so save me, before I fall

      Когда на горизонте уже догорает закат, заходя за многоэтажки недостроенных районов, Игорь выходит из третьего по счету автобуса, наконец, оказываясь в родных подворотнях. Где-то у потрёпанного с советских времён стадиона кучкуются местные гопники и недо-качки, а у единственного более-менее приличного супермаркета как всегда полным-полно семейных пар. И как бы глупо это ни звучало для всех вокруг, Акинфееву тут дышится легче. В каждом дворе воспоминания, от остановки до его пятиэтажки садик старенький, уже закрытый, где он часто оставался на ночь неделями. Вот там, через два дома, библиотека, куда он бегал на работу к тёте Инне, чтобы только не приходить домой к пьяному отцу. Ещё дальше большая полузакрытая стоянка, где любил наблюдать за катающимися на скейтах подростками. Они часто от нечего делать делились с ним опытом, показывали приёмчики, давали прокатиться пару тройку раз. Рядом с ними он начал курить в пятнадцать и возненавидел алкоголь.       В его окне на втором этаже уже горит свет, а с балкона доносятся звуки кричащего телевизора. У Артёма в квартире уютная тишина, у Игоря же дома спортивные программы и восклицания пьяных мужчин. Хочется развернуться, потратить ещё минут десять, замерзая на остановке, сесть в те же самые три автобуса и неловко позвонить в дверь Дзюбы. Но он не может просто-напросто. Чем дольше бежит, тем хуже будет, когда его догонят. А его догонят обязательно. Игорь считает до десяти, вдыхает и выдыхает глубоко, словно перед погружением на самое дно, открывает дверь своим ключом и понимает, что это место даже не дом уже давно. Библиотека тёти Инны ему домом больше кажется, чем эти несколько комнат с затхлым запахом.       В коридоре бардак: разбросанные по полу и тумбам коробки от фаст-фуда, покрытые сомнительного происхождения пятнами вещи, испачканная в грязи обувь. На кухне он застаёт отца, удивительно трезвого, не шатающегося из стороны в сторону, разговаривающего с кем-то по телефону. Он произносит удовлетворённо «Сейчас с уродцем мелким разберусь этим, и можете приходить. С меня водочка, с вас закусочки, ага!», а у мальчика от такого отношения последнего родственника моментально слёзы глаза застилают. Он виноват, всегда виноват, сам понимает. Потому и опускается на колени послушно, стоит только мужчине повернуться от окна. Владимир смеётся, нет, даже ржёт довольно, в голос. Одним лишь смехом унижает, заставляет внутренности сжиматься, скручиваться в узлы.       — В доме срач, если ты не видишь, а ты шляешься неизвестно где. Ещё скажи, что скоро начнут из школы звонить по поводу отчисления, — начинает спокойно, властно по-отечески, но не так, как Артём. В его власти от контроля капля, всё остальное — причиняемая боль. Мужчина подходит от подоконника к столу, тут же запуская в стену над головой Игоря пустую бутылку. Осколки отскакивают от старых обоев, путаются в волосах, особо маленькие режут щёки и сложенные на коленках руки. Он слаб в такие моменты, сколько бы ярости и силы в нём не бурлило, при отце он всё тот же четырёхлетний хилячок, которого можно пинать ногами по дороге в детский сад, смотреть, как он поднимается на одном упрямстве, бить носками армейских ботинок снова и снова. — Скажи мне, где ты был всё это время? Все четыре дня, где ты был? Я тебя, блять, спрашиваю, отвечай, мелкая тварь!       Переход через грань напускного спокойствия и чистой, бесконтрольной злости всегда заставляет Акинфеева младшего трястись, словно в приступе эпилепсии. У него в щеках застряло стекло, от чего те покалывают ощутимо от прочерчивающих дорожки солёных слёз.       — Ревёшь, стоит мне только начать говорить! Да ты даже задницу подставил бы мне, если б я приказал, верно? Маленькая шлюха, почему я раньше не додумался продать тебя? Твои губы достались тебе от матери, — крепкая рука хватает за горло, прижимая к стене на уровне своего лица. Другой, сжатой в кулак, бьёт в челюсть так, что ещё чуть-чуть и сломал бы. — Её губы всегда потрясающе смотрелись на моем члене. Даже когда она распухла, вынашивая тебя.       Мальчик задыхается, непроизвольно вцепляясь забинтованной ладонью в сжатые на чувствительной коже пальцы. Его глаза уже закатываются, и не то, чтобы он не был бы рад умереть сейчас, не чувствуя последующей раздирающей на части боли. Но он знает, что ему не дадут, что придётся прятать синяки, купленной втайне дешёвой тоналкой, а шею придётся укутывать в шарф, даже если осень порадует тёплыми солнечными деньками. Он падает под ноги мужчине безвольной тряпкой, когда рука, давящая на кадык, исчезает, а солнечное сплетение простреливает дикая боль. Перед глазами чёрное пятно, как бы он его не смаргивал. На несколько секунд Игорь заходится истерикой, что теперь навсегда останется слепым, а потом срывается настолько резко, насколько может в сторону ванной. Спотыкается о порог, ползёт, не видя ничего, действуя на обострённых чувствах и адреналине. Закрывает не очень прочную дверь на защёлку. Он, наконец, может разглядеть тусклый свет телефона, но тёмные участки проявляются то тут, то там, мешая вводить номер с визитки.       Каждый раз неправильно.       — Я неприятно удивлён, что ты впервые за двенадцать лет пытаешься спасти свою шкуру! Но у меня не так уж много времени, так что предлагаю тебе выйти добровольно. Тогда я просто постараюсь бить тебя так сильно, чтобы ты побыстрее вырубился, и даже зашвырну тебя в твою комнату. Обещаю, никаких иголок под ногти и пряжки ремня. Хотя последнее не точно, всё же ты заслужил. Ты же знаешь, что заслужил, верно?!       У мальчика руки трясутся так сильно, что телефон выпадает из них на кафель несколько раз. Номер телефона не вводится как нужно, и истерика подступает снова. Он откровенно паникует, что в любой момент дверь отлетит и его будут убивать долго и мучительно, а он даже не сможет использовать свой шанс спастись. Огромное количество сил уходит только на то, чтобы не скулить и не подчиняться голосу отца преданным щенком.       — Если ты не выйдешь сейчас из ванной, я выломаю дверь, прострелю тебе ногу и пущу по кругу, истекающего кровью, когда придут мои друзья! Они будут трахать тебя у меня на глазах, а мне будет глубоко плевать. Потому что ты виноват и это твоё наказание.       Игорь убеждает себя, что эти угрозы пустые. Отец может избить до полусмерти, запястье сломать при сопротивлении или головой косяки в маленькой квартирке пересчитать. Хотя один раз, когда начальник собрался перевести его на другое место работы, он в ярости загнал сыну скрепку под ноготь, а потом чуть не утопил в раковине — с того момента мальчик боится даже набранных ванн. Поэтому не воспринимать его всерьёз невозможно. В голове всплывает лекция школьного психолога про эмоциональный абьюз и способы контроля собственных эмоций в таких случаях, и младший Акинфеев хоть чуть-чуть берёт ситуацию под контроль, не давая страху овладевать разумом.       Пальцы очищают строку ввода цифр, набирают заново, медленно, пока мужчина уже начинает бить в хлипкую дверь плечом. Когда остаётся нажать только ввод, телефон выдаёт обратный отсчёт до выключения. Мальчик отчаянно слушает гудок за гудком, наблюдая за слишком быстро текущим временем. 20 секунд. Набор номера. 15 секунд. Набор номера. 10 секунд. Набор номера.       «Давай же, ну».       5 секунд.       — А-артём, пожал…

***

      Когда телефон разрывается мелодией от входящего, Дзюба уже едет по данным на навигаторе нового маячка в портфеле котёнка. Он корит себя, что вообще отпустил его, что дал уехать спокойно в лапы насильника — кем бы он там ему не приходился — поставил детку под угрозу своим намерением проучить. Чем же он тогда отличается от отца Игоря? Точно так же наказывает его за ошибки грубо и болезненно, травмирующе не только физически, но и морально. А мог бы совсем другую грань показать. Стереть воспоминания новыми, полными любви и заботы, свести шрамы с тела лазерной терапией, помочь пройти курс лучшего психотерапевта города. Да, если понадобится, даже страны.       Автомобиль пролетает уже, кажется, пятый светофор на красный, а водитель всё не может найти трезвонящий телефон на соседнем сидении. С такой скоростью отрывать взгляд от дороги — даже на пару секунд — опасно. Он нащупывает его практически у самого края сидения, отвечает на звонок и чуть не роняет смартфон обратно. Дрожащий, шепчущий на грани голос загнанного в угол человека. Вина захлёстывает его волной новой силы, но яркая ненависть к тому, кто сделал такое с мальчиком, куда глубже, куда изворотливее. И он вдавливает педаль газа до упора.       — А-артём, пожал… Аппарат абонента выключен или находится в не зоны действия сети.       Мужчина остервенело ударяет по рулю, в последний раз поворачивая за угол очередного полуразвалившегося дома, паркуется так, что шины оставляют на асфальте длинный след и бежит вверх по лестнице через сломанную дверь подъезда, удерживая в руках небольшой прямоугольник навигатора. Судорожно следит за цифрой метров, оставшихся до цели, и замирает у металлической двери. Игорь умный котёнок, Игорь предусмотрительно оставил её открытой, и Дзюба вваливается внутрь квартиры ровно в тот момент, как дверь в ванную ломается под напором плеча мужчины. До ушей доносится сиплое «Нет, не трогай, мне больно, не трогай!», и это работает как рычаг, срывающий тормоза напрочь.       Он, так и не переодевшийся, в обтягивающей майке и джоггерах, подлетает к узкой ванной, выдёргивая Акинфеева старшего наружу. Прикладывает его головой об угол стены, с наслаждением смотрит, как по виску начинает течь алая жидкость.       — Так во-от в чём дело! Ты себе ёбыря нашёл, я вижу! Даже успел позвонить ему, чтобы он спас твою тощую задницу, — Владимир смотрит в сторону сына, ни разу не поднимает взгляд на незваного гостя. — Сколько он платит за то, чтобы воспользоваться тобой? Достаточно, чтобы ты снял квартиру? Или ты и живёшь у него тоже? Может, у тебя их несколько, м?       Со стороны мальчишки доносятся только отскакивающие эхом от стен всхлипы. Его не видно в темноте комнатки, но Артём подозревает, что тот забился в самый угол и ждёт, пока всё просто закончится, наконец. Руки чешутся убить слишком разговорчивую гниду прямо тут, в коридоре, размозжить черепную коробку об угол тумбы или упорно переламывать кость за костью, пока они не начнут торчать из продырявленной кожи. Артём мгновенно берёт себя в руки, когда видит в ладони мужчины пистолет. Старенький, потёртый кое-где, но от этого не менее опасный. Да и пули там вряд ли травматические.       Нога ударяет полный всяких коробок и сваленных в кучу вещей шкаф так, что тот опасно косится в сторону. Дзюба бьёт отвлёкшегося мужчину в живот, перегибает его через свое колено под приглушенный стон, ломает оба запястья. Ему сам хруст костей доставляет неимоверное удовольствие, но только он собирается испачкать свои брендовые кроссовки в чужой крови, как его поперек живота слабо обнимают чужие ручки. Из груди запоздало вырывается выдох, а заходящееся сердце мигом сбавляет обороты. Он разворачивается в кольце рук, смотря обеспокоенно в заплаканное личико котёнка, отмечает для себя кровь на его пухлых губах и торчащие маленькие осколки в ранках на щеках, но, боясь сделать только хуже, не трогает. Игорь выглядит запуганным до смерти, еле-еле стоящим на ногах и желающим просто спрятаться от всего мира в любом безопасном месте, где его никто не потревожит.       — Надо идти. Его друзья придут. Надо идти, — говорит сквозь боль в челюсти и морщится, размыкая руки за спиной мужчины, но не отстраняется, мелко дрожа.       — Сможешь собрать самое важное, что тебе нужно? — Дзюба успокаивающе кладёт широкую ладонь на затылок мальчика, ведёт по спине до поясницы и, дождавшись неуверенного кивка, отстраняется сам, чтобы разобраться со ставшим невольным наблюдателем Владимиром Акинфеевым. — Я хочу, чтобы ты запомнил совершенно всё, что я сейчас скажу тебе, хорошо?       — Нахуй иди, пи…       Артём с размахом проезжается кроссовком по чужим рёбрам.       — Будет лучше, если ты будешь молчать и просто кивать мне в ответ, да? — мужчина кивает нехотя. — Ты, ублюдок, больше ни-ког-да не подойдёшь к мальчику ближе, чем на пять метров.       Булькающий кашель в ответ.       — А если подойдёшь, будем решать этот вопрос в суде, в котором тебя закроют на приличный такой срок, не без моей подачи, разумеется. Да ещё и попытаются убить в тюрьме раз десять, для лучшего запоминания своего места в этом мире. Не факт, что ты вообще до выхода доживёшь, конечно. Игорь с этого дня тебе больше никто, теперь ты один. Продолжай пропивать остатки того, что имеешь, закрывшись в этой сраной норе со своими дружками, но даже не думай о том, что где-то в этом мире у тебя есть сын. Потому что его нет. Ты убил его. Собственными. Руками. Задушил.       Дзюба наклоняется ближе, присев на корточки, чтобы котёнок в соседней комнате не услышал последующих слов.       — Я контролирую этот город полностью, тебе тут больше не место. Так что лучше бери билет на ближайший поезд и катись отсюда подальше, — он почти что ласково проводит по стекающей со лба крови, размазывает её между пальцами. — Это так, дружеский совет. В противном случае тебя вдруг найдут где-то на окраине разодранного в клочья дикими животными.       Когда в дверном проёме появляется Игорь, мужчина уже вытирает мокрые после мытья руки о кухонное полотенце. Он тепло улыбается запуганному мальчику, забирает его большую дорожную сумку, скорее всего, набитую книгами и всякими принадлежностями для рисования, а не одеждой, протягивает ладонь, за которую через мгновение крепко хватаются тонкие пальцы. Изящные, такие, какие бывают только у художников или музыкантов. Артём уже собирается выйти на лестничную клетку, но им в спину слышится едкое «Шлюха ты, такая же, как твоя мать, дырка!». И Акинфеев выворачивается в мгновение, подлетает к опирающемуся на стену телу и левой ударяет в скулу отца так, что тот теряет сознание. Как ни в чем не бывало, возвращается на прежнее место, первым выходит за входную дверь, дрожащими руками пытаясь удержать выключенный телефон. Ему и звонить-то некому.       Дзюба в удивлении теряется поначалу, что мальчик, оказывается, не такой уж и беззащитный, и теперь, когда психологический блок в трещинах, он смог ответить, наконец, как стоило бы давно. А потом замечает снова покатившиеся по бледному лицу слёзы и кисти рук, дрожащие до невозможности. Накрывает запястья, стараясь не задеть осколки, своими горячими пальцами, удерживает на месте так, чтобы не тряслись, и отодвигает вопросы на, как минимум, завтра.       Когда они выходят из мрачной обстановки подъезда, во дворе уже на ещё один тонированный Range Rover больше. Более высокий из мужчин в чёрном костюме ловко ловит ключ на лету, садится за руль той, на которой приехал босс. Артём даёт краткие указания второму подчинённому, приказывает предупредить директора школы о дополнительных пропусках Игоря Акинфеева, а ещё Черчесова, чтобы тот ехал на квартиру немедленно. Уже сидя в прогретом салоне, прижимает к своему боку будто бы потерявшегося вмиг парня, и пытается решить, как правильнее поступать дальше.       По приглушённому радио передают, что погода на следующей неделе порадует солнечными деньками.

***

      Сашка лежит на кровати, свесив верхнюю часть тела с края. Листает ленту в ВК, иногда пишет что-то в общий чат их дворовой компании. Его домашка закончена, так что он думает позвонить Игорю, чтобы узнать, как у того дела. Он слышал мельком слова директора, который разговаривал с классной руководительницей друга, что тот приболел и дня два-три будет отсутствовать. Но выпускник так и не ответил на его вчерашние смс. И даже на утреннее «Я позвоню вечером, ок?». Конечно, Саша знает, что Акинфеев не очень любит общаться через сообщения, но хоть простое «ок» мог бы написать. Мама с кухни предупреждает о том, что ужин будет готов минут через пятнадцать, так что десятиклассник ищет наушники и плеер под грудой конспектов, чтобы убить остаток времени и не поддаться искушению стащить печенье из корзинки в гостиной. Перед матчем лучше уж последить за правильным питанием, а потом можно и чипсы, и пиццу, и шоколадные батончики даже.       Его мышцы болят со вчерашнего вечера ещё сильнее, так что каждый шаг он считает подвигом. Головин возвращается на кровать с запутанным комком проводов и замечает загоревшийся уведомлением экран смартфона. В ВК у него отключены оповещения, а смсками из его знакомых общается только Игорь, так что парень, улыбаясь, хватает гаджет. Только радуется рано.

Неизвестный номер: «Первый этаж. Почтовый ящик. Ты.»

      Саша молчит пять минут, тупо уставившись в чёрные буквы нового окошка чата, ничего не пишет в ответ, не до конца решив ещё, воспринимать это, как угрозу от кого-то или как ошибку номером. Сопротивляясь выращенному на детективах и ужастиках воображению, выбирает второе, находит любимую песню в сотнях других в плеере и смотрит в потолок. Тело приятно обдаёт свежим почти уже ночным воздухом из открытого окна.       Телефон загорается вновь.

Неизвестный номер: «Это Ерохин. Спустись вниз и посмотри в свой почтовый ящик.»

Неизвестный номер: «Пожалуйста.»

Сашка: «Ты дурак? Я не буду этого делать» Сашка: «Откуда у тебя вообще мой номер и номер моей квартиры?»

Неизвестный номер: «Я вляпался в большие неприятности ради этого, просто доверься мне.»

Сашка: «Обещаешь рассказать, если я спущусь?»

Неизвестный номер: «Может быть, может быть…»

      Головин смотрит на сомнительное последнее входящее прищуренными глазами, сохраняет контакт с подписью Дурак и говорит родителям, что скоро вернётся. На нём свободная майка и шорты до колен, так что пока он кое-как сползает на первый этаж — лифты он с детства не переносит — уже успевает несколько раз замёрзнуть и покрыться двойным слоем гусиной кожи. У ящиков никого нет, а в его ячейке находится та самая закончившаяся мазь, незаменимая для любого футболиста и довольно дорогая. Новая, только купленная. Парень вытаскивает из глубокого кармана шорт телефон, печатая сообщение в диалоге. Сашка: «Мне не нужны твои подачки!!!»       — А мне кажется, очень даже нужны, — Ерохин стоит в самом дальнем углу, куда не доходит свет от единственной включённой лампы. Он освещает лицо огоньком зажигалки, закуривая.       Головин подпрыгивает от такого внезапного появления, тут же шипя из-за потревоженных мышц, но крем всё же забирает. Закатывает глаза на сквозящую брутальностью атмосферу вокруг выпускника и проходит к двери, ведущей из подъезда.       — Дурак, тут не курят. На улицу пошли, — ему то, конечно, с его хиленьким иммунитетом, вполне может хватить одного дуновения ветра, чтобы простудиться, но получить от злобных бабок тростью по итак пострадавшим ногам он точно не хочет. Выходит под козырёк и завороженно смотрит на многочисленные горящие окошки квартир, когда на его плечи опускается тяжёлая ткань кожанки. От неё пахнет никотином, машинным маслом, кожей. От неё пахнет Александром, и это заставляет коленки мелко подрагивать.       — Замёрзнешь ведь.       Сашка и не сопротивляется вовсе, просовывает руки в чуть длинноватые рукава. Невольно морщится от неприятного запаха дыма, облаком летящего прямо на него, но не отходит подальше. Головин всё ещё помнит, как Игорь неделю показательно его игнорировал, когда почуял запах сигарет на его свитере. Да и мальчик сразу понял, что не его это совсем. Он теперь один из тех немногих в старших классах, кто не бегает на переменах за небольшой овражек у школы.       — Футболистам курить вредно, — он теребит многочисленные заклепки и замки, переводит взгляд на большую яркую половинку луны. Волшебно так. Правильно настолько, что момент растянуть хочется на несколько часов, если не дней. Просто стоять вот так вот на улице ночью в куртке человека, в которого больше года влюблён. Просто стоять вот так вот рядом с ним и вылавливать взглядом редко пролетающие самолёты, мигающие красным огоньком. — Ты обещал рассказать.       — Я сказал «может быть», это даже не утверждение. И уж точно не обещание.       — Эй!       Ерохин смеётся хрипло, прокашливается, опираясь на тонкую колонну рядом с мальчиком, и смотрит как-то… удовлетворённо, что ли. Будто кот, только что сожравший половину колбасы. А потом вытягивает руку — второй подносит никотиновую палочку к губам, делая затяжку — касается чужого плеча в собственной кожанке, немного великоватой, но смотрящейся так замечательно. Выпускает дым в сторону, противоположную от Саши, и тушит бычок, откидывая в низенькие кусты.       — У меня есть предложение, — подходит ещё на полшага ближе, по-заговорщицки склоняясь над настороженным десятиклассником. Крепче хватает плечо. — Услуга за услугу, так сказать. Я расскажу тебе, откуда у меня столько информации, а ты меня… обнимешь. Идёт?       Склоняет голову в дьявольской улыбке, и тогда до Головина доходит.       — Ты что… пьян? О бо-оже, иди домой, окей? Проспись, а потом поговорим!       Мальчик выворачивается ужом из-под ладони, уже собирается ввести код на домофоне, как его запястье оказывается в захвате чужих пальцев. Удерживая, но так, что вырваться можно легко. Он не поворачивается, смотрит перед собой, в узкое окошко, через которое можно увидеть освещённую лестничную площадку, и понимает, что на самом деле ему не хочется уходить. Домофон приятным женским голосом оповещает о неправильно набранных цифрах. Дрожь пробивает тело насквозь, когда горячий лоб Ерохина утыкается в левую ключицу, а свободная рука обвивает талию Саши. И Саша не отталкивает в этот раз, кладёт ладонь поверх ладони на своём животе и чувствует, как под сердцем ворочается что-то тёплое. Впервые думает чувствами, а не головой.       — Прости меня, — Ерохин шепчет куда-то в лопатку, задевает губами кожанку, — прости меня за всё это время, когда... У тебя есть полное право меня ненавидеть, знаешь?       — Знаю, — откидывает голову на чужое плечо за спиной. Смотрит в идеально белую, без трещин крышку козырька. Расслабляется. — Но всё равно тебя, придурка такого, люблю. И даже назвать пять причин, почему так, не смогу. Люблю вот, и всё. И ненавижу одновременно.       Когда на телефон приходит сообщение от мамы о том, что уже пора бы домой, на часах около одиннадцати. Ерохин от него отлипает нехотя, замечая, что мальчику и так стоять трудно, а тут он ещё навалился, и тащит на лавочку у подъезда. Знает, что у квартиры Головина окна выходят на другую сторону — сам всё выяснил — и не парится насчёт всяких подозрительных бабулек, торчащих у окон. Саша рядом устраивается, печатая маме, что задержится немного, но на остывшем дереве холодно в тонкой ткани шорт, так что вскакивает почти сразу же.       — Расскажи, ну.       — Тогда обними меня.       Тон, словно у капризного ребёнка. Александр на парня не смотрит, наблюдает за редкими облачками и тонет внутри от проснувшейся вдруг нежности. Его уносит чуть сильнее то ли от скуренных сигарет, то ли от того, что в тепле подъезда постоял. Теперь он сам уже, наконец, понимает, каким глупым был всё это время, водясь со Смоловым, апатично трахая шлюховатого вида девушек на его тусовках и игнорируя чувства мальчика, игнорируя собственное желание защитить его от каждого удара и мерзкого слова. Теперь он сам уже им насытиться не может, таким невинным, таким искренним. Мягким. Он хочет сказать так много, но рот не открывается, и он не рушит ночную атмосферу спального района.       — Тут холодно, не могу сидеть...       — У меня на коленях тепло.       Головин закашливается от возмущения, потому что, да, он уже давно горит от собственных чувств к парню, но это не значит, что смущение умерло за это время. Оно всё ещё здесь, как и всевидящие бабульки в окнах. И ещё много всего другого. Так что Саша совсем не собирается идти на поводу глупых пьяных желаний, пусть даже и ночью, когда не особо разберёшь, кто это там что вытворяет. Он по привычке хочет написать Игорю и спросить совета, но понимает, как глупо бы это было в данной ситуации. Так что он просто машет головой из стороны в сторону. Радуется, что тут нет фонаря, который бы подсветил его горящие алым щёки. Александр на это только поднимает брови, всё же вставая с лавки и проводя ладонью по покрытому щетиной лицу. Мальчику надо домой, его родители, скорее всего, волнуются.       — Я завтра буду ждать тебя на парковке после тренировки. Если ты, конечно, не против немного прокатиться на опасном байке с опасным парнем.       Сашка кивает, слишком быстро выдаёт нервное «Я, конечно, не против» под смешок со стороны Ерохина. Неловко придвигаясь к выпускнику, обнимает его за шею. Приподнимается на носочки, чтобы достать, хоть разница в росте у них не такая и значительная. Выдыхает облегченно только тогда, когда чужие ладони оглаживают талию, переходя на поясницу и немного задирая майку под курткой. Он чуть про кожанку не забывает, отдаёт её обратно уже в дверях подъезда. Третий раз за минуту напоминает, чтобы Александр не вздумал ехать домой на своём байке пьяным, даже предлагает у него остаться, но выпускник показательно достает проездной из бумажника.       Мама не расспрашивает сына, с кем он был и почему от него пахнет сигаретами. Она знает, что сын не курит, но его друзья могут, и это уже проблема их родителей. Женщина накладывает мальчику салата побольше и заваривает пару листьев зелёного чая. Она смотрит на сына и видит, как тот прямо изнутри светится, но лишь треплет по волосам и уходит в спальню. Может, с людьми хорошими познакомился.       Головин открывает горящее новым сообщением окошко диалога и улыбается смущённо.

Дурак: «Не забудь предупредить родителей, что завтра вернёшься поздно.»

Дурак: «И… Спасибо тебе.»

Сашка: «За что?»

Дурак: «За то, что дал мне шанс.»