Парень из реалити-шоу

Я обнимаю бутылку с кетчупом. Всем остальным кажется, что я просто наполняю контейнеры с приправами. Но мысленно я проживаю Джердень, и там я обнимаю огромную заводскую бутылку кетчупа, которая на самом деле оказывается безымянной хоккейной дамой, которой на меня не плевать. Она нужна мне. Я хочу разыскать ее после следующего хоккейного матча и попроситься зайти на ужин. В ее доме никто не скажет, что я не по девочкам, только потому, что мне не нравится завтракать под звуки половой жизни моей сестры. Там никто не будет пытаться перекрыть мне кислород. И в ее семье никто уж наверняка не охотится за последними каплями увлажнителя. Мне как-то удается наполнить все контейнеры и не пролить ни капли. Мне как-то удается не раствориться в воздухе. Мне как-то удается не умереть на месте от стыда. Вообще, это может случиться в любой момент. Я могу стать первым в мире человеком, который умер со стыда… если раньше не придут копы и не арестуют меня за то, что я укусил Ташу. В моей голове возникает очень постыдная сцена в суде: мама сидит в секторе пострадавших, папа неловко стоит в проходе, в секторе обвиняемого никто не сидит. Лизи узнает, что я в тюрьме, только когда я пишу ей письмо. «Почему ты не звонила?» – пишу я. Я возвращаюсь к киоску и бочком крадусь к седьмому окошку. Девушка из первого окошка улыбается мне, я улыбаюсь в ответ и вдруг ощущаю себя полным идиотом. «Ну серьезно, Джеральд, неужели ты способен понравиться красивой девушке?» Субботнее цирковое представление. Куча маленьких детей и их родители, слишком сильно держащие их за ручки. Маленькие дети с родителями, которые вообще не держат их за руки. Повсюду маленькие дети – орут, плачут, визжат и смеются. Я замечаю одну девочку. У нее очень чистый смех, похожий на электричество. Хотел бы я подключиться к нему и стать ее смехом. Я смотрю, как ее щечки превращаются в прекрасные круглые сливы. Ее волосы стянуты в поросячьи хвостики, в руках у нее мягкая игрушка с нашей символикой. По девочке видно, что она еще не видела ничего плохого. Никто не веселился за ее счет. Она ничего не знает, кроме любви. – Крендель. Я поднимаю руку и вижу какого-то парня. В костюме. Маленького роста. Он говорит так, как будто я автомат. Как будто я репликатор из «Стар Трека». – Крендель, – повторяет парень. Я сверлю его взглядом. Мне хочется выдать что-нибудь ехидное из арсенала ТелеТёти: «Да, крендель – это существительное. Отлично». – Ты глухой? – спрашивает он. Я продолжаю сверлить его взглядом. Я думаю о тюрьме. Потом – о Роджере и обо всех приемах, которым он меня научил. «Нельзя требовать, чтобы все умели себя вести. Но можно надеяться. Можно желать этого». Я смотрю на парня в костюме и желаю ему научиться себя вести. – Крендель? – он разводит руками, в отчаянии от того, что я не спешу тащить ему крендель. Я смотрю на его протянутые руки и вспоминаю одну из любимых фраз папы: «Желания – в одну руку, дерьмо – в другую. Посмотрим, что раньше упадет». Парень еще несколько секунд смотрит на меня, а потом я ухожу. У меня нет другого выхода, потому что я не собираюсь продавать ему крендель, а тигром я сегодня уже был и не уверен, что сдержусь во второй раз. Я выхожу из пятого киоска и иду к цирку. Я замираю в дверях и смотрю выступление. На главной сцене стоит клоун и пытается выдрать себе зуб. Зрители истерически смеются. Понятия не имею, почему им смешно. Мне кажется, выдирать себе зуб не слишком-то приятно. Наверно, я что-то пропустил. Клоун одет как стоматолог из мультиков. Рядом с ним валяются огромные щипцы. Размером, наверно, с велосипед. Билетер делает мне знак войти внутрь и закрыть за собой штору. Я так и делаю. Я стою в темном проходе и вдыхаю. Потом выдыхаю. Вдыхаю. Выдыхаю. Я сижу на трапеции и ем мороженое. Клубничное. Я откладываю мороженое и начинаю раскачиваться, потом прыгаю, цепляюсь за другую перекладину, сильно раскачиваюсь, переворачиваюсь в воздухе – и меня ловит за запястья качающаяся на соседней перекладине Лизи. Мы раскачиваемся, выделываем трюки и разговариваем: – Потом переедешь ко мне в Глазго? – спрашивает она. – Да, если можно. – Тогда мы поговорим. – Да, если можно, – повторяю я. В настоящей жизни мы никогда об этом не разговаривали. Ни разу во взрослой жизни… или какая там у нас сейчас жизнь. Мы намекали, да. Мы справлялись, как могли. Но никогда не говорили о том, как я едва не утонул. Мы никогда этого не обсуждали. Когда Лизи уезжала, она встретилась со мной глазами. У нее зеленые глаза, как у меня. – Береги себя, – попросила она. – А куда деваться? – ответил я. – Позвони, если понадоблюсь. – Позвоню. Она обняла меня – больше никто из родственников меня не обнимал – и поцеловала в щеку. – Веди себя хорошо, – попросила она. – Скоро поговорим. Но мы так и не поговорили. А еще она ни разу не звонила. Прошло больше трех месяцев. Я вел себя хорошо. До сегодняшнего дня. До того, как стал тигром. Я сильно раскачался, отпустил запястья Лизи, пролетел сквозь купол РЕС-центра и стал птицей. Теперь я голубь. Я сбежавшая из клетка канарейка. Я белоголовый орлан. Я взмываю над горами на востоке от города, сажусь на самое высокое дерево и рассматриваю людей. Рядом садится белоголовый орлан Лизи. – Джеральд, что ты делаешь? – спрашивает она. – Не знаю, – признаюсь я. – Возвращайся, покачаемся на трапеции, – просит она. Мы еще некоторое время катаемся, а потом одновременно делаем двойной переворот. Два раза. Потом три. Толпа восхищена. Сейчас мы для нее – два самых талантливых человека на Земле. Все хотят быть нами. Все хотят летать. Нам бросают цветы. Нам аплодируют стоя. Вот это – вот это настоящая индустрия развлечения. Кто угодно спросите меня – и я отвечу. Кто угодно: Хочешь попасть в телевизор? Я: Да. Кто угодно: Хочешь сыграть роль противного мальчишки, который срет на кухонный стол своих родителей? Я: Нет. Кто угодно: А что ты тогда хочешь? Я: Хочу быть гимнастом н трапеции. Кто угодно: Ты слишком маленький. Мы тебе не разрешим. Я: Тогда я хочу быть белоголовым орланом. Кто угодно: Вот поэтому мы и не задаем таких вопросов пятилетним детям. Я: Что смешного в мальчике, срущем на кухонный стол? Кто угодно: Понятия не имею. Но, похоже, людям нравится. Я: Вам не кажется, что смотреть по телевизору на срущего мальчика – это какое-то извращение? Кто угодно: Бред какой-то. Зачем ты говоришь такие глупости? Я: Потому что это правда. Зачем еще нужно что-то говорить?