so save me, before I fall

      Тренировка длится уже, кажется, целую вечность. Спортсмены на поле уверены, что куда больше. У Головина в голове противный визг свистка тренера в трёхчасовой версии без перерывов и на повторе. Он, кажется, сходит с ума, совсем не осознавая, где находится и что из себя представляет. Адреналин в крови глушит боль от только начинающих наливаться кровью синяков, от покалывающих, когда на них попадает пот и крупные капли дождя, ссадин. Адреналин в крови заставляет сердце врезаться в грудную клетку так, что оно уже готово разнести его рёбра к чертям. Лёгкие сжимаются от недостатка воздуха, когда они бегут пятнадцатый круг. Остановишься — заработаешь ещё пять штрафных. Достаточной для прерывания тренировки причиной будет, наверное, только смерть одного из футболистов. Да и то, не точно.       Саша чувствует на себе обжигающий взгляд весь вечер. Он уверен, что спина уже дымится от направленных в неё двух лазеров. И точно знает, кому эти самые лазеры принадлежат, даже не оборачиваясь. Сначала через силу, притаптывая любопытство покорёженной гордостью, потом и вовсе забывает про это, спихивая на удобную функцию фонового игнорирования. Их тренировка начинается с привычной разминки, растяжки мышц и лёгкой пробежки по полю. Начавшийся ливень мало кого волнует, и игроки расслабленно пасуют мячи друг другу, даже находя время обсудить предстоящую игру. Команда практически полностью состоит из выпускников, для которых этот год — отличный шанс зарекомендовать себя перед клубами и университетами. Так что постараться на славу и правда стоит.       Ситуация меняется так резко, как не меняется даже настроение их директора. Слуцкий просто вдруг ставит всех перед фактом, что сегодня играть они не будут. Оповещает будничным тоном, что сегодня вымотает их всех так, что обычные тренировки впредь покажутся настоящим даром небесным. А потом пьёт свой излюбленный травяной чай — по особому рецепту с добавлением алкоголя — в железной походной кружке, пока игроки бегают, прыгают, пасуют, отжимаются, приседают и кувыркаются по уже достаточно мокрой траве так интенсивно, что мышцы у них сводит даже раньше чем через час. А когда кто-то из игроков на семнадцатом кругу просто-напросто валится на колени и не может подняться без посторонней помощи, тренер лишь прикрывает глаза ладонью, махая другой в сторону раздевалок. Этим обалдуям нужен капитан. И совсем не такой, как Смолов.       Уходя с красиво освещённого закатным солнцем поля, Головин оборачивает руки поперек груди, в попытках хоть как-то уменьшить тянущую боль, горбится. Листает ленту в спортивных новостях, устроившись с ногами на широкой лавке у шкафчиков. Последним бредёт к душевым кабинам. Под горячей водой, немного снимающей напряжение в мышцах, расслабляется. Всё вокруг плывёт от усталости, и он невольно думает об Игоре. Как он там? Доберётся ли сам домой? Всё ли с ним хорошо? Сегодня друг выглядел очень плохо, еле переставлял ноги и чуть ли не проваливался в сон каждые десять минут. Если завтра он всё так же не будет в норме, Саша лично его затолкает к врачу. А если будет… то всё равно затолкает. Для профилактики.       Отлипать от холодного кафеля совсем не хочется, как и двигать конечностями. Пот и грязь мешаются со сладко пахнущим гелем, стекают ручейками по подкачанному телу. Головину кажется, что покупать женские шампуни и гели для душа с запахами ягод и фруктов, ужасно стыдно и глупо, и что все вокруг осуждают его за такое недоразумение. Но Игорь никогда не обращает внимания на чужие косые взгляды. Никогда не обращает внимания на смущённые отнекивания мальчика. Всегда выбирает идеально подходящий запах, такой, какой изначально и хотелось. И от всей этой братской заботы порой хочется просто расплакаться от счастья. Они, по правде говоря, всегда тратят так много времени в отделах со средствами личной гигиены, открывая, нюхая, читая состав, что потом просто поставить на полку и купить самый обычный брутально-режущий для-настоящих-мужчин уже просто рука не поднимается.       Сашка по-настоящему любит Игоря, безоговорочно воспринимает частью их маленькой семьи и очень грустит, когда доставляет неудобства. Как вчера. И позавчера. И, кажется, каждый день. Смолов выбивает из него любой зародыш желания радоваться жизни, вылавливая в коридоре, туалете, столовой, кабинете, за школой. Всегда, когда рядом нет Акинфеева, Головин ощущает себя так, будто вот-вот снова вступит в капкан, только предотвратить этого не может. Он уже правда так устал, что даже и не пытается сопротивляться. Тихо скулит, пряча лицо в ладонях. Игорь, сам того не замечая, сосредоточенно воссоздает его по частям снова и снова, собирает, складывая в прежнюю картинку, добавляет часть себя и склеивает упорно. Так, будто бы это его посмертная обязанность.       Облако пара в душевой настолько плотное, что разглядеть что-то получается с большим трудом. Он перекрывает воду, обматывает полотенце вокруг бёдер и искренне надеется, что раздевалка окажется пустой. Чего, естественно, не происходит. Удивительно, как вообще Ерохин может так легко рушить всё вокруг Головина, толком ничего и не делая. Рушить самого Головина, но полностью противоположно тому, как это делает Федя.       Парень проходит к своему шкафчику как можно быстрее, но на середине не такого уж и длинного пути с недовольством признает, что быстрее идти не стоит. Икры на правой ноге неприятно прошибает болью: всё-таки растянул. Плюсом ко всему идёт закончившаяся мазь специально для таких случаев, а домой шагать, как какой-то хромой инвалид, парню не очень-то хочется. Головин взъерошивает мокрые волосы, совсем не обращая на другого ученика внимания, не удерживается от желания упереться лбом в холодный металл дверцы со своим номером.       Он совсем не понимает, где так провинился, что его хрупкое, маленькое сердечко решило выбрать себе в половинки именно ледяного и неприступного Александра Ерохина с его загадками и тайнами. И молчанием. Оно сначала ёкнуло пару раз, когда тот впервые представился на тренировке, рассказал с какой школы перевёлся, куда планирует дальше. А потом замерло на секунду — не более — и снова забилось в привычном темпе. Только с того самого момента Сашка в этом самом привычном темпе жить уже не мог: искал взглядом всегда, старался быть рядом, старался играть лучше, чтобы выбиться, чтобы привлечь внимание.       И тот заметил. Когда выловил в пустом туалете со Смоловым, чтобы из него «пидорство» выбить. Тогда-то на розовые очки и наступил тяжёлый ботинок реальности. Игорь же Александра сразу невзлюбил. Спасая в очередной раз, на тот момент ещё девятиклассника, от жёстких ударов, в пустом классе уложил сначала тех двух, что периодически избивали Сашку , а потом ещё и проехался лицом стоящего в стороне Ерохина по всевозможным поверхностям. Акинфеева в приступ ярости можно остановить только дозой успокоительного в вену или электрическим разрядом. Но и скрытный парень, которого до сих пор окружают только неподтверждённые слухи, особенно не возражал. Может быть, Ерохин знал, что заслужил, но всё равно никогда позиции за спиной Феди не менял.       Мальчик выныривает из своих мыслей, когда понимает, что посылающая по телу толпы мурашек прохлада хорошо проветриваемой раздевалки, сменилась на расползающееся от плеч тепло. Он разворачивается резко, чуть ли не падая, и сталкивается нос к носу с виновником практически всех его несчастий. Александр же только убирает скинутые руки в карманы джинс, а корпусом как будто клонится на миллиметр, но всё-таки ближе. На нём чёрная байкерская кожанка и в тон ей джинсы. А ещё футболка с мерчем какой-то, по всей видимости, рокерской группы. И это, чёрт подери, смотрится так сексуально вкупе со стоящими во все стороны прядями волос и специально не сбритой бородой. Ему 18. Саша рядом с ним кажется нелепым малолеткой, бегающим за объектом своих мокрых снов. Он даже не начинает восклицать и повышать голос, когда выпускник прикасается колючей щекой к его макушке. Поднимает только брови в безмолвном вопросе — Игорь научил — надеясь, что тот волшебным образом догадается и объяснит, что вообще сейчас происходит. Не догадывается.       — Ты пахнешь клубникой.       Ерохин ведет носом по чужому виску.       — И вишней.       Спускается по скуле. Утыкается лбом в чужой лоб. Делит вдохи и выдохи на двоих, обдаёт мятным дыханием. Интимно близко, словно шепчет секрет на ухо. Головин его в следующий же момент отталкивает, да ещё и с такой силой, что старшему парню приходится сделать три шага назад.       — Что ты, чёрт возьми, себе позволяешь?       Александр молчит с минуту, бегает глазами по лицу напротив, запоминает будто, в памяти откладывает. По Ерохину видно, что обдумывает что-то важное, что-то до этого никому неизвестное. И правда, кажется, секрет. Всё, что произносится в футбольной раздевалке, в этой самой раздевалке и остаётся. Закон, который точно не для нарушения. Но Сашке сейчас не слова нужны совсем, не объяснения.       — Просто дай мне…       — Нет! Мне тебя по горло хватило за эти полтора года так, что уже от одной твоей тени тошнить скоро будет, — Головин смотрит с вызовом, да ему ведь и терять особенно нечего. Закатывает глаза на недвигающегося с места выпускника. — Сделай одолжение, уйди и оставь всё так, как оно есть сейчас. Я же вижу, что менять своё положение из князя в грязи ты не собираешься. Так что вперед… вали к своему Смолову и оторвись на тусовке «команды».       Ерохин морщится, словно только что поймал сильную пощёчину. Перекидывает спортивную сумку через плечо, хлопая дверью. Вот им ещё со слетевшими петлями перед игрой разбираться не хватало, ага.       Со временем, которое Головин тратит, чтобы одеться, его мышцы болят только сильнее, и самодовольство от факта, что он, наконец, достойно проявил себя, вдруг сменяется тупым чувством вины. Сашка же не знает, насколько легко или трудно далось Ерохину вообще вот так поговорить с ним. Мальчик садится в такси уже совсем хмурым, пишет сообщения другу, и еле сдерживается, чтобы не сжаться в комок прямо в тёплом салоне авто, потому что сам ведь нарушил своё же главное правило.       «Не суди тех, кто встречается на пути твоём».       Это было первое, чему папа его научил. Головин вспоминает беззаботное детство, когда такси проезжает мимо его старого района. И чуть облегченно улыбается самому себе, когда замечает на углу новенькой многоэтажки силуэт на байке.       На вечеринку не поехал всё-таки. Не поверил в брошенные на эмоциях лживые слова.       Он специально не оборачивается, когда заходит в подъезд, но втайне надеется, что Александр рванёт за ним, прижмёт к стене грубовато и нагло украдёт его первый поцелуй. Вот так просто, без слов и никому не нужного смущения. Даёт себе помечтать немного предложениями «А если бы...».       Зайдя в квартиру, улыбающийся мальчик тут же бежит к окну.

***

      Игорь стонет, когда пытается встать, по привычке опираясь на правую ладонь, и не может то ли от стрельнувшей боли, то ли от навалившегося сверху чего-то очень тёплого и очень большого. Он пытается ещё раз, но только поворачивается на спину и встречается с огромными, наблюдающими за ним с интересом глазами. Он даже собирается вскрикнуть, но огромная собачья морда вдруг выдаёт приглушённый рык, который определённо точно можно перевести как «Поверь, тебе лучше не делать того, что ты собрался сделать». Парень поднимает ладони в знак перемирия, секундой позже замечая, что он совсем не на диване, а на мягкой двуспальной кровати, заботливо укутанный в пуховое одеяло. Он даже обращает внимание на огромное количество подушек за его спиной, потому что «ВОУ». Его тело, полностью расслабленное и отдохнувшее, видимо, ещё недостаточно проснулось, чтобы одолеть огромную слюнявую псину. И эта огромная слюнявая псина решает дружелюбно поделиться своим запасом слюней.       — Эй, нет, слышишь? Отстань и свали с меня, потому что ты точно весишь около ста килограмм, а я вешу всего лишь 55, понимаешь, да? Это, типа, почти в два раза больше, а это много! Ты, вообще, откуда такой бесячий взялся? — пёс на человеческое лицо смотрит с нескрываемым обожанием, и от этого Акинфееву становится немного совестно, так что он просто обнимает сильную лохматую шею и гладит с особым усердием. Всё же это нечто охраняло его сладкий сон.       И это нечто сейчас вылизывает его волосы на затылке.       — А ты быстро сдался.       Парень нервно поворачивает голову в сторону двери и наблюдает за совсем уж устало ухмыляющимся Дзюбой. Совсем уж устало ухмыляющимся и в грёбанной совсем уж неприлично обтягивающей чёрной футболке. Игорь заторможено сглатывает, мажет взглядом по сложенным на груди рукам, по свободным спортивным штанам и выступающим мышцам пресса. Только потом ловит ещё более насмешливый, чем до этого взгляд, и моментом краснеет до уровня спелого помидора.       Молчание затягивается. Акинфеев скидывает пса с себя, смотрит на горящий экран старенького мобильника на тумбочке. Телефон светит ярким 6:26, и вот уже через полтора часа парень должен сидеть на скучном факультативе по истории. А он даже не сделал грёбанное домашнее задание.       — Блин, мне надо быть в школе скоро, а у меня даже основное задание не сделано, — бормочет сам себе. Руки взлохмачивают волосы ещё сильнее и нехотя откидывают приятное, мягкое одеяло в сторону.       Артём на это лишь молча отталкивается от косяка, блокирует дверь, не давая ей снова закрыться, и скрывается на — по всей видимости — кухне, откуда приятно веет чем-то вкусным. Игорь проверяет почту, замечая лишь пару сообщений от Сашки. Слава небесам, ни одного от отца. Мельком ловит своё отражение в зеркале: заспанный, лохматый, в чужой майке, которая ему, вообще-то, аж до середины бедра. Но уже не бледный с излишком, с приятным румянцем на щеках и… стоит попросить у мужчины какие-нибудь штаны. В хаотичном порядке разбросанные по телу синяки порождают желание спрятаться, закрыться в клетке из одежды от осуждающих взглядов, которых он уже достаточно натерпелся.       Акинфеев босиком шлёпает по тёплому полу. В светлой, такой же бежево-бело-кофейной, как и все остальные комнаты, кухне по-настоящему уютно. Он тут же прилипает к панорамному окну, открывающему вид на огромную часть города, и не вскидывается даже на отчётливый смешок. Но долго ему полюбоваться городом всё же не дают: огромная слюнявая псина, в холке достающая Игорю примерно до талии, утыкается мокроватым, прохладным носом прямо в ямку на пояснице. Да так неожиданно, что он тут же одним прыжком отскакивает к стене и даже почти хватается за вытянутую декоративную вазу на середине стола.       Дзюба, смотрящий на все это с поднятыми бровями и плохо скрываемой усмешкой — он что теперь, всегда над ним насмехаться будет? Тогда верните каменную глыбу обратно — молча выкладывает еду на квадратные тарелки, отставляя их на деревянные подставки на столе. Мальчик же ведёт носом, словно настоящий котёнок и, забывая про метровую угрозу с большими когтями, клыками и бесконечным запасом слюней, аккуратно усаживается за обеденный стол. Уже через минуту перед его носом возникает чай, сахарница, вазочка с фруктами и... и градусник.       — Ты проспал почти двое суток, — глаза Игоря распахиваются с полнейшим ужасом, и мужчина тут же устраивает свою руку на его затылке, мягко поглаживая кончиками пальцев, чуть царапая короткими ногтями. Теперь-то он уже знает, насколько важна школа для этого котёнка. — Не волнуйся, я позвонил директору, предупредил всех о твоём отсутствии. Саламыч сказал, что для настолько истощённого организма нужен полный покой, а ещё он выпишет тебе справку, так что пропуски не проблема.       — Я не... Дело не в пропусках... Вы не понимаете, насколько важно для меня хорошо учиться, — мальчик вдруг сникает, утыкаясь носом в ладони и видимо, обдумывает, что же ему теперь делать. С лица исчезает даже неподдельный ужас, остается лишь глухое ничего. Берёт себя в руки. — Мне нужно много работать, чтобы поступить туда, куда я хочу. Дело не в пропусках, дело во времени, что я так глупо упускаю.       Солнце над городом только начинает вставать, а по кухне всё сильнее распространяется безумно-вкусный запах омлета, кофе и травяного чая. Артём ведёт пальцами чуть вниз за кромку майки, по позвонкам, молча кладет градусник на деревянную поверхность стола, продвигает тарелку к мальчику поближе и садится напротив. Акинфеев к еде не притрагивается, хоть его желудок и протяжно стонет. Смотрит через плечо на город и думает-думает-думает, как же ему всё успеть. Как же вытянуть все предметы на круглое «отлично» за эти… уже почти 7 месяцев.       Мужчина тоже думает. Он бы мог Игорю через свои связи любое место в любом универе выбить — до сих пор только не осознаёт, почему для обычного мальчишки хочется сделать столько — но одновременно понимает, что за такое ему точно «спасибо» в хорошем ключе не скажут. Здесь важно добиться всего самому, уж он то знает. Отпивает в три больших глотка кофе из любимой кружки с надписью «DADDY» — подарок Кокорина перед отъездом — большими красными буквами, и решает мальчика отвлечь хотя бы ненадолго.       — Если ты сейчас не съешь мой потрясающий итальянский омлет, его определённо съест кто-то другой. И этот кто-то уже буквально намочил тебе слюнями спину.       Игорь дёргается на хрипловатый голос, оборачиваясь на долю секунды к собаке. Его лицо окрашивается рыжим золотом от рассветных лучей. А потом вдруг тихонько смеётся, скорее даже хихикает, еле слышно, будто бы специально изловчился. Будто бы смеха своего стыдится. Дзюба так и замирает с пальцами на толстой ручке кружки и непроизвольно выскочившей полуулыбкой. Он, наверное, слишком сильно привязался за эти три с небольшим дня. Мальчик наслаждается невероятно вкусным — Акинфеев несдержанно стонет, когда кладет воздушный кусочек в рот — завтраком и уютным молчанием. Но морщинка между его совсем немного сведённых бровей не разглаживается. Им обоим давно уже нужен был небольшой островок спокойствия в бурной реке событий, чтобы передохнуть хоть чуть-чуть.       Игорь понимает, что скрываться в квартире мужчины долго не получится, но он не был дома уже почти четыре дня и наказание за это не будет привычным наказанием за отсутствие пива в холодильнике. Игорь понимает, что побег – глупая отсрочка, которая ещё и капает процентами. Если отец заметил его отсутствие — не мог не заметить — заплатить придется сполна.       У парня на острых коленках большая слюнявая морда — «Вообще-то это Аслан. Да, Игорь, как лев Аслан из Хроник Нарнии. Ни черта это не глупо, а даже очень логично! Посмотри, какой он большой и грозный!» — и пальцы непривычно покалывает от чужой заботы, впервые за долгое время не от кипящей внутри злости. У мужчины на лице впервые за долгое время лёгкая, чуть видная ухмылка, а не сжатые в полоску губы, у него в груди по-правильному тепло от осеннего солнца у мальчика в волосах и от благодарности в глазах цвета выдержанного виски. Даже его супер-горький-фу-как-ты-это-пьешь по словам Саламыча кофе не раздражает быстрым остыванием, а новости по новым заключенным сделкам в планшете отражаются растущими показателями. Сегодня, наверное, даже планета решила вращаться в обратную сторону.       Большой слюнявой псине — Аслану — всё же удается стащить половину омлета, которую он проглатывает, кажется, даже не потрудившись пожевать пару раз. Пёс довольно рычит, благодарно тычась носом в растянутую майку. Ни одни штаны не подходят, но в квартире довольно тепло, так что мальчик не создаёт проблем больше необходимого. А вот спросить, как долго он ещё будет оставаться в чужом доме, стоило бы.       — Почему он реагирует на меня так? В смысле, ходит за мной хвостом, облизывает, — Акинфеев смотрит тогда с неподдельным интересом и треплет А с л а н а за ухом. Дзюбу же удивляет контраст настоящих и правильных юношеских эмоций в глазах школьника и их полное отсутствие в мимике и движениях бóльшую часть времени. Человек, запертый в теле холодного и собранного в лаборатории робота.       — На тебе моя майка, ты спал в моей кровати, я помогал тебе выздороветь это время. Ты пахнешь как я, но и не совсем. Ты пахнешь как я плюс твой собственный запах, добавим к этому моё волнение за твоё состояние, и вот… он принимает тебя за моего ребёнка, — мальчик только кивает понимающе и краснеет от скул до шеи за все те их моменты-на-двоих и сладкое «малыш» набатом в голове. — Ты пахнешь безопасным домом для него и чем-то новым и увлекательным одновременно.       Термометр показывает, что у парня 37.2 — мальчик ощущает все 40 от глухого смущения — и это нормально, как заверяет их доктор по громкой связи. Главное отдыхать.       Отдыхает парень физически, даже не сопротивляясь, принимает контрастный душ под настолько горячей водой, что всю ванную паром затягивает моментально. А потом окатывает себя холодной. Только вот про бинты забывает, так что их приходится сразу же менять на сухие. И как-то вот ярко-зелёная щетка для гостей не идёт в мусорку сразу, а остается стоять там, рядом с электрической хозяина квартиры. Даже помогает мужчине помыть посуду и убрать со стола.       А потом совсем уж нагло оккупирует половину подушек из спальни, мягкое одеяло, удобный диван и ноутбук Артёма Сергеевича, берёт все домашние, дополнительные и классные задания за пропущенные два дня и утопает в учёбе даже, кажется, с наслаждением. Дзюба же устраивается в кресле сбоку, изредка делает необходимые по работе звонки, управляет встречами, но по большей части просто просматривает доклады по продвижению разных проектов под его контролем в планшете. Ближе к полудню проваливается в некрепкий сон, так что Игорь тащит плед с красиво обустроенного балкона, убирает ручки, блокноты и гаджеты на кофейный столик и заботливо укрывает заслужившего полноценный отдых.       Желание покурить обрушивается на его голову совсем внезапно, он ищет почти пустую пачку в рюкзаке и джинсах, но, перерывая вещи снова и снова, не находит даже зажигалки. Подскакивает на месте от тактичного покашливания за спиной, словно его застали за чем-то неприличным. Артём смотрит, приподняв брови, недовольно и сжимает в пальцах сигареты до того момента, пока они не превращаются в скомканный кусок картона, бумаги и табака.       — С этого момента ты больше не куришь, — снова этот властный тон и грубая холодность, за которой, он уверен, эмоций буря. Они словно делают шаг вперед, тут же по-идиотски делая два назад, — если, конечно, хочешь, чтобы я тебе помогал.       — Вообще-то, если Вы вдруг забыли, я Вас ни о чем из этого вот не просил, — не может промолчать, но явная фальшивость напускной безэмоциональности треплет нервы не хуже так и нарывающихся на драку подростков в школе. Хочется назло просто взять и сломать все барьеры и стены между ними, чтобы увидеть, наконец, правдивую суть внутри. — И, хотя я очень благодарен Вам за всё…       — Посмотришь со мной мультики?       Акинфеев лица мужчины не видит, смотрит на его широкую спину и каким-то задним чувством только понимает, что сейчас момент важный какой-то. Ну, точно не для того, чтобы возникать об этикете диалога. Он вздрагивает совсем не от холода, подходит ближе, вплотную почти — прикоснуться хочется так, что ладошки чешутся. Но не прикасается.       — Хорошо, — выдаёт тихо так же, чтобы момент не портить, — только я никогда мультики не смотрел почти.       Дзюба только кивает на это мягко, смотрит в карие глаза и подталкивает мальчика горячей ладонью в спину, направляет в гостиную, говорит, чтобы тот выбрал любой, который больше понравится по описанию. Делает какао на двоих и массирует виски, уставая немного больше от присутствия кого-то постороннего в квартире с непривычки. Но малыша хочется прижать поближе, укутать в заботу и спокойствие с ног до головы, чтобы только половина лица торчала и обнимать-обнимать-обнимать. Желание не даёт покоя весь день, иррационально заставляя закрываться, прятать настоящего себя в самую глубину и отталкивать, чтобы не показать лишнего. И ещё не понятно, что и где будет лишним этим.       За панорамным окном уже обед. Ему немного непривычно работать вне офиса, без отвлекающей суеты его людей вокруг. Но и котёнка, так невинно закусывающего карандаш, сосредоточенно облизывающего аккуратные губы каждые пять минут, не оставляющего ни одной приличной мысли, оставить одного не может. Опять же вляпается, обязательно вляпается во что-то.       Сигарета тлеет между указательным и средним, пока вода в чайнике постепенно закипает. Он курит любимые Саламычем, за вредную привычку часто получает от врача подзатыльники, но не бросает пока что. Да и с такими нервотрёпками бросишь разве? Сероватый дым развеивается в открытом окне вместе с путающимися мыслями. Осенний ветер остужает всегда будто бы горящую огнём кожу, забирает вместе с теплом усталость от непродолжительной дрёмы и сомнения.

***

      Игорь как-то сходу выбрал один из самых любимых недавно вышедших мультиков Дзюбы и устроился, укутанный по подбородок в мягкое одеяло. Оказался уютно придавленным слюнявой псиной — «Господи, Асланом, Игорь!» — с одной стороны и тёплым боком Артёма с другой и выпил уже, кажется, около пяти кружек супервкусного какао. Мальчик как-то неосознанно положил голову на тёплое плечо мужчины и совершенно бесстыдно игнорировал голос разума да заходящееся волнением сердце. Ещё спустя несколько серий оказался почти что на чужих бёдрах, чувствуя защищающее давление руки через одеяло где-то в районе его талии и соприкасающийся оголенный кусочек ноги с крепкой ногой Артёма.        Они уже поужинали восхитительными мясными рулетами, на которые мужчина убил больше времени, чем Акинфеев на все задания по математике, а теперь смотрели очередную серию Гравити Фолз. И вот тогда на столике у дивана завибрировал телефон.       Парень с полуулыбкой дотянулся до него, ожидая услышать радостный голос Головина, обещавшего позвонить ему вечером. Но вместо этого застыл вдруг, переменился в лице, напрягся весь, судорожно кивая. Даже не понимая, что собеседник его видеть не может.       До Артёма доносится глухое «Ты понял меня?» через динамики, когда он уже собирается выхватить сотовый и узнать, наконец, что происходит. Но стоит ему протянуть руку, как Акинфеев чеканит «Да, сэр!» в трубку и выворачивается. Скидывает все вещи в рюкзак, сменяет приятную ткань майки мужчины, на свою потную футболку. Натягивает узкие джинсы и светло-розовую Сашкину байку. Осматривается, находя Дзюбу на том же месте. Вся его сущность будто бы стремится подчинить своим властным «Я жду от тебя объяснений!», но это совсем не то, что можно выложить так просто. Это скрыто под самым крепким панцирем, который откроет только сам Игорь. И совершенно не ясно, что может скрываться в том ящике Пандоры.       — Я совсем забыл, что папа... волнуется. Мне нужно быть дома уже меньше чем через час. Могу я попросить Вас завезти меня, пожалуйста?       Мужчине всё это вообще очень сильно не нравится, даже не потому, что он совсем не хочет расставаться с малышом и возвращаться к звенящему одиночеству квартиры, но потому, что Игорь ему неумело врёт прямо в лицо. Или не договаривает бóльшую часть правды. От этих «Да, сэр!», ужаса вперемешку со страхом от одного лишь телефонного звонка и странно не вписывающегося «папа волнуется» сквозит чем-то очень гнилым и протухшим. Но просто так он вмешаться не сможет, Акинфеев сам не даст. Тут что-то сильно психоэмоциональное и, кажется, вряд ли обойдётся без хорошего врача. Саламыч, конечно, мастер на все руки, но в данной ситуации придётся покопаться не в теле. Артём уже видел все пожелтевшие и только наливающиеся синяки на мальчике, и сложить два и два не представляет сложности. Это определенно домашнее насилие, только вот как глубоко оно залегло.       — Я не могу пустить тебя туда, где тебе причинят боль, ты сам это прекрасно понимаешь.       Ставит перед фактом, даже не нуждаясь в одобрении или каком-либо ответе. Просто вот так и никак иначе. А Акинфеев впервые внутренне упивается защитой со стороны и разливающейся по телу заботой, которой пугается даже поначалу. Но не поехать не может. Не может не подчиниться, не может ослушаться. Проходит в прихожую, чувствуя, как Дзюба движется за ним.       — Я правда не могу не поехать. Он... Это сложно...       Парень сутулится, присаживается на корточки, зашнуровывает кроссовки и встаёт совсем таким, каким его Артём увидел там, на безлюдной улице, почти в три часа ночи. Только рука перебинтована заботливо. И взгляд холодный не в носки кед, а в глаза прямо.       — Если Вы не завезёте меня, я опоздаю, но доберусь сам.       Словно два разных человека: прижимающийся телом к телу там, на диване, и стоящий сейчас тут, в прихожей. Левый кулак сжат до побелевших костяшек, брови сведены в глупой, напускной решительности, а самого ведь потряхивает ещё как. Мужчина показательно опирается на косяк арки, ведущей в гостиную, всё ещё пахнущую уютом и какао с корицей, складывает руки на груди, прямо как утром. Надеется на благоразумие мальчика.       — Прекрасно.       Акинфеев подхватывает рюкзак, опускает дрожащую ладонь на ручку входной двери и открывает. Уже почти уходит, оборачивается только на секунду в последний момент. Мысленно прощается с беспокойно вьющимся у ног хозяина Асланом.       — Как только он ударит тебя, запрись где-нибудь и позвони по номеру на визитке в кармане джинс. Я приеду в любой момент, хорошо?       Игорь улыбается косо, шепчет почти что одними губами «Я правда не могу по-другому» обречённое. Дверь защёлкивается за ним автоматически, от этой плавности ощущение внутри, будто шанс — какой один на миллион — сейчас вот из-под носа ускользнул. Мерзкое такое, слизкое.       Чувство домашнего уюта вперемешку с дурманящим ароматом мужчины, запечатавшимся на его теле, мгновенно растворяется в сквозящем перегаром и потом, душном от огромного количества людей автобусе. Телефон в руке вибрирует уведомлением об оставшихся 15 процентах зарядки.