so save me, before I fall

      Всё начинается с того, что не поставленный на нужное время будильник не звонит в это самое нужное время, а мама Саши будит его только за двадцать минут до выхода. Ну, как будит, скорее, сдёргивает с мальчика одеяло с громким «Ровно 20 минут! Время пошло!». Головин даже не понимает сразу, что собственно произошло, тратит пять минут на проверку почты — от Игоря снова ни одного сообщения. Зато целых два от Ерохина, которые он благополучно не читает — и еще пять на то, чтобы скинуть конспекты в рюкзак. Когда с прихожей доносится «Сынок, у тебя 10 раз по 1 минуте до автобуса. Включи мозг и шевелись!», до него, наконец, доходит. И всё, что он делает, просто валится обратно на кровать, параллельно докладывая уходящим на работу родителям, что первый урок он определённо собирается пропустить.       Холодный душ возвращает мысли, от которых лучше совсем не становится. Он всё ещё немного зол на Александра за то, что тот набрался смелости поговорить с ним только с помощью алкоголя. Он очень сильно волнуется за Игоря, отвечающего на его звонки дурацким «аппарат абонента выключен». Сашка почти даже пишет Ерохину, чтобы тот как-то узнал личную информацию Акинфеева — и даже готов сделать что угодно в обмен — но потом понимает, что, вообще-то, если друг ни разу не сказал, где его дом и как его найти, на это есть вполне весомая причина. Не то, чтобы Игорь вообще говорил что-то о своей семье. Мальчик напрягается ещё сильнее.       Головин методично размазывает мазь по ноющим мышцам, когда его телефон вибрирует новым сообщением. Он смотрит на имя отправителя и, закатывая глаза, идёт делать себе заслуженный кофе. Сегодня снова двойная тренировка, так что выползут с неё они чертовски уставшими и недовольными. Только теперь десятиклассник задумывается о том, почему вообще согласился куда-то ехать практически ночью с практически неизвестным парнем после практически смертельного занятия по футболу. И приходит к заключению, что впервые после летних каникул лёг спать таким расслабленным, что даже забыл включить будильник. Что впервые за два года ждёт нового школьного дня и впервые за два года шагает в него с уверенностью. Сашка глупо улыбается, совсем не собираясь отрицать свои чувства, но протяжно вибрирующий телефон не трогает. Пусть Дурак поволнуется немного в отместку за то, как подросток волновался эти полтора года.       Мальчик даже завтракает жареным беконом и яичницей, оставленными родителями, а потом двадцать минут перемеривает весь свой гардероб, в итоге успевая на автобус исключительно по воле судьбы. Сашка запрыгивает в пустой общественный транспорт в самый последний момент, перечитывает конспект по английскому, готовясь к проверочной работе. Зайдя в школу ровно со звонком на перемену, ловит на себе завистливые взгляды девчонок: он надел самые узкие свои джинсы, прекрасно подчёркивающие его худые ноги — как говорит часто Акинфеев — под чёрной великоватой рубашкой. Он закатывает рукава до локтя, оголяя тонкие запястья и серебряную цепочку браслета со вставкой «moon» и двусторонним брелоком Луны. С удивлением не находя среди компании Смолова чёрной кожанки Ерохина, покорно вливается в цепочку школьных занятий, совсем забывая про оставленные на потом сообщения.

***

      Когда тест по английскому успешно написан, а до тренировки остаётся около пятнадцати минут, его резко дёргают из коридора в один из пустующих после основных уроков кабинетов. Сашка даже думает уже сопротивляться, оказываясь прижатым к кому-то высокому и сильному, а потом слышит знакомый хриплый смешок и расслабляется. Даже улыбается счастливо.       — Ты совсем дурак так пугать?       Ерохин ему отстраниться не даёт, утыкаясь носом в макушку. Втягивает воздух большой порцией, не обращая внимания на щекочущие кожу волосы и заданный вопрос. Отодвигает голову так, чтобы видеть розовеющие щёки мальчика.       — Ты опять клубникой пахнешь.       Сзади в поясницу впивается край парты, так что Головин льнёт к выпускнику поближе, пока тот упирается руками о столешницу за его спиной, перекрывая пути отступления, а десятиклассник и не сопротивляется вовсе.       — Думаешь, это глупо?       Он спрашивает без обиды, просто, чтобы знать, чтобы услышать правду от важного человека. Цепляется пальцами в чужие предплечья. Смотрит в немного усталое выражение лица и сопротивляется желанию податься вперед, чтобы столкнуться с приоткрытыми губами Ерохина. От одиннадцатиклассника снова тянет мятой, а парню нравится, что не сигаретами вовсе. Он уже вполне себе готов сдаться подчиняющему взгляду, за которым ледяной океан, прыгнуть в омут, замёрзнуть, утонуть. Остаться в нём навсегда дрейфующей ледышкой. Но Александр лишь мажет своей колючей щекой по его и уже привычно опускает лоб на чужое плечо.       — Я думаю, что это настолько меня возбуждает, что порой не могу сдерживаться. Весь ты, — он проезжается ощутимо вставшим членом по бедру мальчика, и даже джинсы не скрывают эрекции, — делаешь такое со мной.       — Тогда почему… почему ты останавливаешься? — Сашка краснеет весь от стыда, заикается, ведёт ладонями по чужим плечам, к шее, к затылку, впутывается пальцами в беспорядочно уложенные пряди и прижимает к себе ближе. Чтобы почувствовал, как быстро бьётся его сердце в клетке из рёбер.       — Потому что твой первый поцелуй, вообще молчу про первый раз, должен быть особенным. Я и так испортил слишком многое, даже не говорю, что не испорчу ещё столько же, но… я хочу быть с тобой, хочу заботиться о тебе, хочу иметь возможность всегда быть рядом, когда тебе нужна будет помощь. Это важно для меня… хотя бы потому, что я не знаю даже, как должна выглядеть любовь и существует ли она вообще, но хочу испытать её с тобой. Уже, кажется, испытываю.       Если это только что было хорошо завуалированное «Я люблю тебя», то Саша хочет драматично упасть в обморок и своё заслуженное дыхание рот в рот. Сейчас даже немного всё равно на атмосферу первого поцелуя, потому что эмоций внутри целый ураган. А выплеснуть их — никак. Головин молчит, прослеживает взглядом полёт птицы за окном, теперь уже точно зная, что она чувствует, когда взмывает высоко вверх. Он шепчет тихое «Я тоже люблю тебя» и в следующий же момент прогибается под сильными руками, проводящими по напряжённым мышцам спины. Парни стоят так ещё несколько мгновений — выпускник щекочет ровным дыханием шею Сашки — после отстраняясь и направляясь на тренировку вместе.       — Подожди, а как ты?.. — мальчик красноречиво смотрит на выпирающие джинсы Ерохина в области паха и смущенно потирает шею.       — Ну, я бы попросил тебя помочь с этим, но ещё, полагаю, немного рановато, — Александр смеётся хрипло, ускоряя шаг, когда Головин совсем беззлобно пытается ударить его в плечо с ворчливым «Боже, ну и дурак!».

***

      Тренировка оказывается не такой уж и изматывающей, как в прошлый раз. Они пробегают всего семь кругов, после растягиваются и пасуют друг другу. Никто в команде никак собственно не реагирует на то, что Саши вдруг внезапно «сдружились», зато реагируют на совсем не привычно аморфного рядом с мальчиком Ерохина. Братья Миранчуки даже успевают узнать что-то про модель его байка и вкусы в музыке — плюс кучу других вытекающих из этого вещей — и не то, чтобы Головин подслушивал, но он впитывает всё сказанное, как губка, наконец получая не отстранённую фальшивку на золотом подносе.       Когда их делят на две команды, чтобы начать тренировочную игру, Александр упорно держится рядом. Сначала десятиклассника это конкретно так раздражает, потому что выкладываться на полную не очень уж выходит с вечно мелькающим перед глазами Ерохиным, но потом он случайно ловит взгляд Смолова на себе… и напрягается ещё сильнее, уже инстинктивно действуя рядом с выпускником. Чёрт его разберёт, что задумал капитан, но напряжение, кажется, передаётся каждому игроку на поле.       Федя сбивает Сашку с ног каждый раз, как только подворачивается возможность. После последнего такого случая у Ерохина кулаки белеют от ярости, а Головин стонет от очередного будущего синяка. За такие ненормальные выходки Слуцкий грубо отправляет «золотого мальчишку» отсиживаться на трибунах, чтобы тот уже понял, наконец, что не деньги всё решают. А ведь когда-то по-настоящему хорошим капитаном был, ответственным. И играть почему-то всем становится куда легче, будто воздух охладился и теперь приятно забирается под футболку, обволакивая разгорячённые тела. Головин отрабатывает передачи, более раскованно двигается по территории поля второй команды. Выводит их на победу под удовлетворённую улыбку тренера. Ерохин его треплет по волосам, называя умницей, а мальчик ради этого «умница», тёплого, как молоко с мёдом от болящего горла, готов ещё сильнее стараться. Он не до конца осознанно тянется к выпускнику, налетает на того с объятиями, а потом смеётся от навалившихся на них с криками «куча мала» ребят. Они всё ещё словно дети, радуются больше нужного и держатся друг за друга так, как настоящей команде положено. И без Смолова, как бы грубо и неправильно это ни было, они готовы признать, многим проще.       Слуцкий собирает всех на «важное объявление» у раздевалки, затягивает тишину, отмечая что-то в тренерском блокноте, а потом, отпивая из своей походной кружки, говорит ребятам расслабиться. Хвалит за сегодняшнюю игру, но и полностью отдаваться веселью не советует. Ведь до матча ещё неделя, но пролетит она, всем известно, как пара часов.       Сашка улыбается и даже подумать не может, как этот конкретный момент повлияет на его жизнь. Как сказанное тренером предопределит всё.       — Так, слушаем внимательно, девочки, называю основной состав на предстоящей игре, — он щёлкает ручкой, делая последние корректировки, называет имя за именем. Ожидаемо начинает с Головина, Ерохина, и еще пары ребят, как с лучших игроков. Отсеивает ровно половину, в которую не попадает один, главный. Тот, кто сидит на первом ряду трибун перед ребятами, периодически посматривая на часы.       Футболистам кажется, что вот сейчас взорвётся. Вот сейчас Смолов встанет, заорёт истерично, развалит что-то. Заставит тренера, в конце концов, решение изменить. Но тот не реагирует никак почти, будто первая игра года не решает, будто за ней не будут наблюдать представители клубов, будто это. Всё. Вообще. Не. Важно. И смотрит в упор на Ерохина, не на Головина. Но от этого последнему только страшнее, до сжимающихся внутренностей. Между ними только грома и молнии не хватает, когда Федя щурится по-лисьи, а Ерохин брови сводит и желваками играет под скулами. И последнее предложение тренера ожидаемо так же, как радуга после сверкающего на солнце дождя. Произнеси его, и это будет отправной точкой.       — Ероха, станешь капитаном в этом году. Не подведи, понял?       — Понял.       На Слуцкого не смотрит даже, взгляд отвести не может. Смолов ухмыляется недобро, будто так и хочет сказать «это мы ещё посмотрим», встаёт расслабленно и первым скрывается за дверью небольшой раздевалки, услышав всё, что было необходимо. Александр успокаивающе проводит от лопаток вниз по спине Сашки ладонью, улыбается по-особенному, и все оживляются вдруг. Свистят одобрительно и хлопают выпускника по плечам, намекая мимолетом, кто проставляться после игры будет. Даже Федина «стенка» на Головина по-другому смотрит как-то, будто бы извиняясь безмолвно. И вот не понятно совсем, то ли за то, что было… то ли за то, что будет ещё.

***

      Не успевает десятиклассник из душевых выйти, как попадает в кольцо крепких рук, чуть ли не поскальзываясь на плитке. Оголённая гладкая кожа контрастирует с грубой одеждой. Выпускник, уже полностью одетый, ждёт только его, и мальчику от этого неловко. Он столько внимания только от Игоря получать привык и родителей, поэтому сейчас краснеет моментально, стараясь отстраниться и прижаться одновременно. Ему стыдно за глупую привычку ходить в душ исключительно одному, но у Александра на лице ни капли недовольства. От сквозящей нежности становится стыдно в квадрате. Сашке кажется, что он не заслуживает такого отношения к себе, ему кажется, что он совсем не достоин Ерохина, что, стоя рядом с ним, его портит.       — Эй, всё хорошо?       Новый капитан команды с ума сходит от сильного ягодного запаха, и, кажется, всегда сходил. Только раньше блокировал всё с началом на «Саша» и окончанием на «Головин» упорно, знал ведь, что так оно и будет. Смолова он сразу заприметил, только в школу перевёлся и тут же на него наткнулся. Решил, что проще будет полтора года просто под его влиянием побыть, не соперничать, поддаться, помолчать, когда не нужно. Если бы хотел, то мог бы и прижать, конечно, да так, что «золотой мальчик» ещё и на коленках бы поползал. Но у него других забот хватало: новый город, попытки добиться всего своими же руками, с блокировкой на счету, ссорой с семьей и глупой убеждённостью в собственном Я.       Мальчишка ему впервые глаза открыл, сам того не зная, на то, что семья, вообще-то, существует. Не обязательно кровная, но от этого не менее крепкая. Ерохин семью никогда и не чувствовал. Научен с детства был, что всё в этом мире: деньги и удовольствие. И вторым часто для первого жертвовать надо, чтобы потом через первое доставать второе. Парень увидел в Саше влюблённость, для него самого являющуюся лишь чем-то мифическим. И испугался её, прячась за стеной собственных убеждений. Нашел работу, разгрёб финансовые проблемы, стал чуть ли не хорошистом в школе и почти одним из лучших на поле. Как-то непроизвольно стал на Головина равняться, но всё равно никак к нему не относился. «Ему просто не повезло перейти Смолову дорогу. Когда-нибудь тот наиграется и оставит подростка в покое, а если вмешаться, только хуже будет». Убеждал себя упорно. Только Феде не надоедало, компания их даже бунтовала иногда, мол, какого чёрта, мальчик же сломается, мальчик же может что похуже с собой сделать. Только удары всё равно были всё жестче, синяков на теле появлялось всё больше, и даже лицо не было преградой. Били везде, били куда хотели, били как хотели и когда хотели. И в момент, когда подросток даже встать без помощи уже не смог, Ерохина за-е-ба-ло.       Заебало себя обманывать и апатично втрахивать в кровать очередных девушек-на-одну-ночь, заебало вливать литрами алкоголь, от которого тошнит уже не на шутку, заебало послушно хвостиком вилять перед «Федечкой» и игнорировать взгляд такой чистый, такой невинный, просящий помощи каждый грёбанный раз. И сейчас, стоя в окутанной паром раздевалке, вдыхая запах Саши, он впервые чувствует себя цельным. Завершённым. Собой. Готовым ради мальчишки весь город на лопатки положить.       — Саш?       По мальчику видно, что все эти два года школьной давки, где он пережил весь спектр отрицательных моментов, сейчас просто не дают ему поверить в реальность происходящего. И выпускник правда не знает, как всё это поменять. Не знает, но уже меняет бесконтрольно. Поэтому Головин вдруг улыбается и резко прижимает ладонь к губам старшего, пока не оттолкнул. А потом губами искусанными прижимается к своей ладони. Ресницы на прикрытых глазах подрагивают, когда он отстраняется, и Сашка даже не успевает подумать, как по-ребячески только что поступил, а его лицо уже осыпают невесомыми, словно перышком ведут, поцелуями.       Они оба впервые боятся всё потерять, ещё толком ничего и не обретя.

***

      Десятиклассник одевается быстро. Не потому, что они спешат куда-то, но потому, что под обжигающим взглядом, голым телом светить очень смущающе. Ерохин, хоть и стоит у входной двери, мысленно — но практически ощутимо физически — облизывает подкачанное тело с ног до головы. И Сашка не боится, что тот не сдержится вдруг, не стыдится всех шрамиков или кровоподтеков, но просто дразнить больше лишнего не хочет. И привыкнуть до конца к такому трепетному отношению не может.       — Прекрати!       — Что прекратить? — выпускник дышит через раз от возбуждения, но даже и не думает давить. Просто хочет. И это «хочет» мальчишке щёки в розовый окрашивает.       — Смотреть на меня так, будто тебе пять лет и ты конфету увидел.       Их диалог наедине всегда почему-то искрит какой-то игривостью, но и нежностью в тот же момент.       — Ну… лет мне не пять, но ты прав, конфету я увидел. Да еще и какую!       Головин глазами бегает по своим вещам, пытаясь найти что потяжелее, но в итоге запускает свёрнутую футболку, от которой даже через пот пахнет вишней и клубникой. У Ерохина в голове одинокое «Бля-ять» от этого сладкого мальчика, а в джинсах крепкий такой стояк. К этому уже можно начать привыкать, впрочем.       Он перекидывает майку через плечо, сдаваясь, выходит на прохладный вечерний воздух. Закуривает, наблюдая за закатом, совершенно плюя на то, что на территории школы вообще-то курить нельзя. Возвращаться в пустую квартиру не хочется совсем, он планирует, куда можно свозить Сашу до закрытия, и тушит бычок, слишком быстро сотлевший до фильтра, о мусорный бак. Когда Головин выходит, собранный и ещё немного мокрый после душа, Ерохин жуёт мятную жвачку и в руках держит чёрный матовый, как и сам байк, шлем. На фоне мотоцикла с необычным геометрическим дизайном парень смотрится неприлично горячо, чем-то напоминает ниндзя.       — Только держись за меня крепко, ладно? Я не буду ехать очень быстро, но, пока ты не привык, просто…       — Он что, с кошачьими ушками?       Александр сначала смотрит непонимающе на мальчика, сбитый с толку, а потом вдруг улыбается своей дурацкой идеальной улыбкой, и кивает, наконец, аккуратно надевая вещь.       — Скажешь что-нибудь по этому поводу, и я не куплю тебе большую сладкую вату.       Головин смеётся приглушенно, показательно «закрывает рот на замок и выкидывает ключ». Ерохин удобно устраивается на байке, надевая свой практически такой же — только без ушей — шлем, помогая мальчику сесть на байк. А потом притягивает того за бедра максимально близко к своей спине и устраивает ладони Саши так, как будет правильнее. Он, вообще-то, ездил только со своим младшим братом, который сидел перед ним, так что поначалу всё кажется до ужасного непривычным. Они выезжают с парковки медленно, разгоняются на главной дороге к центру города и, с первыми включёнными фонарями, тормозят у парка. Когда десятиклассник снимает шлем, его лицо настолько восторженно-восхищенное, что Александр сам на секунду теряется в этих ощущениях.       Адреналин до сих пор бурлит в крови, когда они садятся на колесо обозрения. У Головина в руке большое облако розовой сладкой ваты и на лице улыбка счастливая-счастливая. У Ерохина в руке вторая рука мальчика и сердце через раз отбивает. Адреналин до сих пор бурлит в крови, огни города отражаются в блестящих глазах, а пальцы переплетены. И момента лучше просто, кажется, не подобрать.       Так что когда Саша снова поворачивается, чтобы откусить немного сладости, Александр целует его немного искусанные в волнении губы, обхватывает нижнюю, но не углубляет, не портит. Только ведёт мягко, прикусывает немного, зализывает тут же и упивается неумелыми, но ответами. Оробевший вмиг Головин сжимает пальцы выпускника своими сильнее, делится вкусом розовой ваты и тонет, наконец. Но тонет приятно, до дрожи от первого позвонка у затылка до поджимающихся пальцев ног. Когда поцелуй заканчивается, они уже на самом верху, но Ерохин смотрит не на ночной город под ногами, а на влажные алые губы мальчика, которые, определённо, в сотни раз живописнее.       Им обоим маломаломаломало. И второй поцелуй начинается с дрожащих, чуть мокроватых ресниц Саши и успокаивающе поглаживающей ладони Александра на его скуле.

***

      Они катаются на всех аттракционах, на которые их пускают по возрасту, пока парк не пустеет полностью и не готовится к закрытию. Они даже не смотрят на время, потому что Ерохина никто не ограничивает, а Головин предупредил родителей, что будет позднее обычного. На выходе к парковке одиноко помигивает разными цветами фото-кабинка, и Александр, кидая на ходу две монеты, утягивает Сашу внутрь, обнимает его так привычно уже, защищающе, со спины. Кладёт щетинистый подбородок на острое плечо и улыбается искренне.       На первой получившейся фотографии мальчик смотрит на него так тепло, с порозовевшими от прохладного воздуха щеками, что позже у обоих будет перехватывать дыхание от идеальности словленного момента. На второй Саша уже смотрит в объектив и в его улыбке весь тот максимум пережитого за сегодняшний вечер. На третьей, совсем немного смазанной, запечатлен третий их поцелуй, всё такой же невинный и чистый. А на четвертой Головин смущенно утыкается носом в щетину своего уже, кажется, парня. На последних двух они просто дурачатся, прикладывая друг другу заячьи ушки из пальцев и закрывая ладонями глаза. Ерохин вытаскивает две идентичные ленты, одну тут же складывая в нагрудный карман кожанки, вторую передаёт в руки мальчику с целомудренным поцелуем в лоб.       Размывающийся город проносится мимо с такой невероятной скоростью, что десятиклассник невольно задыхается от переполняющих его эмоций. Может быть, когда-нибудь Александр разрешит ему поднять руки и закричать, как в разных фильмах. Может быть, когда-нибудь даже научит немного управлять. Сейчас же Саша только прижимается щекой в шлеме к крепкой спине и запоминает всё. Каждую секунду. Каждое мгновение. Когда парни подъезжают к дому Головина, расставаться ужасно не хочется. Но на мобильном мальчика уже три пропущенных от отца — пока ещё ни одного от мамы, и это очень даже хорошо — выпускник просто не может себе позволить волновать семью десятиклассника ещё больше, чем уже есть. Поэтому Саши обнимаются некоторое время на сидении байка. На плечах младшего тёплая, приятно пахнущая кожанка, а его руки согреваются руками Ерохина.       — Я не хочу уходить, — подросток шепчет куда-то в чужую грудь, — не хочу, чтобы всё это разрушилось. Сейчас я чувствую себя Алисой в Стране Чудес, когда она падала в кроличью нору. Я хочу упасть на самое дно, а не возвращаться обратно на поверхность, увидев лишь каплю.       Александру кажется, что тот на грани слез, поэтому его губы находят потрескавшиеся и прикушенные, заставляют прекратить терзать и поддаться поцелую. Он впервые сплетает их языки, наваливаясь на мальчика чуть сильнее, так, что тот прогибается в пояснице, но ещё не ложится на корпус мотоцикла спиной. Они целуются, пока Головин не начинает тихонько смеяться.       — Что? Почему ты смеёшься?       Звёзды над ними почти не видны, и оба одновременно как-то думают, что нужно обязательно съездить за город. Свет фонаря не доходит до места, где припаркован байк, поэтому быть обнаружёнными какой-нибудь пожилой женщиной со слабым сердцем и большим запасом проклятий почти невозможно.       — Твоя щетина щекочет, — Ерохин хмурится на это. Не то, чтобы он прямо-таки держался за растительность на лице, но уже привык к такому своему образу, — но мне так нравится.       Когда телефон Сашки светится входящим от мамы, оба понимают, что уже, и правда, пора по домам. Всё кажется завершенным теперь, когда Александр провожает мальчика к домофону, напоследок обнимает крепко, вдыхая всё ещё сильный ягодный аромат, и отпускает. Уже в квартире, ловко минуя родителей на кухне коротким «Я дома, жутко устал, кушать не хочу, иду спать!», он замечает на своих плечах кожанку. Пару секунд смущённо крутится перед зеркалом, чувствуя себя впервые по-настоящему с кем-то связанным так сильно, снимает вещь, аккуратно складывая на кресло. Но лежа в кровати, уснуть не может и пишет Ерохину. Сашка: Спасибо за восхитительный вечер. Это был самый лучший день в моей жизни благодаря тебе! Сашка: Твоя куртка у меня, я забыл отдать.

Дурак: Это был самый лучший день в моей жизни тоже. Я люблю тебя! Можешь обнять ее и представить, что я рядом с тобой.

      Головин вспыхивает, заливаясь смущением сначала от внезапной фразы, такой интимной, такой важной. А потом от предложенной Ерохиным идеи. Сашка: Что? Нет, ни за что. Это странно, так что я не буду делать этого.

Дурак: Тогда просто ложись спать.

Сашка: А ты?

Дурак: Я уже дома. Приму душ и тоже пойду.

Сашка: Не могу уснуть.

Дурак: Если ляжешь спать прямо сейчас и, впредь, будешь отвечать на мои сообщения, завтра мы поедем кое-куда.

Сашка: Спокойной ночи!!!

Дурак: Сладких снов сладкому мальчику!

      Головин утыкается горящим лицом в подушку, ворочается несколько минут, пока стыд не отпускает. Всё же хватает с кресла пропахшую насквозь никотином, машинным маслом и самим Ерохиным кожанку, утыкается носом в воротник. Засыпает спокойно, мгновение спустя, призрачно ощущая на своей талии чужие прикосновения.