Мистер Джонс

Ярко освещенный зал, громкая музыка, оживленная публика. Джонс остановился в дверях, прищурил глаза, привычно оценивая «расстановку сил» взглядом номинального хозяина вечеринки. Преподаватели помладше образовали несколько групп вдоль столиков с угощением и напитками, старшее поколение заняло наблюдательный пост в импровизированной беседке недалеко от сцены. Киллиан прислушался к долетавшим до него обрывкам разговоров, осмотрел елку, сверкавшую гирляндами, проверил, соблюдены ли правила пожарной безопасности, свободен ли доступ к запасному выходу. А затем его взгляд остановился на самой красивой женской спине, которую он когда-либо видел. Идеальная линия плеч, волосы убраны наверх, несколько светлых локонов на шее, безупречный рельеф позвонков, атласная кожа, казавшаяся золотистой в сиянии свечей, ткань, дразнящая своей полупрозрачностью, и цветом, почти сливающимся с оттенком кожи. Вырез завершался на полдюйма ниже линии талии, обнажая небольшой островок продолжения спины, будоража воображение своей сдержанной откровенностью. Она выглядела смело, почти дерзко. И чертовски соблазнительно. Выбор платья рассказал ему о многом. Женщина не оденет настолько открытый наряд на первое свидание, если ее спутник безразличен ей или неприятен. Вечеринка предполагает танцы, танцы предполагают максимальное сближение партнеров, и ладонь мужчины на спине или талии женщины. Вывод очевиден: мисс Свон хотела, чтобы между ее кожей и единственной рукой директора не было ни слоя ткани. Эта мысль моментально добавила сияния свечам на рождественской елке, мелодичности звучавшей музыке и температуры воздуху в помещении. Киллиан направился к Эмме. Она пришла на полчаса раньше заявленного начала, приветствовала Мэри, и, найдя уютное местечко за беседкой, увитой плющом, принялась сканировать зал в поисках директора. Выбор платья дался ей нелегко. Эмма практически пошла на сделку с совестью, когда уступила своим истинным желаниям. Оставалось надеяться, что она не ошиблась в этом мужчине, что он окажется достаточно проницательным и искушенным, чтобы понять, чем руководствовалась женщина, выбирая такой наряд на первое свидание. - Опаздывает? Эмма одновременно вздрогнула, выдохнула и рассмеялась. - Кто? – спросила она, ярко ощущая за спиной сильное мужское тело и проклиная Джонса за то, что у него такой глубокий возбуждающий голос. - Тот, кого вы высматриваете с таким нетерпением, - он наклонился ближе, словно опасаясь, что она не услышит его из-за громкой музыки, коснулся ее плеча кончиками пальцев, провел вниз, легко сжал тонкую руку немного повыше локтя. Эмма ощутила его дыхание на своей шее, ее кожа мгновенно стала очень чувствительной. - Вы ошеломительны в этом платье, - Джонс старался, чтобы его голос звучал, как обычно, но не слишком преуспевал в этом. – Словно солнце… Можно ослепнуть. Эмма обернулась, они улыбнулись друг другу, не размыкая губ. И началась игра. Тонкая, опасная, балансирование на льду, на самой кромке. Узнавание, шаги вслепую. Они вступили в эту игру, ведомые эмоциями, древними, как сама жизнь. Киллиан привлек ее к себе, и теплая волна прошла по телу Эммы, от макушки до пяток, заставляя приподняться самые крохотные волоски на коже. Он положил руку на ее талию движением, в котором было столько терпения и сознания своей власти, что Эмма на короткий миг прикрыла глаза. Без слов, одними касаниями и взглядами, они договорились, что не будут пытаться сгладить неловкость первых моментов вместе принятой в подобных случаях бессмысленной беседой. Они понимали друг друга, их желания совпадали: не хотелось говорить, не хотелось притворяться, достаточно было наслаждаться близостью друг друга. Взаимопонимание умов, тел, чувств, - это пугало и восхищало одновременно. Они медленно двигались под музыку, и Эмма чувствовала, как превращается в до предела сжатую пружину. Напряжение скручивалось тугим узлом в животе, отдаваясь в солнечное сплетение и в область между лопатками. В танце рука Джонса не оставалась неподвижной, мизинец ласкал полоску кожу ниже талии, касаясь нижнего края выреза на спине. Шампанское не помогало. Два бокала были призваны притупить ощущения, минимизировать опасное обаяние ее партнера, но этого не случилось. Влечение становилось все более острым, возбуждение – все менее поверхностным. Опыт подсказывал Эмме, что мужчина рядом с ней испытывал нечто подобное, но усиленное троекратно. Поддавшись порыву, в котором было больше спонтанности, чем здравомыслия, она решила проверить – медленно провела по его плечам, заметила, как они напряглись и снова расслабились. Потом немного сдвинулась, повернула голову, словно невзначай прикоснулась щекой к его гладко выбритому подбородку… Легкая судорога, которая прошла по телу Джонса от этих манипуляций, осталась бы незамеченной, не вдави он при этом еще сильнее ладонь в ее спину, сокращая расстояние между их телами до нуля. Результатом маневра Эммы оказалось настолько откровенное объятие, что мыслительный процесс стал практически невозможен. Все, что ей оставалось, - довериться. Когда музыка стихла, Джонс отстранился, взял Эмму за подбородок, приподнял, провел большим пальцем по нижней губе… - Вот вы где! Оба вздрогнули, отшатнулись друг от друга, переглянулись, с неохотой выныривая из своего маленького «мира на двоих», и Мэри-Маргарет получила двух рассеянных собеседников, мечтавших только о том, чтобы поскорее от нее отделаться и вновь остаться наедине. Долг дружбы понятие нерушимое, и пару минут все трое обменивались приличествующими случаю замечаниями о нарядах, угощении, гостях и самом событии. Мэри как раз принялась расписывать, какие проблемы возникли накануне с установкой рождественской елки, когда Эмма заметила, что взгляд директора стал тревожным и максимально сфокусированным. Проследив за его направлением, она увидела несколько старшеклассников у выхода. Очевидно, предвидя какие-то проблемы, Джонс взял ладонь Эммы в свою, приложил к щеке, посмотрел в глаза, шепнул: «Я ненадолго», извинился перед Мэри и ушел. Эмма глядела ему в спину, чувствовала рельеф и тепло его лица на своей ладони и думала, что если он когда-нибудь ее поцелует, она, скорее всего, просто умрет на месте. Минут через пятнадцать Эмма подошла к дверям директорского кабинета, как раз вовремя, что почти столкнуться с выбегавшим подростком. Наглое, но слегка виноватое выражение его лица укрепило вспыхнувшее подозрение. - Наркотики? Джонс коротко кивнул и бросил белый пакетик на стол перед собой. - Что вы ему сказали? - Пригрозил, что сдам полиции, если поймаю еще раз на распространении. И добавил пару фраз о том, что его ждет, когда он попадет в лапы закона. Эмму обожгло чувство, что ее использовали, провели, и нестерпимо захотелось ударить по этому красивому лицу, стереть его спокойную уверенность. Она облизнула пересохшие губы. - Вы в курсе, что сами нарушили вышеупомянутый закон? Вы покрываете преступника… - Он всего лишь ребенок. - Вы обязаны сообщить властям. Вы, должностное лицо, обязаны поставить нас в известность… Он устало вздохнул, взглянул на ее влажные губы, медленно закрыл и снова открыл глаза. - Вы помните, что бывает с детьми, когда они попадают в жернова системы? Вы помните. Не можете не помнить. Вы одна из таких детей. - Значит, все это – наше «свидание», - она намеренно добавила сарказма в последнее слово, - весь этот флирт, очевидные попытки обольщения, - все для того, чтобы усыпить мою бдительность, чтобы за моей спиной перекраивать закон в угоду вашим гуманистическим представлениям о справедливости? Джонс усмехнулся при словах об обольщении, и Эмма невольно ответила тем же. Оба в этот момент задались вопросом: А кто кого, собственно, обольщал? Это были те самые неловкие моменты, которых оба с самого начала надеялись избежать. Негодование, сомнение, желание, смятение, - чувства были крайне противоречивыми, и целый мир сосредоточился на силуэте человека, сидевшего в полутьме кабинета в трех метрах от нее. - Усыпить бдительность? – переспросил Джонс. – Вы не находите, что мне было бы проще усыпить вашу бдительность, не впуская вас в свою школу и жизнь? Ей казалось – еще немного – и она закричит, чтобы хоть как-то уменьшить накал эмоций. Когда электростатическое напряжение в атмосфере достигает критического уровня, разряд, развязка уже неизбежны. Не прерывая зрительного контакта, они одновременно двинулись навстречу друг другу, почти столкнулись в объятии, руки Эммы мгновенно взлетели к его лицу, сжимая в ладонях. Их языки соприкоснулись, разошлись и снова встретились, и Эмма даже не почувствовала прикосновения протеза к своей спине, теряя связь с реальностью, растворяясь в поцелуе. Она не умерла от него, как опасалась еще недавно, скорее, наоборот, возродилась: ожила каждая клеточка в ее теле. Она изогнулась в пояснице, вцепилась в его плечи. Крик так и остался не рождённым: глубокие жесткие поцелуи прекрасно помогали снять напряжение, расплавляли огонь в крови. Второй рукой Киллиан обхватил Эмму за шею, запустил пальцы в волосы, сжав затылок, и, когда первый взрыв страсти остался позади, и его поцелуи стали более медленными, чувственными, а наслаждение – более острым и темным, Эмма пропустила один глухой оборванный стон.