Парень из реалити-шоу

– Ты меня разбудил! – говорит Ханна. – Долго рассказывать, – отвечаю я. – Что рассказывать? – То, что я собираюсь тебе рассказать через полчаса, когда до тебя доеду. – Я сплю! – А я уезжаю. Немедленно. – К цирку? – Куда угодно. И как угодно. И не вернусь. Я слышу, как она садится и включает свет. – Правда что ли? – Ага. – Хочешь взять меня с собой? – В этом все фишка. – Я похищаю тебя, а ты меня? – Вот-вот. – Уже составил список требований? – спрашивает Ханна. – Километровый, – вру я. – А вот я еще нет, – смущенно признается она. – У нас будет целая прорва времени. – Серьезно, Джеральд? Мы правда это сделаем? – Серьезно, Ханна, мы правда это сделаем. Она вздыхает: – Через полчаса, говоришь? – Даже минут через двадцать. – На сколько дней мне брать вещи? Вопрос застает меня врасплох. Я вспоминаю, что еще даже не говорил с Джо-младшим. Что все еще может пойти пшиком. Что мне семнадцать, а Ханне шестнадцать. Мы малолетние беглецы. «Влюбленные заключенные». Или «Зеленые заключенные». – Джеральд? – Да? – Так на сколько мне брать вещи? – Не знаю, – отвечаю я. – Ладно. – Ханна вешает трубку. Меня все еще бесит британский акцент Белоснежки. Она же типичная героиня популярных американских мультиков – женщина, которая обстирывает семь гномов, вытирает им задницы, убирает за ними и чинит им обувь. Ей должно нравиться быть американкой. И ей должно нравиться быть популярной, хотя она добровольно сдалась в рабство семи мелким гадам. Но разве любая популярность не сводится к рабству у мелких гадов? Я был рабом, и меня звали Срун. Моей работой было повсюду срать, чтобы миллионы мелких гадов радовались. Потом я снова был рабом, меня звали Джеральд, и моей работой было позволять маме называть меня умственно отсталым, чтобы моя сестра Таша выглядела умнее, чем есть. Я паркуюсь на заправке, чтобы скоротать время. У меня остается еще минут десять запаса. Я беру телефон и пишу Джо-младшему: «Где вас искать во Флориде? Адрес так и не прислал». И отправляю, хотя и чувствую себя полным идиотом. А я сам дал бы ему свой адрес? А стала бы Ханна давать кому-то свой? Джо-младший тоже, наверно, мне ничего не скажет. Значит, у меня есть только информация под его видео: Мухосранск, штат Флорида, то есть какой-то Бонифэй. Я пишу папе: «Да, ушел». Потом делаю себе еще один сандвич с салатом и съедаю его. Потом еду к дому Ханны. Когда я подъезжаю к их почтовому ящику, она уже ждет меня, с красным рюкзаком за спиной, в кожаной куртке и драных джинсах. Она плюхается на пассажирское сиденье и спрашивает: – Блин, во что ты влип? Тут я вспоминаю, что у меня случился, как выражается Роджер, «инцидент», и рассказываю ей все с самого начала. Я даже объясняю, откуда знаю фальшивого ямайца Джеко. Рассказываю про бокс. Про Роджера. Я замолкаю, только когда мои голосовые связки пытаются рассказать, как в детстве Таша пыталась топить нас с Лизи и как я все время был на волоске от смерти. Я почти рассказываю, но почему-то перехватывает горло. – Не знаю, глупость это или нет, – произносит Ханна, когда я еду в сторону шоссе. – Что? – Вот это все. – Если тебе некомфортно, могу подвезти до дома, – предлагаю я. – Не знаю. Я снижаю скорость, разворачиваюсь на парковке банка и еду обратно к ее дому. Верите ли, у меня разбивается сердце. Буквально разбивается. – Я не просила разворачиваться, – произносит Ханна. – Я не хочу, чтобы ты делала то, что тебе не нравится, – отвечаю я. – Можешь припарковаться? Я паркуюсь. – Обещай не злиться, ладно? – Ладно. – В общем, ты был прав. Я кое в чем соврала. Мне кажется, прежде чем сбегать, надо поговорить. Мое сердце продолжает разбиваться, и я так поглощен этим процессом, что даже не успеваю задуматься, о чем же она соврала. – Я сказала, что не боюсь, что ты можешь ударить меня. На самом деле боюсь. Ты так быстро и резко завелся… у моей тети был муж, который вел себя так же, и я боюсь. Прости. Я не хочу больше об этом говорить. Я просто должна была признаться. Охренеть. Мой индикатор ЗЛ начинает зашкаливать, и я делаю все, чему научил меня Роджер, чтобы успокоиться. Но все идет не так. Теперь я просто не могу уехать с Ханной. Она думает, что я способен ее ударить. Как будто я какое-то животное. «Ты был кретином, когда думал, что она вообще может полюбить такого лузера. А еще знаешь что, Джеральд? Может, она и права. Нельзя сказать наверняка». – Джеральд? Я отправляюсь в Джердень и сажусь на трапецию поговорить с Лизи. Только ее там нет. Зато там сидит Таша в синем цирковом костюме, расшитом пайетками, и я выскальзываю из Джердня как раз к следующей фразе Ханны: – Я правда думаю, что люблю тебя, – говорит она. – Я просто, ну, не понимаю, что будет, если мы сейчас сбежим. Я отвечаю чуть громче обычного: – Будет вот что – мы уедем. Ты сама говорила, что хочешь этого. Ты написала об этом в открытке. Ты непрерывно промывала мне этим мозг все две недели, в конце концов! – Блин, не веди себя как мудак! В ответ я запускаю руку между креслами и выуживаю маркер: – Давай, напиши это снова. По крайней мере, тогда ты не боялась. – Я не боюсь! – Но?.. – Но я не знаю, – повторяет она. Я останавливаю машину у почтового ящика, куда подъехал каких-то пять минут назад. – Мне пора убираться подальше. Тот парень наверняка вызвал полицию. Мы были не на ринге. Будь счастлива, ладно? Она вздыхает: – Слушай, мне ни к чему, чтобы еще кто-то решал все за меня. Просто дай мне минуту подумать. – У меня нет даже минуты. Она берет свой красный рюкзак, выходит из машины и становятся прямо перед моими фарами, и мне приходится развернуться на подъезде к участку ее соседей. Я еду обратно, и она становится у меня на пути, и я не могу ее объехать, потому что она каждый раз становится там, куда я поворачиваю. Я стараюсь не злиться, но все равно злюсь. – Мне некогда играть в игры! – кричу я в окно. – Впусти меня в машину! – отвечает она. – Ни за что. – Впусти меня, Джеральд! Я останавливаюсь. Она залезает. И говорит: – Сейчас ты точно ведешь себя как мудак. – Меня только что избили. – И что? – Я устал. И я в бегах. Мне некогда слушать твою сумасшедшую дичь. – Хватит называть меня сумасшедшей! – Я не говорил, что ты сумасшедшая. Просто дичь у тебя сумасшедшая. Мы сражаемся в гляделки. И отъезжаем. Снова. Сначала мы едем молча. Я позволяю адреналину улечься и стараюсь не думать, ищет ли меня полиция. Я стараюсь не думать о том, что Ханна меня боится. Мне кажется, что она засыпает, но, когда я оглядываюсь, она смотрит в окно, изучая проносящиеся в темноте верстовые столбы. – Джеральд, почему ты меня любишь? – спрашивает она. – Вау. Ну и вопрос, – произношу я. Вот же блин. Она не хихикает и ни о чем не просит, а просто продолжает смотреть в окно. – Я влюбился, как только увидел тебя в первом окошке. Ты писала в маленькой книжечке и не заметила меня. Мне понравилось. – Ты любишь меня за то, что я тебя не заметила? – А еще потому что ты крутая, у тебя классный сарказм и тебе плевать, кто что думает. – Знаешь, сколько меня заботило, кто что думает? Я смеюсь так, что из носа текут сопли. – А еще мне очень нравится, как ты обращаешься с рыбой. – С рыбой? – С рыбками Нейтана и Эшли. – А. Я оглядываю ее: – Точно все в порядке? – Ага. – Уверена? Мы ведь сейчас сбежим отсюда вдвоем. Если что-то не так, я съезжаю с шоссе и везу тебя домой. – Все в порядке. Правда. Просто пытаюсь понять, что за хрень творится, – признается она. – И не понимаю, какую меня ты любишь, настоящую или поддельную. Я вижу знак «Аварийный съезд» и съезжаю. Я вижу, что Ханна плакала, и обнимаю ее. Она напоминает мне о пятом правиле, и я обнимаю ее крепче. Я приподнимаю ее лицо за подбородок поближе к своему: – Я люблю тебя настоящую. И вообще не понимаю, что еще за поддельная ты. – Тогда у меня для тебя сенсация, – отвечает Ханна. – Мне важно, кто что думает. – Я киваю. – А еще я хочу после школы сделать что-нибудь крутое… как в кино или панк-роке. Я не хочу заниматься чем-то только потому, что кучка людей решила, что детей готовят именно так. Разогревают духовку на триста пятьдесят и пекут шестнадцать лет или пока не подрумянятся. – Слушай, мы почти сбежали с цирком. Это должно быть весело и явно не по рецепту изготовления детей. – Да, Джеральд, только нам все равно придется вернуться и доучиться. Мы еще только в одиннадцатом классе. Сейчас только декабрь. Нам надо еще дорасти до права сбежать с цирком. Я вздыхаю: – Любое веселье испортишь. – Наверно, мне просто поспать надо, – вздыхает Ханна. – Разбуди, как устанешь, я поведу. – Ты водишь? – Слушай, не забывай, чья я дочка. Конечно, я вожу. Однажды даже за рулем бульдозера посидела. Она сворачивается калачиком, подкладывает между головой и оконным стеклом кофту, слегка наклоняет сиденье и засыпает. Я заезжаю обратно на шоссе и еду. Кстати, я понятия не имею, куда мне надо, но решаю ехать на юг. «На юг. Я еду на юг». В ушах звенит вопрос Лизи: «У тебя есть план?»