(un)safe zone

      Едва они показываются в нескольких метрах от здоровенных железных ворот, как громогласный крик русоволосого мальчишки с поста разносится по всему участку заброшенного интерната:       — Эй, все! Марлон вернулся, и привёл с собой чужака!       Всем прекрасно понятно, что несмотря на характерную дёрганность и беспокойство по любой мелочи, Вилли не стал бы оповещать остальных об обычном возвращении раньше времени, пусть это и лидер. Он, должно быть, сильно скучает, целыми днями разглядывая приевшийся за долгие годы лесной пейзаж, а тут такое, практически сверхъестественное явление — новое лицо в бывшей школе для трудных подростков, где после начала апокалипсиса нового ничего не бывало. Не только один сторож встрепенулся и спустился с поста: калитка не успевает лязгнуть, а парочка местных обитателей уже оторвались от своих повседневных дел на улице и собираются в эпицентре события, хотят поглядеть, кого это там притащил Марлон и почему.       — Итак, каково это, — в дружелюбно-шутливом тоне спрашивает он у Элис. — осознать, что ты не единственный выживший в мире ребёнок?       Она выглядит довольно растерянной и по-настоящему удивлённой. Взгляд её с лихорадочным блеском мечется от солнечно-рыжих волос Руби до неприметной куртки Омара, словно сама не знает, за какую деталь ухватиться, и надо ли вообще так пристально на них таращиться. Никогда прежде Марлону не доводилось наблюдать, как человек может разглядывать своих ровесников с таким живым, неподдельным интересом. С тех пор, как мир покатился к чертям, он больше не выходил за пределы школы, в течении восьми лет видел одни и те же лица, что периодически сокращались и продолжают сокращаться вместе с безопасной зоной. Ему не понять этого удивления, от которого ком в горле застывает, становится страшно от мысли, что кто-то может жить и позабыть о существовании друзей своего возраста, не иметь права обсуждать с ними те глупости, которые обычно обсуждают дети. Так не должно быть, этого грёбанного апокалипсиса тоже не должно было быть. Марлон тогда уж предпочёл бы вырасти преступником и сесть в тюрьму, как в далёком хулиганском детстве пугали родители, чем досрочно повзрослеть.       — Ребята, это Элис. Наткнулся на неё, пока ловушки проверял, — парень произносит фразу так раз в тот момент, когда к ним подходит Броди.       С плохо скрываемым подозрением и одновременно удивлением она обводит взглядом образовавшееся скопление из пяти человек вместе с собакой, пока не останавливается на незнакомке. Уставилась в по-вороньему чёрные взъерошенные волосы и дружелюбно оскалившееся бледноватое лицо, и продолжает наблюдать, как та, кивая, пожимает руку сначала Омару, а затем Руби. Когда рука доходит до Вилли, мальчишка со смущённым видом пятится и спешит подняться на свой пост, отделавшись её выразительным подмигиванием. Сейчас будет делать вид, будто занят слежкой за лесом и любой возможной опасностью, а на деле украдкой посматривать на новенькую и друзей снизу.       — Что произошло?       Для всех стоящих рядом тон Броди неожиданный, мягкий и тревожный, но не для лидера. Для него её голос в подобные моменты постоянно звучит словно очередной укор и напоминание о прошлом. Он-то знает, о чём в первую очередь она думает, знает, что на самом деле спрашивает не всех присутствующих, а именно его, но не обращает внимания и продолжает подыгрывать. Лицо спокойное и безмятежное, как если бы он обзавёлся длинной записью всех своих выражений, перематывал их под необходимое и в нужный момент ставил на паузу. Вот и сейчас, минут за двадцать до прихода предвидел, что она начнёт задавать вопросы и смотреть, нажал на специальную невидимую кнопку — и ничего ему не навредит, не придушит чувством вины. Элис оборачивается на юношу, в этот раз нарочито демонстративно окидывает с головы до ног, и, только он приоткрывает рот для лаконичного ответа, обрывает на полуслове:       — У реки не поладили, — ухмыляется для Броди, а Марлона так хлопает по плечу, словно они приятели чуть ли не целую вечность. — Ваш купидон здорово меня выручил, кстати. Без него я до сих пор шлялась бы с тем козлом… Ну, грубо говоря, в плен меня взяли, ага. Прикинь, вот шли мы, значит, третий день, а потом…       Она силится кратко описать произошедшее у реки: как тот злобный бородатый дядька схватил её и собирался прирезать, и как Марлон со своей крутой боевой собакой выскочил и обезоружил гада. Преувеличивает, в речь часто добавляет грубые выражения во время упоминания бандита, жестикулирует и пытается утереть подсыхающую алую жидкость с виска, а вместе с ней и факт её поражения в этой истории. Броди пару раз округляет глаза от некоторых постыдных слов и улыбается уголками губ, когда Элис пародирует голос бородатого, а Руби складывает руки на груди и даже не думает её остановить или сделать замечание, видимо решив, что ради такого можно и потерпеть разок. Лидеру делается и неловко, и смешно от забавных повадок, добродушия и того дурацкого прозвища, которым его наградили. Хорошо, что Луиса нет рядом, а то б не отвертеться от ещё более дурацких подколов до конца жизни.       Купидон, чёрт возьми.       — Ладно, нужно обработать твою рану, — кашлянув в кулак для привлечения внимания, парень прерывает девушку так раз на моменте со стрелой в глазу, берёт за рукав. — Ты ведь не хочешь свалиться в обморок прежде, чем успеешь рассказать концовку?       — Ой, ты прав, — она поворачивается с виноватым видом. — Извини, что-то я заболталась…       — Нет, всё в порядке. Не представляю, как бы я себя повёл, если бы моим единственным собеседником на три дня оказался какой-то мерзавец.       Да так же, как и обычно бы повёл, думает он.       Отдаляются от ворот, и темноволосая взмахивает ребятам рукой на прощание. До Марлона доносится просьба Броди помочь с уборкой в подвале, потеряла она там что-то, и как Руби охотно соглашается, а когда они уже почти у входа в здание, голоса стихают и разобрать слова становится невозможно.       — Ну, этот козёл тоже пригодился. Мы с ним хорошо поработали в заброшенном супермаркете, да и то, не всё унесли. Бывали там? Небольшое здание, часа три-четыре отсюда.       — Честно говоря, мы стараемся придерживаться «безопасной зоны».       — Да ну? И помогает?       — Мы здесь с тех пор, как всё началось, так что да, довольно неплохо справляемся. У нас есть ловушки, рыбная ловля и хорошие укрепления в стенах.       Они проходят в холл, и по виду девушки очевидно желание продолжить диалог, обо всём разузнать. То есть, как это, они тут с самого начала апокалипсиса? И зимы, получается, пережили? Ни разу никуда не выходили? Никаких взрослых? Но весь энтузиазм улетучивается вместе с уличной прохладой, уступая место запаху старых досок и жжённого воска с окружающей обстановкой: покрывшиеся то ли мхом, то ли плесенью главные двери и некоторые участки потолка, разбросанные всюду мусор и осколки битой посуды, испачканная мебель вроде некогда бархатных кресел, испорченные картины, грамоты и граффити на стенах, зачастую с нецензурными словами. То, что это школа, Элис догадалась не по тем двум раздробленным партам под огромной лестницей, а по вывеске ещё у самых ворот.       На втором этаже заметно аккуратнее, осколков с хламом поменьше, грязный выцветший ковёр не весь продырявили. В наигранно-джентльменской манере лидер распахивает перед гостьей первую от лестницы деревянную дверь, внешне слегка отличающуюся от прочих дальше по коридору — дверь кабинета директора. Она усмехается ему в ответ и заходит внутрь.       — Крутая у тебя собака, — говорит, глядя на расположившуюся рядом с письменным столом Рози. — Я и не думала, что их ещё не всех сожрали. Где нашёл?       — Раньше здесь был интернат для… детей, которых сложно воспитать в условиях нормальной школы, — Марлон указывает девушке на кресло у давно отсыревшего камина, предлагая присесть, а сам начинается рыться на полках в поиске аптечки. Перебирает нынче бесполезные стопки папок и тетрадей, несколько пожелтевших от времени бумажек летят на пол, но он не обращает внимания. — Рози, то есть собака, принадлежала директору Эриксону. Урод бросил всех, едва появились первые признаки заразы.       На несколько секунд он прерывает поиски, окинув осуждающим взглядом изрисованную белыми красками большую фотографию усатого мужчины над камином, как вечное напоминание о своей власти. Четыре года назад из неё то и дело торчали по две-три стрелы, а сейчас в их месте только следы-дырочки, особенно явные в области головы. Марлон однажды все снял и стал практиковать навыки стрельбы исключительно на монстрах, мол, нечего снаряды на такого говнюка тратить. Пренебрежение, покрывания трёхэтажным матом и глупые рисунки, конечно, не сотрут воспоминаний о ночной грозе, запахе сырой земли и Эриксоне, уезжающем на своём дорогом автомобиле по единственной дороге. Даже сегодня его не покидает ощущение, что директор до сих пор здесь, главенствует над ними: на каждой картине, в упоминаниях среди тетрадей и школьных заметок, за соседней дверью. Будто его невидимый дух проходится по коридорам, сверкая начищенными кожаными туфлями, заводит руки за спину и ищет, к чему бы прицепиться.       Упрятав раздражение и вспыхнувшую из глубин ненависть поглубже, юноша делает глубокий вздох, затем достаёт из шкафчика небольших размеров пластиковую коробку серого цвета с поцарапанной поверхностью, а со стола берёт наполовину пустую стеклянную бутылку спирта. Элис и не садилась вовсе, изучает взглядом закоптившиеся голубые шторы, клетку для собаки, фотографию Марлона с Луисом из детства в рамке. Косится на блондина, после опять на фотографию, отмечая, как сильно тот вырос.       — Я видела табличку. Мужик типа, реально назвал в свою честь учебное заведение?       — Вроде того.       — И развесил всюду изображения со своей мордой? Надеюсь, однажды мы все полюбим себя так же, как он.       Элис издаёт короткий смешок, разворачивается к лидеру, и его внутреннее раздражение окончательно притупляется. Эта девушка, должно быть, ребёнком побывала во многих группах, много каких людей повидала, поэтому так быстро адаптируется к незнакомцам, не теряет желания над всеми подшучивать. Может, почти как Луис, живёт сегодняшним днём, абсолютно не волнуется о монстрах в мире и о людях, превратившихся в монстров похуже. Или просто не видит, до какой степени всё дико.       — Присядь, — второй раз, уже озвученный, советует Марлон с прежней добротой на лице.       Гостья повинуется, через три-четыре шага уже сидит в продавленном кресле, отставив громоздкий рюкзак в сторону. На широкой рваной спинке висит кое-какая одежда парня, среди неё и забытая Теном бледно-синяя водолазка. Руби вчера после стирки просила передать, торопилась куда-то.       — Будет больно?       Локти Элис покоятся на коленях, а пальцы скромно сцеплены замком, пришлось сгорбиться и слегка податься вперёд. Смелый блеск из карих глаз не исчезает, поза не меняется даже тогда, когда лидер чересчур близко садится на корточках напротив. Разве что она пальцами убирает и придерживает непослушную чёлку, а отодвинуться не смеет.       — Постараюсь аккуратно, — обещает он, обрывая небольшой кусочек свежего бинта. — Думаю, повреждения не особо серьёзные. Кровь уже остановилась, да и синяк не выглядит прям распухшим…       Темноволосая еле заметно вздрагивает и рефлекторно прикрывает глаз, когда Марлон с бережной осторожностью касается раны сложенным в четыре части наспиртованным бинтом. Материя впитывает в себя кровь, засохшую, и свежую потому что потревожили, покрывается крохотными коралловыми пузырьками, но девушка упорно терпит, ждёт, пока этанол погубит микробы и перестанет жечь. Отвлекает себя рассматриванием донельзя честных голубых глаз, что не может остаться незамеченным — юноша отвечает ничего не означающей дружелюбной улыбкой, после чего накладывает на её уже-не-такую-поврежденную бровь несколько маленьких пластырей.       Следующие два часа Элис проводит в суетливых попытках помочь Руби или развлекает разговорами Вилли. Омар, едва завидев на пороге ставшей тесной из-за обвалов столовой, справил приставать к кому-нибудь другому, объясняя, что на кухне должен быть только один шеф-повар, а Броди искала какие-то инструменты в подвале, куда спуститься гостья не решилась.       Было в ней что-то забавное и в то же время странное. Например, когда они отправляются к рыбацкому домику встретить группу других ребят, вместо более лёгкого оружия вроде ножей или тех же отвёрток она использует вечно застревающий в головах монстров пожарный топор, часто пренебрегает собственной безопасностью и бросается прямо к ним в лапы; Марлон удивляется расслабленной реакции и почему её до сих пор не сцапали, думает, что этот настрой, наверное, от долгих путешествий в неизвестность и отсутствия постоянного жилья. И всё же, от таких вещей редко кто способен оставаться в здравом уме и приподнятом настроении, а Элис на закате солнца свободно предлагает рассказать страшную историю, наплевав на долбанный апокалипсис и достаточное количество ужастиков за стенами. Вайолетт, впрочем, так раз отмечает, что ожившее огородное пугало не ровня ходячим, но затем вспоминает старую байку про красную руку, услышанную от Минни два года назад. Луис в конце шутит, что всё это — фигня по сравнению с детской сказкой про мистера Майку и мальчика с биполярным расстройством*, и Марлон на полном серьёзе не может с ним не согласиться.

* * *

      А поздним вечером в школе тишина. Не та мёртвая, от которой чувствуешь, как гоняет кровоток по твоей сердцевине и шевелятся сосуды мозга, а приятная, уютная тишина, создающая атмосферу безопасности, и… дома. По крайней мере, глядя в заколоченное досками и скотчем узорчатое окно, Марлон надеется на ощущение безопасности у других. Старается сделать всё, чтобы выиграть им еще два-три дня, и так каждый день — играть в подобие дартса на праздничной ярмарке, вместо призовых игрушек с прилавка забирать консервы с долгим сроком годности и зверьков из капканов. По сей день им удается вести счёт с минимум количеством промахов, вот только однажды все они попадут мимо своей доски, не задев и десятки. Марлону хочется сжульничать, приклеить особенно сильные магниты с обратной стороны, желательно, по самому центру, чтобы больше никто из ребят не проигрывал. Жаль, у него этих магнитов нет.       В сегодняшнюю ночь тихую атмосферу нарушает еле слышное постукивание тонких железных пластин на ботинках Элис — у нее такие необычные, крепкие ботинки, отдалённо напоминающие ковбойские, которыми, должно быть, можно высекать искры на черепах ходячих. Звук отнюдь не портит, скорее дополняет стены полупустого интерната, как когда-то работающие на втором этаже огромные старинные часы. Марлон помнит, в первые месяцы учёбы долго уснуть не мог из-за их тиканья, а потом привык. «Здесь каждый клоп привыкает к моим правилам, и ты привыкнешь, дорогой» — отвечал Эриксон на всякую жалобу. Было противно от того, как он всегда сравнивал учеников с насекомыми и неугомонными щенками, нуждающимися в дрессировке, как дотрагивался до своих усов или облизывал их кончиком языка при разговоре — словно ему их вшили вместо кожи и не дают распороть, но больше всего в отвращение приводила мысль о том, что директор с другими взрослыми бросил их. Марлон точно не знает, кто заставил его и всех этих детей впервые посмотреть в глаза смерти — апокалипсис или самовлюбленный ублюдок Эриксон?       Кто-то с той стороны скрипнул дверью — приоткрыл не до конца, так, чтобы не показываться в проёме и ни в коем случае из него не выглядывать. Юноша оборачивается на звук, почувствовав скрип половиц еще за несколько секунд. Не может не чувствовать вибрации вокруг себя, постоянно наготове.       — Ты ведь в одежде? Могу ли я войти?       Голос принадлежит Элис, чему лидер нисколько не удивляется.       — В одежде, — на его губах проскальзывают нотки усмешки. — Заходи.       Девушка проходит внутрь, не забыв прикрыть за собой. В помещении полумрак, лишь пару свечей на шахматном столе у кресла служат вместо ламп, в воздухе парит привычный для позднего времени аромат парафина. Марлон вопросительно глядит на неё, потупившуюся на месте. Улыбка сменяется беспокойством, как только он замечает, что её правая рука спрятана за спиной.       — Всё нормально?       — Ну… Я ведь тебя так и не отблагодарила, — она делает шаг вперёд, приподымая руку, в ней оказывается всего лишь тёмно-зелёная бутылка из крепкого стекла. Не нож и не пистолет, а просто красное вино, белая обёрточная наклейка почти как новая. Элис видит удивление в лице парня, потому что не отводит с него пристального взгляда, отвечает на немой вопрос: — Осталось со старого супермаркета. Их, вообще-то, две было, но тот чмошник в одну харю выжрал минут за двадцать. Не важно… Как насчёт повеселиться?       — А не опасно? — прислонившись к креслу, Марлон складывает руки на груди, стараясь скрыть признаки напряжения. Ему, как и многим подросткам, хочется хоть раз в жизни попробовать алкоголь, но какой смысл, если это станет последним, что он вообще попробует?       — Клянусь, оно не палёное. Никто не открывал, да и градусов не больно-то много, в стельку не напьёшься… Брось, я ж тебе не руку и сердце предлагаю.       Последние слова Элис специально проговаривает сожалеющим тоном, но в этот раз юноша слишком уж ушёл в свои мысли, чтобы это его развеселило. Действительно, неплохой вариант — забыть о переживаниях, гложущем во сне чувстве вины за содеянное, хотя бы одну ночь не прислушиваться к шуршаниям снаружи, перестать ждать подвоха и очередных разговоров с Броди. В конце концов, что может произойти в укрепленных стенах заброшенной школы, в их идеальной безопасной зоне? Периметр проверен, рейдеры не показываются очень давно, на посту Митч и Аасим.       Чуть погодя, парень всё-таки произносит:       — Ладно, твоя взяла. Не часто выпадает такой шанс, — и отходит к письменному столу, чтобы затем достать из ящика два широких стакана, давным-давно припасенные у директора под виски. Всевозможный запас алкоголя в интернате уже давно иссяк благодаря взрослым, поэтому приходится протирать их от пыли из-за долгого неиспользования.       Отодвинув пару игрушечных полицейских и пожарных, а на их место поставив толстую горящую свечу, они садятся бок о бок прямо на пол посреди комнаты. Элис вовсе не интересуется на счёт давно потерявшегося штопора, наверное, даже не знает, что им вообще можно открывать бутылки. Это Марлон уже понавидался всякого дерьма ещё при нормальной жизни, это он был «трудным» и попал в самую отстойную школу в стране, если не в целом мире. Забавно: он был испорчен и в какой-то степени исправлен апокалипсисом, а у неё, похоже, наоборот.       Она держит над пламенем горлышко бутылки, хихикает, просит быть осторожным и пригнуться на всякий случай, говорит, сейчас будет кое-что крутое. Он вжимает голову в плечи, отшучивается, мол, если кто из ребят проснётся, то придётся с ними делиться, и так минуты две сидят в абсолютной тишине, пока пробка с характерным хлопком не вылетает из бутылки, словно пуля рикошетит от стены и, кажется, застревает в одном из плафонов люстры.       Сразу же поднявшись и задрав головы, подростки силятся углядеть пробку, но света от свечи недостаточно — слишком высокий в кабинете потолок. Тогда Марлон, еле сдерживая улыбку, полушёпотом произносит:       — Отличный вариант для тоста. А то лично я в них не силён.       — Был бы здесь кто из взрослых… — Элис дожидается, пока тот со скрещенными ногами усядется напротив, а затем полностью наполняет оба стакана из бутылки. Будто льёт не алкоголь, а тёплый чай с лимоном.       — Мы тоже не дети.       Они чокаются и вдвоём с пафосным видом потягивают вино, как какие-то крутые бандиты в баре из старых популярных фильмов. Марлон вслух отмечает, что оно сладкое и жжётся, а Элис рассказывает о друге, что часто прикладывался к любому спиртному, если находил, и что у того оно всегда было противно-горьковатое. Тогда лидер наконец пользуется шансом удовлетворить своё любопытство:       — Значит, был кто-то, кто о тебе заботился?       — Да, мужик один.       — Только один?       — Ты спросил, кто заботился, — темноволосая хитро щурится, подливая им по второму кругу. — а не во скольких группах я была. Около двенадцати, в любом случае.       — Ого, за всё время? — юноша подносит стакан к губам, но так и не отпивает, впав в лёгкий ступор от удивления. — И никто не выжил?       Девушка пожимает плечами. На лице не отображается ничего, кроме растерянности. Ни вины, ни сожаления.       — По-разному, — отвечает уже после того, как он отхлебнёт со стакана. — Где-то не ладили, где-то умирали, где-то просто уходили. Особенно не ладили. Этот… человек, который обо мне заботился, он был редкостной сволочью, вот почти ни с кем у него и не клеилось. И извращенцем был — как замечал любых женщин, так всё, при любой обстановке пытался трахнуть. Если бы мог, и мертвечину трахнул бы, ей богу.       — И что с ним в итоге случилось, раз ты оказалась одна?       Элис молчит, устремив взор в дрожащий огонёк свечи и восковые подтёки. Марлон ждёт, что продолжит рассказ или хотя бы непринуждённо сведёт всё к шутке, как сводила ходячих сегодня днём у рыбацкого домика, но она молчит, и юноша понимает, что переступил границу дозволенного, задел за живое. Всё таки, не может она всегда быть неуязвимой к этому миру, никто не может.       — Прости, — севшим голосом произносит парень. — Я не…       — Нет, всё нормально, — её потускневший взгляд снова возвращается к нему, скользит по его жуткой, как выражается Вайолетт, причёске. — Умер он. Зимой, я не смогла его вылечить. В первый месяц херню какую-то подцепил, хандрил больше недели, и в конце концов откинулся. Так иногда бывает.       Лидер смотрит на неё с сожалением, но не знает, взаправду чувствует ли это сожаление. Он, на самом деле, не хочет никого отдавать рейдерам, так же, как и не хотел отдавать Софи и Минерву. Он вообще ничего плохого не хотел, просто спасти всех этих детей на территории, и всё. Почему чёртова судьба заставила его делать выбор между близняшками и Броди? Почему продолжает заставлять периодически бить её, шикать и смотреть как удав на кролика, лишь бы молчала о случившемся? Почему чёртов апокалипсис вообще начался?       Мысленно он бы опять впал в смирённое отчаяние, но наблюдая, как Элис резко меняется в лице и с энтузиазмом комментирует непримечательный узор на этикетке зелёной бутылки, ищет повод пошутить, Марлон в сотый раз позволяет себе подумать, что возможно, у него получится справиться со всем навалившимся на него дерьмом. Получится быть достойным лидером, превратить это место в дом, изгнать следы назойливого присутствия Эриксона из стен его интерната и как-нибудь отвязаться от рейдеров.       Вдруг однажды он проснётся, и ему больше не будет стыдно?