Ты ведь спасешь меня?

      Под конец двух бутылок алкоголя Енгук не был уверен, о чем говорит. Он говорил о своей жене, безвременно почившей. Их семейной жизни. Сыне. В итоге все его слова слились в голове в один поток, и в новое мгновение Химчан сидел рядом и держал одной рукой его за плечо.       Енгуку этого оказалось мало. Одиночество при потере жены давило в груди, а теперь его пустая квартира и тишина давили на горло. Он задыхался. Даже сейчас, плача и говоря несусветный бред, и каясь в глупых ссорах с сыном и женой.       Через время, устав от слез, он хриплым голосом заговорил снова.       — А может, это наказание? Наказание мне за то, что я пошел против своей природы и так предал тебя тогда?       Химчан молчал, не убирая руку с его плечей. Он только добавил еще одну руку и теперь обнимал Енгука «кольцом», сильнее прижимая его к своей груди. Что Ким ответил, Енгук не понял.       Как и не вспомнил утром, в непроизвольном испуге вскочив на диване. Он был немного дезориентирован из-за выпитого и не мог понять, как перебрался с пола на диван и кто его накрыл покрывалом. Постепенно в памяти появился Химчан.       Морщась от дневного света, он увидел на пустом столе записку. Прежде чем прочитать ее, Бан отметил, что в гостиной явно прибрано. От этого стало одновременно и приятно, и стыдно, и больно. Воспоминания о пьяном разговоре волной хлынули в голову, и Бан решил четко, что ему нужно в душ. Отрезветь получше.       Записку он стал читать, спрятав ее от солнца своей спиной.       «Я ушел на работу. Не пропадай никуда, вечером я принесу фильмы и поесть. Как ты еще не сдох с таким рационом? Холодильник пуст, и я полдня буду голодным из-за тебя.       Вчера ты обещал ждать меня. Ты ведь держишь свое слово как я помню.»       Держал.       Даже пьяные обещания. На таких мелочах его могли поймать только близкие люди, с которыми он пил до поросячьего визга, до этих бессмысленных обещаний. Тем более кто-то вроде Химчана.       Енгук ходил по квартире, немного прибираясь. Было правда стыдно за такой беспорядок. Он вспоминал их общее с Химчаном прошлое и пытался вымести веником крошки чипсов с ковра.       Они познакомились на посвящении в универе. Несмотря на довольно разные характеры, они были на одной волне. Чутко чувствовали настроение друг друга и поддерживали.       Выпить после ужасного романа Химчана? Не вопрос.       Повизжать на аттракционах из-за дикого настроения Енгука? Это было проблематично, но ради Бана Химчан соглашался.       Учить вместе анатомию, патологическую анатомию и всю ту общую бурду на первом курсе было занимательно. Будучи на грани нервного срыва, заняться сексом было занимательно. До тех пор пока это не стало вызывать более глубокие чувства в них обоих.       Енгук знал, что сделал больно Химчану, когда разрывал с ним все связи. Он говорил ему много правды, от которой было больно ему самому. Он не опускался до оскорблений, но опустился до того чтобы параллельно иметь отношения с девушкой. Своей будущей женой.       И он признался Химчану сам. Он считал их отношения неправильными и «грязными». На самом деле, никогда не ощущая чувств более возвышенных, чем с Химчаном. Бан ненавидел себя каждый день, после того как оставил Кима в комнате общежития только что открывшимся родителям.       У Енгука на носу была свадьба. Мия забеременела. Химчан и его пламенное чувство мешало Енгуку. Так он думал.       Теперь он вспомнил, что его огонь помогал ему жить.       Маленький сын, Чунхон, первое время был его проклятием. Напоминанием о совершенном предательстве и подлости. Но со временем лояльная Мия и послушный, способный сынишка Чунхон заставили застыть его душу и не терзаться виной. Чунхон был единственным, окрасившим его мир в краски. До того отчаяние и вопросы о том, правильный ли путь Енгук выбрал, превратили его мир в черно-белый.       Появление человека, который его пожалел, немного смягчили сознание закостенелого хирурга. Ненавистники таких называют «оскотинившимися».       Енгук перестал убираться и решил одеться по приличнее. Чистые домашние штаны, белая мягкая водолазка без горла. Снова на пару размеров больше.       Он стоял у зеркала и понимал, что прихорашивается для Химчана. Осознав это, он передумал бриться.       Его размышления о том, что стоило бы и волосы на голове подстричь, прервала мелодия звонка в дверь. Енгук знал, кто к нему пришел.       На пороге Химчан стоял одетый в то же что и вчера. Он не был дома уже двое суток по вине Енгука. Однако, наврятли ему это не нравилось, потому что глаза его снова светились, а на губах появилась полуулыбка.       В квартире Бана давно не было так оживленно и давно не пахло вкусной едой. Химчан готовил и щебетал незначительные вещи. Енгук дал ему свои пижамные шорты и теперь рассматривал Кима в фартуке и шортиках со спины. Приятное зрелище.       Сегодня они пили на кухне.       — Знаешь, — сказал Бан после короткой тишины, — Чунхон лежал в палате и каждый раз, когда я к нему приходил, спрашивал: «папа, ты же спасешь меня?», «ты вылечишь меня, папа?». А я не мог ничего сказать. Я не отходил от него столько, сколько мог и благодарю судьбу, что смог держать его за руки в последние минуты. А он все твердит…       Бан задохнулся и тишину разрезал болезненный всхлип. Енгук опустил голову над столом так, что не было видно лица.       — Ббан, — начал Химчан.       Кажется, это прозвище кануло в лету вместе с тем истинным Енгуком, существовавшим в университете. Видимо, это не так. Химчан помнил.       — Все мы чего-то боимся. Я этих парков аттракционов до сих пор боюсь. Чунхон-и неизвестности. Ты сделал все правильно. Ты был рядом с ним, а не прятался по углам, думая, что все страшное без тебя не случится. Ты поступил мужественно и честно. Ты сделал все, что мог на тот момент, Чунхон-и нечего было бояться, пока ты был рядом.       Квартиру разрезал очередной жуткий звук. На этот раз крик. Енгук дрожал всем телом и стонал в ладони закрывавшие лицо. Ким снова сидел рядом и обвивал сильными руками дрожащие плечи Енгука.       Успокоившись, Бан выпрямился и прохрипел.       — Ты принес фильмы?       — Да. Идем смотреть?       Енгук только кивнул.       Сидя на диване и смотря бессмысленную комедию, Енгук чувствовал, что его клонит в сон. Он чуть не упал с дивана носом в пол, но Химчан успел его поймать.       — Гук-а! — вскликнул он в испуге, — ложись здесь спать, а я посижу рядом.       На лице Химчана было беспокойство и… ему было больно? Енгук хотел, чтобы было больно такому ничтожеству как он. Предательство чистой любви, единственной в своей жизни, обман женщины, посвятившей ему себя и потеря сына в итоге. Енгук чувствовал, что не достоин сочувствия. Не достоин таких чувств от Химчана.       — Возьми меня, — прошептал Бан.       — Ты пьян, — сразу ответил Химчан.       Слишком быстро. Его голос дрогнул.       Енгук поднял взгляд, полный решимости, на него. На самом деле решимости там было неоткуда взяться. Ему было плохо и чтобы умереть реальнее, чем было сейчас, он хотел быть униженным. Он хотел, чтобы Химчан отыгрался на нем и отомстил, в конце концов. Наказал его. Наказал Енгука за его ошибку когда-то давно.       — Я хочу, чтобы это сделал ты. Иначе через время это будет совсем чужо…       Енгука прервал поцелуй. Химчан долго не отрывался от сухих потрескавшихся губ. А Бан наслаждался пухлыми настойчивыми губами такого горячего Химчана. Ким раздевался и смотрел, как раздевается Енгук. Бан сам рассматривал сильное здоровое тело диетолога и чувствовал, как в животе мешается страх с возбуждением.       Он никогда не был снизу. Никогда не просил взять его. Несмотря на то, что он хотел, чтобы ему сделали больно, потому что заслужил, ему было страшно.       Химчан выглядел сосредоточенным, будто стоило Енгуку сказать «нет» и все прекратится. Но он не скажет.       Ким положил горячую ладонь на сухую грудь Енгука.       — Великолепное тату, — хрипло прокомментировал Химчан рисунок на груди хирурга.       Его руки опустились к чужому белью, а Енгук каждым волоском на животе чувствовал, как сгорает его друг. Он все еще может остановиться, но сгорает и его огонь светиться в черных глазах. Бан расслабился и обвил ногами талию Химчана. Последний даже пропустил вдох.       Чужая рука вскоре легла на полувозбужденную плоть Енгука и он, наконец, прикрыл глаза. Химчан всегда знал, чего Бан хочет. Сегодня он был ласковый. Несмотря на нежные руки, Енгук при первом толчке почувствовал, что его распирает изнутри. Слишком больно, чтобы сдержать стон. Слишком заботливый Химчан, целовавший его слезы и пересохшие губы. Синий свет экрана ноутбука освещал мокрые и голые тела, красивого и возбуждающего Химчана. Без одежды он нравился Енгуку больше.       Этой ночью все было слишком. Особенно новое, странное смешение чувства боли и возбуждения одновременно.       Енгук чувствовал, что вся боль из груди и головы уходит куда-то в пустоту. Химчан вытягивал ее.       Он крепко сжал бедра Енгука и ускорился. Ким держал свою ладонь рядом с лицом Енгука и иногда после поцелуя ласково гладил его губы, припухшие и красные, или вытирал непроизвольные слезы.       — Ббан, — простонал Химчан грубым, измененным от возбуждения голосом.       Енгук чувствовал, как чужая рука обвила его собственный член и быстро дрочила ему. Он не мог вымолвить и слова, из напряженной глотки выходили только рваные стоны и полувскрики.       Дойдя до пика, Енгук слышал, как в ушах шумит кровь и еще глубоко дышит Химчан. Его широкая грудь над ним создавала впечатление защищенности. Он был благодарен, что Ким не отпускает его. Не оставляет такого беззащитного на холодном диване.       Впервые ему было так легко уснуть. Впервые за долгое время он — Енгук — спал спокойно.       Утром Бан проснулся от очередного света в глаза. Он ожидал записку на столе, чувствуя кожей на себе мягкий плед.              Стол был пуст.              Как, наверное, и квартира. Бан немного расстроился, оказавшись один, но не впал в отчаяние. Он хотел, чтобы так произошло. В конце концов, он заслужил. Внезапный грохот на кухне заставил его вздрогнуть.       — Сука, крышка, нахуя Енгук так наставил, ебать его…       Химчан явно рылся в шкафу с посудой и все вывалил оттуда. Енгук замер под одеялом, медленно понимая, что если Химчан еще здесь, то сегодня выходной. Дни недели слились для него воедино.       Он обернулся в плед, будучи голым, и пошел на кухню.       Ким стоял у плиты с кипящей водой и пинал по полу кастрюли из-под ног. Времени собрать это в кучу явно не было. Он был еще лохматым ото сна и, наверное, еще не умывался. Хирург подпер косяк на кухне, отчего тот скрипнул. Ким вздрогнул и обернулся.       — Ты такой лохматый, — улыбнулся несмело Бан, прижимая к худому телу толстый плед.       В квартире теперь издавала звуки только кастрюля и кипящее масло в сковородке.       — Кто бы говорил, — отмер Химчан и как-то потупил взор, — ты в порядке?       Енгук смутился. Совсем не вопросу, а воспоминаниям о том, как ему было хорошо, несмотря на то, что больно. Он только кивнул и промычал.       — И все-таки иди, приляг. Я принесу нам поесть, — сказал Ким и повернулся к плите, немного сгорбившись.       Енгук ел быстро, потому что сидеть было очень сложно. Когда он лег, Химчан мог смотреть ему с края столика в лицо. Он посерьезнел и смотрел не мигая.       — Если ты скажешь мне, то я уйду, — сказал Химчан.       Енгук только покачал головой на мятой подушке.       — Я хочу, чтобы ты был здесь. Больше не могу быть один. Ты же спасешь меня, Химчан?       Ким медленно выпрямлялся из сгорбленного состояния. Он о чем-то думал и по итогам «переговоров» кивнул Енгуку, уверенно смотря ему в глаза.       А Бан чувствовал себя эгоистом. Он не мог жить без этого человека сейчас. Никогда, честно говоря, не мог. Неужели, чтобы понять это, он должен был все потерять?       — Не загоняйся, — хлопнул его по ноге Ким, — у тебя глубокая складка между бровей появляется. Тебе нужно отдохнуть.       Химчан улыбался по-новому. Ласково. У Енгука даже затрепетало где-то в животе от этого. Хирург погрузился в глубокий сон, надеясь, что, открыв глаза, он больше никогда не пожалеет о сделанном в своей жизни.