка. Искренне… Тук-тук — зовёт израненное сердце. И руки Ториэль под этот стук дрожат. Тук-тук, тук-тук…

***

Сегодня его мягкий голос полон горечи. Знакомой боли, равнодушия в незначащих словах. — Тебя что-то гложет. Ты снова поссорился с братом? Смеётся. Печально и сдавленно, словно бы морщится. — Мы с ним и не мирились, — шепчет, наконец. — Последние лет семь. Я просто… устал немного, всё в порядке. Обманывает. Точно лжёт — слышно так чётко. Чётче кроткого стука в закрытую дверь. «Тук-тук». Неизменное: «Кто там?». Лишь только чуть глуше обычного. — Стук. И он хмурится, это заметно. Так же ясно, как то, что он снова сидит на снегу. Он всё помнит, он помнит все шутки, поэтому… — Ты уже так говорила… Мягкий голос слабеет — с каждым словом он тише, с каждым словом он может умолкнуть совсем. — О, пожалуйста, дай мне закончить! Он сидит на снегу, прислонившись к замёрзшей двери. Неподвижно. Кость и камень не чувствуют холода. Но это ложь. — Ладно… — выдохнул. — Начни сначала. — Тук-тук. — Кто там?.. — Стук. — Какой стук… — Стук сердца моего. Оно стучит в моей груди, зовёт тебя: «тук-тук, тук-тук» и просит оставаться сильным. Обман. Она не ждёт его. Снаружи ничего не держит. — Спасибо, — едва слышное, но тёплое, теплей живой души. — Тук-тук. Не смей ответить! — Кто там? — Мила. — Какая Мила? — Ты чересчур мила со мной. Он улыбается, он точно улыбается. Это нашёптывает дверь — она способна видеть их обоих. Невольная свидетельница этих странных встреч. Этих ошибок. Каждый её ответ — огромная ошибка. Здесь никого нет, некому ответить — Руин нет. Для Подземелья их не существует. Так отчего же сердце плачет столь отчаянно, а руки Ториэль снова дрожат? — Тук-тук! Ей, всё в порядке? Ты слышишь меня? Ты понимаешь, что я говорю? Пусть это прекратится! — Да, я… слышу. Слышу… — Ты в порядке? Звучишь как… Ты… ты ранена? Это был человек?! Он это сделал?! — Я тебя слышу, ха-ха… Я… я понимаю, что ты говоришь. Поэтому… — …Эту чёртову дверь можно как-то открыть?! — …Да послушай!.. Ха… Мне… некого больше просить… Эта дверь всё ещё открывается, пусть и наружу. Не смотря ни на что. — С-сделай… к-кое-что для меня… Я прошу тебя… Прости меня.

***

Мерцающая болью сфера задрожала и погасла. Руки безжизненно обвисли по бокам. Ториэль опустилась на колени и расплакалась. Несколько крупных слёз исчезли в серой шерсти, но вскоре они начали дорожками течь по щекам. Одна оплошность. Любопытство. Один ответ: «Кто там?» — и в жизни за дверьми возник смысл дышать. Пустая, зыбкая надежда. Привязанность к тому, о чём Руины поклялись не вспоминать. Эта невидимая нить сжимает грудь и горло. Ториэль всхлипывает от стыда, но её слабость видит только дверь. Она ведь обещала, что забудет. Что выжжет стук из памяти и больше не придёт. И не пришла. С того самого разговора. Ни разу больше. Он продолжал стучать — она, конечно, слышала. Порою, с промежутками в пару минут или часов. Не трудно угадать: всё это время он сидел под дверью, ждал её. Но она не имеет права отвечать. Так нужно. Это правильно. Он помогал ей удержать остатки разума, облегчил боль утраты. Вот только… Не было бы ни его, ни этой двери — ей не пришлось бы ничего терять. Ториэль поднялась на ноги, пошатнувшись, рассеянно встряхнув подол. Она должна вернуться. За тем милым ребёнком не следили, никто не наставлял её и не любил. Быть может, если Ториэль вложит всю душу в воспитание и позаботится о ней… Дитя поймёт и не захочет уходить. Изрезанная инеем, словно израненная дверь холодно наблюдает, как хрупкая фигура в чёрном платье спешно покидает комнату. Стучит когтями по камням на земляном полу. Их долг един, но участь различается. Хранительница чувствует страдания Руин, она живёт своим отчаянием. Но существу из магии и плоти не узнать и не стерпеть судьбу пустого наблюдателя, что вынужден запоминать. Изображать без скорби и без страсти, в узорах инея — холодных и незыблемых, — боль каждого из двух миров. Дверь создали столетия назад, чтобы спастись. Дверь заперли годы спустя, чтобы забыть. И, наконец, открыли, чтобы умереть. Её не сгубит ни мороз, ни одиночество. Ничья слеза не смоет непредвзятости суждений. Камень и кость не ощущают холода. Поэтому, когда костлявая рука стучит по каменной двери, это не искажает ледяных узоров. Он уже приходил несколько раз, он иногда бывает. Скелет. Он снова здесь и, как всегда, один. Изжелта-сероватая рука размеренно касается промёрзших створок, мягко пугая тишину. Тук-тук, тук-тук — разносится в пустой пещере глухо. Скелет стучит и разговаривает сам с собой. — Тук-тук. Кто там? Оскар. Что за Оскар? Оскар за худшую роль стукача. Он выглядит довольным, может быть. По крайней мере, удовлетворённым. Смеётся. Вымученно и печально, неестественно. Но всё равно стучит опять. И вот в ответ на звук, лишённый смысла для несуществующих Руин, раздался напряжённый голос: — Кто там? Скелет замер. — …Звонок, — ответил он. — Какой звонок? — Да уж, наверно, не дверной. Впервые здесь кто-то смеётся искренне. И, почему-то, по «несуществующую» сторону двери. За этой каменной преградой никого и ничего — так должно думать Подземелье. Но Ториэль смеётся, почти давится, прижавшись к ледяному камню мягкой головой. Скелет, невольно обнаживший тайну мира — одного из двух, — молчит мгновение, а после ухмыляется, и огоньки в чёрных глазницах вспыхивают ярче. Тишина медленно, упрямо возвращает власть над скрытой в полутьме пещерой. Но Ториэль неловко вспугивает её новым стуком в дверь. — Кто там? — спросил скелет задорно. Она молчит. Просто хотела убедиться, что он ещё здесь, наверное, ведь их обоих может видеть только дверь. — Эм, стук? — робко и неуверенно, первое и единственное, что пришло на ум. — Не знаю, тебе лучше знать. Скелет смеётся, в этот раз по-настоящему, без фальши или сухости в дрожащих костяных плечах. Она смеётся тоже. — Эй! — выдавила Ториэль с трудом, стирая слёзы, промочившие шерсть вокруг глаз. — Это нечестно! — Прости-прости, я больше так не буду! Он поднял руки в жесте примирения. Конечно, сделал это по привычке — не потому, что на него пристально смотрит каменная дверь. И снова звучит стук — глухой, но не от кости, а из-за тёплой шерсти, покрывающей ладонь. — Кто там? — спросил скелет ещё раз. — Колья, — уверенно и с вызовом сказала Ториэль. — Какие колья? Он прислонился черепом к обледенелой створке, стремясь не упустить ни слова из её ответа. — Коль я пришла, так не подкалывай меня! Из голоса струится жизнь, она звенит и согревает дверь тёплым дыханием. Он чувствует её. — Хах, это было здорово! — Ты, правда, так считаешь? — Да, — довольно жмурится скелет. — Сказать по правде, я… никогда раньше не шутила. Она смущённо опустила руки, сцепив пальцы в замок. Скелет немного удивился. Но в костяной ухмылке тут же промелькнул азарт: — Правда? Значит, я был у тебя первым? Она моргнула, смутно понимая, что он сказал что-то не то. И вдруг как будто с неподдельным раздражением ударила по двери кулаком. — Не старовата ли я для подобных шуток? Ни напускному возмущению, ни безуспешному старанию наморщить лоб не удалось укрыть от них — от двери и скелета — звенящую в голосе жизнь и отпечаток облегчения на душе. И важное: «никто не стар для шуток» ей в ответ — тому прямое подтверждение. Тепло в словах, произнесённых в те моменты, сумело безвозвратно извратить узор на каменной двери. Пара существ из двух миров, намеренно забывших друг о друге, живым дыханием, прикосновением ладоней из раза в раз подтапливала невесомый лёд. Скелет шутил, рассказывал, смеялся. Она смеялась, слушала, порой пыталась пошутить. Старая дверь безмолвно олицетворяет жёсткую границу между Руинами и Подземельем. Её откроет только тот, кто жаждет жить, но должен будет умереть. Два одиночества осознанно попали в очевидную ловушку. И наблюдатель сохранит это в исправленных узорах памяти — холодных и пустых.

***

Цветок резко проснулся от грохота. Он в детской комнате, на кровати. Девчонка поднялась с пола, потирая спину. Докрутилась. Фриск всю ночь вертелась и вздрагивала, вырывая цветок из зыбкой полудрёмы, и вот, наконец, свалилась. Поднялась и потянулась. Как у себя дома, честное слово! Будто не её вчера убили раз пятьдесят, а потом накормили битым стеклом и заперли в комнате. — Ну и? — буркнул он, когда девочка села на край кровати. — Какой у нас план? Она посмотрела на мутный серый потолок и встала. Сняла свои вещи с открытых дверок шкафа и положила на кровать. Достала из тумбы свой швейный набор. И уселась зашивать дырки на кофте. Цветок хмыкнул. — Раз уж твой план пока не продвинулся дальше штопанья одежды, выслушаешь моё мнение? Я бы рассказал всё раньше, но кое-кто заснул посреди диалога. Он сделал лёгкий нажим на слово «заснул», но девчонка только кивнула, сосредоточенно орудуя иголкой, даже голову не подняла. Ей когда-нибудь говорили о завышенном самомнении? Цветок раздражённо фыркнул. В любом случае, он обещал помочь… в разумных пределах. Однако сейчас в его же интересах постараться и сосредоточиться, спланировать как можно больше наперёд. И этот дом, и его обитательница давят болезненно на разум и сознание. Но даже если… даже когда они управятся с хранительницей… Дальнейший путь проляжет через Сноудин. О, это отмороженное во всех смыслах место! Как трепетно цветок ждёт встречи с ним! Глаза б его не видели тот снежный лес. Мало того, что с первого же вздоха начнётся квест по дрессировке местной стражи, так ещё из-за Сноудинского холода девчонка может умереть. — Я не уверен, как нам выбраться, — признался цветок честно. — Она наверняка не спустит с тебя глаз, когда откроет дверь. Люди до тебя, наверно, перепробовали все возможные варианты. Они пытались ждать, пока она заснёт, отвлекали её домашними заботами, пытались прошмыгнуть в подвал тайком… Некоторые даже прямо заявляли, что их ждут дома. Я, честно говоря, не в курсе, как отсюда выбирались первые двое, но следующего уже вытащил я… Следующую… Девчонка была достаточно тощей и мелкой, чтобы уместиться в тесных местах. Мы просто притворились, что сбежали. И пока старуха рыдала в ванной, мы сбежали уже по-настоящему. Другую, как я уже рассказывал, выгородил Лукс, а Касп… Нечто несуществующее неприятно сжалось, а комната на долю мгновения вспыхнула золотым. Цветок поморгал, возвращая зрению чёткость, а разуму — ясность. — Э… эм… В общем, ещё один просто избил старуху, доказав, что сможет за себя… постоять. Да… Последнего я не провожал, поэтому, понятия не имею, как он выбрался, — цветок пожал листочками, словно плечами, и еле слышно пробубнил: — Её бы по-хорошему добить уже и не выпендриваться, — за что внезапно получил тычок локтем по сумке. — Хей! Я же не предлагал тебе так делать! Простая мысль вслух. Так или иначе, просить её — бессмысленно, дверь в комнату она, похоже, теперь всегда замыкает на ключ — я не вижу вариантов побега. Разве что, убедить её, что в Руины сверзился ещё один ребёнок. Времени, пока она пробежит все Руины до конца и обратно, с лихвой хватило бы на то, чтобы выломать замок и выбраться из Руин, — благо последняя дверь заперта только хитрой магией… Но всё упирается в то, что старуха нам вряд ли поверит. Вот если бы приспособить к этому того говорливого крипина… Цветок оборвался на полуслове — Фриск снова зацепила сумку локтём, только теперь, кажется, не нарочно. Она растянула перед собой кофту, придирчиво осматривая. А в этот раз зашито всё довольно аккуратно. Для криворукого ребёнка. И следы крови до сих пор видны, наверное, уже не отстираются. Можно было попросить старуху починить одежду, но вряд ли до неё удастся достучаться. Девочка положила кофту и взялась за шорты. По крайней мере, сон в кровати в этой комнате всё ещё восстанавливает Здоровье до максимума. Возможно, ей даже не аукнется вчерашний пирог. Старуха может их убить в любой момент, и это главная проблема. Как проскользнуть мимо неё? Сама дверь выхода препятствием не станет — со стороны Руин её легко открыть. Ещё неплохо бы создать файл сохранения, прежде чем выйти. — Сразу на выходе нас может встретить часовой, — проговорил цветок задумчиво — скорее для себя, а не для человека. — Скорей всего, это будет одна из шавок Андайн. Я, правда, не знаю, кто именно. Они могли поставить Додж… Если её не сгрызли сослуживцы. Биггер Д. встретится не раньше третьей отметки: сомневаюсь, что его могли понизить в должности. Даже не смотря на его беспросветную тупость… Ай! Кого ещё могут поставить?! — О, это странное чувство, когда кипят мозги, которых нет! — Если ты не успеешь сохраниться перед выходом, нам придётся быстро сориентироваться, что делать с часовым на нулевой отметке!.. Цветок поднял взгляд с бардового покрывала, на которое пялился всё это время, и удивлённо моргнул. Девчонка уже переоделась и теперь возвращает платье в шкаф. Когда успела?.. Ай, не важно. Она взобралась на кровать с ногами и уселась в своей привычной манере, перекрестив лодыжки. — Только не говори, что ты собралась ждать, пока она нас выпустит, — проговорил цветок устало, прищурившись. — Может, она вообще уже про нас забыла. Она даже не влетела в комнату, когда ты грохнулась, а ведь именно этого от неё следовало ожидать! В коридоре тут же раздались нетвёрдые шаги. Легка на помине!.. Что-то такое уже было, нет? Кажется, хлопнула дверь напротив. А ванная старухе зачем? Они же ещё не сбежали. Утопиться решила? Цветок усмехнулся своим мыслям и получил недоумённый взгляд человека, но только отмахнулся. Девчонка Фриск приставила палец к губам, задумавшись — и вдруг подорвалась с кровати, схватив сумку, отчего цветок чуть не вскрикнул. Иногда даже радует, что у растений чего-то нет, к примеру, сердца, иначе он бы уже схлопотал сердечный приступ или дюжину, и это только из-за выходок девчонки. Они встали перед дверью, и почти в этот же момент раздался скрип петель — старуха вышла из ванной. Замок щёлкнул, — интересно, куда она прячет ключ? — и в комнату заглянула уродливая морда с блёклой серой шерстью и сломанным рогом. — Дитя, ты уже?.. — она не завершила свой вопрос, заметив, что девчонка ждёт её под дверью. — Ох, хорошо. Иди, умойся, я пока… Ох, дитя! Что не так?! Цветок попытался проследить за её взглядом, но старуха уже подбежала к кровати и принялась расправлять смятое покрывало. — Да, работы будет действительно много… — удручённо прошептала она, интересно, девчонка расслышала? — Но не бойся, дитя, — старуха круто повернулась, поднеся ладони к лицу, сцепив пальцы в замок. — Я воспитаю из тебя настоящую леди. Я обязательно справлюсь! Просто доверься мне, милая. Идём! Я, пожалуй, сама покажу тебе, как правильно умываться. Покажет она, как же! Сама-то когда в последний раз в зеркало смотрела?! Старуха бесцеремонно вытолкала съёжившуюся девочку из комнаты. Цветку пришлось прижаться к человеку, задержав дыхание. Ничего, они прорвутся! Главное — отыскать способ, как с запасом времени добраться до двери. А там уже старуха ничего не сделает. Потому что есть чертовски весомая причина тому, что выход из Руин ведёт лишь в одну сторону.