part six.
16 сентября 2018 г., 23:54
На большом плазменном телевизоре идёт какая-то документальная передача о китах в водах Аляски. Красивая картинка с отключенным звуком не мешает, даже расслабляет. В хорошо освещённой гостиной, где всё осталось так же, как до отъезда Дзюбы за мальчиком, как до спонтанного и повлёкшего за собой столько событий ухода Игоря из квартиры… теперь уже не уютно. Оглушающе тихо. И в воздухе витает едкий аромат сожаления вперемешку с самокопанием. А от невыветрившегося запаха какао почти что хочется на стену лезть. Артём как-то машинально открывает окна нараспашку, возвращается на диван, пустым взглядом наблюдает за репортёром на экране.
Как только Черчесову доложили о случившемся, он тут же написал мужчине пару кратких базовых инструкций по обращению с пострадавшими от домашнего насилия. Например, свести тактильный контакт до минимума или даже избегать слов, которые бы сыграли роль триггера, если бы у того начало развиваться посттравматическое расстройство. И если со вторым пришлось немного поднапрячься, выключая радио и отвлекая Акинфеева всякой посредственной ерундой, называя его исключительно «малыш» и «детка», игнорируя твёрдое Игорь, то первое сразу можно было откинуть, потому что стоило им оказаться в тёплом салоне Range Rover'а, как парень тут же прижался к его боку, подворачиваясь под руку, буквально заставляя притянуть к груди. И, что пугало больше всего, Игорь за время поездки в квартиру сам ни слова не обронил. Апатично вглядывался в пейзаж за окном и дышал неправильно-ровно. С холодной беспристрастностью.
Артём так дышал, когда человека впервые убил.
Стоило им войти в прихожую, как врач сразу же осторожно увёл мальчика в спальню, будто бы не обращая внимания на то, что тот совсем не желал отцепляться от плеча Дзюбы. Они так и не вышли до сих пор, хотя прошло уже около часа, и Артём успел обзвонить половину своих подчинённых, капая всем вокруг на нервы «взятыми с потолка» придирками.
Свет ламп раздражает глаза, по телевизору всё ещё показывают ныряющих в глубину океана синих китов, а за до сих пор открытыми окнами практически ночь. Мужчина трёт глаза, совсем не представляя, как ему теперь быть. Кажется, будто он на минном поле: ступишь не туда и всё. Разорвёт. Саламыч уже позвонил лучшему, по его словам, врачу в области психиатрии, но это не успокаивает достаточно, только наоборот заставляет хмуриться сильнее. Дзюбу вообще как-то не радует перспектива, что именно эту часть жизни мальчика контролировать он не сможет. Хотя бы потому, что психотерапевт ему докладывать каждый шажок в лечении не будет ни в каком из вариантов развития событий — если только Игорь окажется недееспособным и не сможет больше держать свою жизнь под контролем. Так что всё, что он будет узнавать, будет со слов самого парня. А Игорь говорить о себе не очень-то любит.
Артём не замечает мальчика, тихонько вошедшего в комнату, ровно до тех пор, пока тот не присаживается на диван рядом. На самый край, будто бы боится, что нельзя, что накажут. Он видит в нескладных движениях Акинфеева усталость и поверхностную неловкость от обращённого на него внимания. Поэтому не говорит ни слова, когда котёнок осторожно придвигается ближе к спинке и укладывается головой на колени мужчины. Он только осторожно впутывает в его волосы пальцы и массирует чувствительную кожу. Скользит взглядом по умело обработанным ссадинкам на лице, по перевязанной чистыми бинтами ладони. Остаётся довольным хотя бы в этом.
— Спасибо, — доносится так хрипло, будто Игорь давно уже ничего не говорил. Но на самом деле из-за повреждённого в попытке удушения нерва. Дзюбу переполняет усиливающееся с каждой вытекающей минутой желание убить безмозглого ублюдка, который посмел сделать такое.
— Малыш, тут холодно, — он дожидается, пока мальчик откроет глаза, посмотрит на него открыто, совершенно доверяя, — дашь мне закрыть окна?
— Да, — он сам поднимается, наблюдает за съёмкой покрытого льдинками моря с борта корабля, пока мужчина поворачивает ручки на рамах, подхватывает одеяло, сваленное кучей на краю кресла. — Я бы хотел побывать там, покататься на лыжах, подняться в горы. Даже поплавать рядом с китами так близко. Пожить недельку в домике в глубине леса. Это так красиво, Артём. Намного красивее пляжей с людьми и всяких больших городов.
Игорь загорается на мгновение блестящими глазами и только зародившейся мечтой. Впервые за этот вечер в нём что-то играет, что-то распаляется. А потом заметно гаснет вновь, но выражение лица он не меняет, чтобы не волновать. И Дзюба бы на такую искренность — очевидную привязанность — внутренне заурчал бы давно, взял бы всё под свой непробиваемый контроль, сделал бы из него своего личного котёночка по щелчку пальцев. Если бы обстоятельства были другие. Если бы не подозревал только, с чего Игорь вдруг так потянулся к нему. И эти подозрения заставляют виски болеть ещё сильнее, а челюсти вообще, кажется, скоро не выдержат постоянного давления.
Ему бы срочно поговорить с Саламычем или будущим психотерапевтом Акинфеева. Вообще хоть с кем-то знающим поговорить, но он лишь улыбается тепло, прикладывая усилия, чтобы стереть глубокие размышления и злость с лица. Притягивает укутанного в одеяло мальчика поближе к себе, обнимает через толстый мягкий материал и укладывает голову на свои бедра, возвращая в прежнее положение. В груди Артёма покалывает неприятное чувство разочарования, когда мальчик смотрит на него, безмятежно улыбась. Будто они триста лет знакомы, и не его буквально несколько часов назад хотел убить собственный отец. Ёбаную защитную оболочку Акинфеева со слишком коротким сроком действия и чертовски влияющими последствиями хочется разбить сейчас, чтобы потом хуже не было. Его лицо, от лживости котёнка, вмиг перекашивает так, что Дзюба лишь откидывает налитую свинцом голову на спинку дивана и закрывает глаза, не замечая, как Черчесов заботливо выключает телевизор, тушит свет и выпускает запертого на кухне Аслана. Обувается и закрывает квартиру своим ключом.
***
Врач задумчиво смотрит на узоры от сливок, распределяющиеся в кофейном напитке, переводит взгляд на напряжённую фигуру Артёма у плиты. За панорамным окном ещё не проснувшийся город в лёгком тумане раннего утра. За стеной в гостиной ещё не проснувшийся свернувшийся калачиком Игорь. Оба человека в просторной кухне, где приятно пахнет яичницей и приправами, прекрасно понимают, что проще уже не будет. Будет либо сложно… либо сложно так, что лучше даже и не ввязываться. Только вот на каждое такое заявление Саламыча Дзюба упёрто стучит по поверхности столешницы, тут же злобно сверкая глазами на пусть и не кровного, но родственника. — Я хотел поговорить с тобой, — мужчина помоложе, наконец, раскладывает завтрак по квадратным тарелкам, одну отдавая в руки своего наставника. — Есть подозрения, что Игорь на фоне эмоционального срыва выработал излишнюю привязанность ко мне. Он никогда раньше… — Не старался находиться рядом с тобой практически всегда? Да, я заметил вообще-то. Не думаю, что он вообще когда-либо так вёл себя с кем-то. С точки зрения Юры это довольно распространённая привязанность Жертвы к своему Спасителю. И ты можешь либо потешить свои чувства, совершенно легко сделав его своим мальчиком на побегушках, что, в общем-то, даст хоть какую-то пользу от всего этого, — Станислав неопределённо взмахивает рукой, выдавая своё раздражение. — Либо развить в себе комплекс мученика, благородно жертвуя собой, и держаться на расстоянии первое время. Ещё есть немного опасный вариант — толкнуть его к какому-то выводу, где он сам поменяет свое отношение к тебе. Но вот тут много всяких подводных камней, хотя и сработать может на ура. Очень легко для тебя в данном положении стать идолом в глазах паренька. У него высокий болевой порог, думаю, натренировать его в бешеного пса с его бурлящей временами яростью вполне возможно. А потом только скажи «фас». Дзюба нарочно медленно опирается на спинку стула напротив Черчесова. У него под глазами такие мешки, какие не бывают даже во времена реальной угрозы безопасности их многочисленной группировки. Саламыч сердится вполне открыто на такую непозволительную безответственность: вот ещё, за каким-то пареньком с улицы бегать хвостиком да смотреть, чтобы с него ни волоска не упало. Детские забавы, глупости, за которые потом ещё поплатиться надо будет, он уверен. Станислав на напускное безразличие и попытки усмирить льва внутри Артёма лишь отпивает чуть остывший кофе, проводит рукой по лысине. Смотрит на часы. Ему надо на выезд к приграничным территориям, кажется, там случилась не очень крупная перестрелка и стоит разобраться со взятым по ходу дела перебежчиком. В последнее время всё больше молодых пареньков пытаются попасть в их даже самые нижние круги, сбегая из своих групп. Но клан Дзюбы — не благотворительная организация. А это значит, что паренёк готов заплатить значимой информацией или хотя бы чем-то полезным. — Я не буду делать из него мальчика на побегушках. Он личность, чёрт бы тебя побрал! Почему ты всегда обращаешься с важными мне людьми, как с блядскими куклами?! Тут подлатать, там подломать, и вот — идеальная игрушка! Играйся на здоровье. Единственный, кого ты оставил, — Кокорин! Почему ты просто не можешь принять тот факт, что мне нужна семья, друзья, отношения, а не кучка роботов с особыми навыками и умениями? Я, блять, так много прошу?! Даже если я глава Клана, почему я не могу быть человеком? К концу Артём повышает голос настолько, что ещё немного и стекло от потолка до стены уже нужно было бы заменять. Он рычит, опрокидывая стул, на который опирался. Ударяет в красиво отделанную кирпичом стену, пропускает через кулак весь шквал эмоций, и вмиг теряет запал, хватаясь пальцами неокровавленной руки за переносицу. Чёрта с два он позволит хоть кому-то причинить котёнку ещё больше боли, чем уже есть. — Хорошо. Я всё понял, — Черчесов встаёт с высокого стула, так и не притронувшись к яичнице. Подходит к мужчине, резко наклоняет его за затылок к себе сильным захватом. — Извини, босс, я перегнул, но и ты тоже пойми, я волнуюсь не только за тебя, я волнуюсь за всех людей, за тобой стоящих. Ты в один момент притаскиваешь какого-то забитого мальчишку в квартиру, носишься с ним, как мамка, спасаешь от отца-тирана, вмешиваясь далеко не в свои дела, а теперь ещё и берёшь на себя ответственность за его покорёженную психику. Ты пытаешься из пепла восстановить книгу. И Акинфеев, будем честными, слабо напоминает Феникса. Мне непонятно только одно. Что стоит за этим всем? Почему тебе так важно его присутствие рядом? Дзюба молчит с минуту, упираясь взглядом в собственные босые ступни, сжимает зубы до скрипа. Он внутри остаточной от ярости энергией бесится так, что даже демоны в Аду позавидовали бы. А внешне только брови сводит да желваками играет. Кровь с его костяшек капает на прогретый паркет. Но ни одному, ни другому нет до этого дела. Новый день вступает в права тускловатым осенним рассветом, кое-где выглядывая из-за туч. Мужчина теряется в себе, не может уловить что-то прямо перед носом. И злится ещё сильнее. — Я не знаю. Скажи же мне, что я чувствую, Саламыч. — Ты серьёзно сейчас спрашиваешь меня, что ты чувствуешь? Мне-то откуда знать? Может, детей хочешь, женского ухода, любви. Или власти, наоборот. Ярость выплеснуть, избить до полусмерти и трахнуть. Ты в клуб давно не наведывался, там и мальчики есть новые молодые. Заказать тебе парочку на завтра? — Нет. Нет, не нужно, спасибо. Это другое что-то, но спасибо. Черчесов на такое только вздыхает. Ерошит волосы своего почти что сына и, так и не попрощавшись напоследок, уходит. На столе после него остается нетронутый завтрак, полупустая кружка кофе и визитка Юрия Валентиновича, врача-психотерапевта. В воздухе после него витает не один десяток вопросов с ответами однотипными. «Я не знаю» и «Понять не могу». Дзюба разгибает немного затёкшую спину, наблюдает, как у его ног опускается Аслан и поворачивается животом вверх, умоляя будто «Ну почеши, ну, чего тебе стоит» игривым взглядом. И Артём опускается на корточки, проводя широкой ладонью по густой шерсти. Саламыч, это слюнявое чудо и Кокорин — всё, что у него есть. И до этой среды Дзюбе вполне для размеренной жизни хватало. А чего не хватало, можно было запросто заменить одноразовыми лицами. Только вот мальчик о чём-то хорошо спрятанном напомнил. О матери. О семье, которой его работа не предусматривает. — Как много ты слышал? Он не поворачивается к стоящему в проходе Игорю, только сейчас обращает внимание на кровоточащие небольшие ранки на стёртых костяшках. И чуть ли не смеётся в голос от того, что они с Акинфеевым теперь два сапога пара. Электронные часы на стене механическим голубым высвечивают 6:46, и до визита к расхваленному Жиркову остаётся чуть более двух часов. Игорь подходит сам, останавливается рядом. Артём выше худых коленок взглядом не ведёт. На котёнке опять его растянутая майка, и в голову влезает мысль, что стоило бы отправиться по магазинам. Вряд ли в дорожную сумку, помимо учебников и всякого другого, влезло ещё и достаточно одежды. Дзюба поднимается, расправляя плечи. — Ничего конкретного. Проснулся, когда ты кричать начал, — Акинфеев перехватывает повисшее запястье поврежденной руки, подносит чужие пальцы к лицу ближе. Рассматривает, аккуратно поглаживая подушечками пальцев кожу вокруг. — Больно? — Вообще не чувствую. У мужчины сбивается дыхание на секунду, но он эмоции наружу не выпускает. Немного раздражённо одёргивает руку обратно и тут же смывает подсохшие дорожки горячей водой. Его такой Игорь бесит. Его такой Игорь даже пугает немного. Участливый снаружи и пустой внутри. Напоминает тех самых вышеупомянутых мальчиков-по-вызову, которые сделают всё ради заработанных денег, которые научены стонать от удовольствия, когда их переломанные кости торчат наружу. Саламыч говорит, что таблетки должны помочь. Саламыч говорит, что если не помогут, то возиться и смысла нет. Саламыч говорит держаться подальше. Артёму хочется вжать котёнка в себя и наполнить жизненным запалом до краев. У Игоря глаза ничего не выражают, будто бы стали бесцветными, безразличием от них так и сквозит. Он ест яичницу, будто бы через силу, и с таким же недонастроем принимает душ. Когда через входную дверь в прихожую проходит один из уже знакомых внешне Акинфееву охранников, мальчик шнурует кроссовки. И делает это с таким отстранённым выражением лица, будто бы его вообще ничего уже, блять, не волнует. Будто бы он вообще давно уже, блять, мёртв. А это так, живая физическая форма, любуйтесь. Дзюба стискивает кулаки на такое, выходя из гостиной, но разжимает их тут же, замечая вторую по-настоящему искреннюю эмоцию. Удивление с непониманием. Самому удивление отзеркалить хочется. Докатились. И Артём не был бы главой нескольких подпольных городов, если б не умел рисковать, если б не умел людьми играть беспристрастно на шахматной доске жизни. — Ты не поедешь со мной? Взгляд пробегается по домашним штанам мужчины и вчерашней майке. Ощущение текучести времени стирается даже от такой маленькой вещи, как одежда. Игорю страшно, что теперь Артём просто бросит его, отвезёт куда-то и оставит, потому что проблем слишком много доставляет. Дзюба видит этот страх, Дзюба выжидает как обученный хищник. Он смотрит холодно, с выдержанным молчанием, заставляет мальчика ёжиться в рассуждениях, что он сделал не так. И когда тот уже бегает глазами по любой поверхности, пытаясь уцепиться взглядом, когда дышит часто и поверхностно в панике… тогда он отпускает настоящего себя. Пусть даже на глазах подчиненного. Прижимает хрупкое тело к своей горячей груди сильно-сильно, наклоняется так, чтобы губы на уровне поалевшего уха и горячим дыханием на ушную раковину. — Я не хочу, чтобы ты притворялся и старался быть достаточно хорошим для меня, понимаешь? Тебя больше не бросят. Я не брошу тебя, даже если нам придется столкнуться с огромной кучей дерьма, я не брошу тебя. Ни как твой отец, ни как твоя мать. Я не они, я не оставлю. Только будь собой, пожалуйста, не притворяйся, что всё отлично, не пытайся обмануть меня так неумело и не нужно. Не зарывай эмоции в глубокую яму хотя бы потому, что потом оттуда не откопать. Плачь, бей посуду, срывайся на мне, на ком угодно. Тебе можно делать то, что хочется, Игорь. Теперь можно. Котёнка прошибает током от томного «Игорь». Он чуть ли не теряет сознание от нахлынувших воспоминаний и чувств, но стоит ему посмотреть вверх, как он видит не насмехающийся взгляд, а тёплую улыбку на губах и залёгшие под глазами мужчины мешки от неподдельного беспокойства. Ноги почти не держат, но он всё равно отстраняется. Видит, как Дзюба напрягается, ожидая хоть чего-нибудь, и только потом замечает мокрые пятнышки на облегающей мышцы футболке. Даже не сразу понимает, что плачет, а осознав, рыдает ещё сильнее. Взахлёб, с облегчением. Он нужен. Наконец-то нужен. Охранник у двери выглядит так, будто сейчас вот-вот расплачется тоже, пытается незаметно протереть глаза. Отчётливо всхлипывает и пересиливает желание отвернуться, переминаясь с ноги на ногу. Игорь на такое даже улыбается немного сквозь поток солёной влаги. — Это Марио, он не очень хорошо ладит с русским, но даже при этом заслуженный профессионал. Один из немногих, кем я искренне доволен, — Артём вытянутой рукой треплет Акинфеева по итак растрёпанным после душа волосам, но ближе не подходит. — Теперь вы часто будете вместе по причине того, что ты уже был замечен рядом со мной не очень хорошими людьми, с которыми у меня часто проблемы. И так, чтобы избежать возможной опасности, он теперь приставлен к тебе. Игорь размазывает продолжающие течь слёзы по лицу, закрывает его ладонями и благодарно тычется, словно настоящий кот, в крепкое плечо. Дзюба приобнимает его, отводит в спальню, критично осматривая слишком лёгкий для такой осенней погоды пуловер на мальчике, и накидывает вместо него свой старый неизношенный свитер. А затем заботливо вытирает влажными салфетками раздраженную кожу. Сердце Акинфеева пропускает удар за ударом. Когда они возвращаются к входной двери, Марио Фернандес одобряюще поднимает два больших пальца вверх, и на лице школьника появляется румянец. Он всё ещё чувствует, что его фундамент, его основа разрушена и сам собрать он себя ни за что не сможет. Но никто и не говорит, что придётся делать всё самому. Многоэтажка Дзюбы скрывается за поворотом, когда они выезжают на главную дорогу, и Игорь обещает себе ценить то, что имеет, так сильно, будто в любой момент может потерять. Он впервые вспоминает про Сашку за этот день и сникает, что не утаивается от охранника. Тот ломано, с горем пополам спрашивает, в чём проблема, смотрит в самую душу участливо. И мальчик понимает, что довериться ему точно может. Что теперь они с этим человеком связаны почти как друзья, только сильнее. — Мой телефон. Он сломался, и я не могу позвонить другу. — О, eu entendo, — Фернандес, которому не больше тридцати лет, протягивает свой мобильник, совсем, кажется, забывая, что Акинфеев его родного языка не знает вовсе. — Я могу позвонить? — Да, да. Позвонить другу. Игорь пару секунд смотрит на протянутый смартфон, но вдруг качает головой из стороны в сторону под удивлённый взгляд. — После врача. Сейчас не могу.***
С психотерапевтом — лучшим, по мнению Черчесова — и правда, хорошо. Здание, куда они приезжают, скорее похоже на частный дом, чем на больницу или диспансер. Жирков не выглядит, как человек в годах, но и молодым не является. На нём вместо официального костюма джинсы и тёплая кофта с оленем, и о его профессии напоминает только длинный белый халат. Они сходу ладят, потому что мальчик не закрывается, каждый раз цепляясь за слова Артёма, как за якорь, да и врач, видя любое отклонение в неприятную сторону, меняет тактику. Он рассказывает о себе, зная, что полного доверия от пациента в первую встречу ждать глупо. Удовлетворённо замечает, что с течением разговора поза Игоря постепенно преобразуется в более раскованную. В последние оставшиеся полчаса предлагает немного порисовать, подмечая каждую маленькую немаловажную деталь намечающегося рисунка. Он выписывает рецепт на яркого цвета листике, говоря, что сильного ничего и не понадобится вовсе, что всё совсем даже не плохо. И вот это вот всё, кажется, обещает стать лучше в скором времени. — Можно спросить у Вас? — он дожидается лёгкой улыбки и кивка. — Артём Сергеевич сказал, что сюда мне стоит ездить без него пока что. Почему? Врач достаёт из небольшой функционально встроенной в стену полки два молочных коктейля в бумажной коробке с приклеенными трубочками. Передаёт один Акинфееву и ещё раз разглядывает эскизы зданий, выведенные почти зажившей рукой пациента. Конкретно сейчас в мальчике ярко выраженной роли Жертвы он не видит. Да и тот со вчерашнего вечернего звонка по громкой связи в эмоциональном плане значительно продвинулся в лучшую сторону. — Есть такая особенная вещь, как взаимоотношения между человеком, подвергшимся насилию, и человеком, спасшим его от насилия. Первый человек является Жертвой, второй — Спасителем. Часто со стороны первого возникает сильное чувство благодарности и привязанности ко второму, иногда оно настолько сильное, что Жертва начинает чуть ли не боготворить спасшую её персону. Это плохо сказывается на самой Жертве, так как, привыкая к Спасителю, рядом с которым она испытывает исключительное чувство комфорта и безопасности, позже она уже не может принимать решения самостоятельно, постоянно опираясь на выбор и мнение человека, который прервал болезненный круг и подарил, так сказать, второй шанс. Что ты сам думаешь об этом? В светлом кабинете стены заполнены детскими рисунками и всякими разными листовками, билетами и наградами. Юрий Валентинович работает с детьми, обычно маленькими, часто с детьми из детских домов. Для каждого ребёнка поход сюда, наверное, как чудо. Здесь и помогут вернуться к норме, и дадут порисовать, и сводят куда-то, и даже молочным коктейлем напоят. Игорь чувствует себя спокойно. Так, как чувствует себя рядом с Сашкой или, ещё даже меньше недели, с Артёмом. Он задумывается о том, насколько сильно привязался к мужчине — не слишком ли — но так и не может провести одну важную грань. — А как отделить привязанность Жертвы от… симпатии? — Если Жертва знакома со Спасителем до самого события разрыва круга насилия и ощущала привязанность до упомянутого события, то привязанность вполне является здоровой и её можно переименовать в симпатию. — Но может ли возникнуть симпатия за настолько короткое время общения, как, например, три дня? — Это вполне нормальный отрезок времени, чтобы захотеть узнать человека получше и, возможно, в более ином ключе. Особенно если оба человека: тот, кто проявляет, и тот, на кого направлена симпатия, — эти три дня находились в достаточно близком контакте. Врач улыбается профессионально-тепло, будто знает, что пациент скажет дальше. Он, разумеется, о не прохладных взаимоотношениях Дзюбы и Акинфеева с подачи Черчесова уже осведомлён. С одной стороны, это правда необходимо для помощи подростку, так что смущение вмиг отступает на задний план. Также Юрий Валентинович не называет имён напрямую, используя абстрактные, объективные маркеры. И это добавляет смелости признаться самому себе, наконец, без толчка в спину и без объяснений со стороны. — Тогда я думаю, что испытываю симпатию.***
Сашка спит до обеда, даже и не думая вставать. Мама будит его только ближе к вечеру, предупреждая, что самолет его отца уже скоро взлетает, и им нужно попрощаться. Головин тогда долго обнимает папу, не желая отпускать в длительную командировку, но сделать ничего с этим не может. Он берёт с него обещание писать каждые три дня, даже если ничего, кроме работы, и обсудить не будет. Мальчик потом долго пьёт с мамой ромашковый чай, чтобы не грустить так сильно перед встречей с Ерохиным, говорит про всякое новое, обсуждает школу и грядущий учебный год. Женщина немного не рада, что её сынок собирается в большой спорт, всё-таки опасно это и дорого, но после очередной кучи «за» на её притянутое за уши «против», сдаётся. Она мимолётом спрашивает про нового знакомого и кожанку — ну, конечно, не могла же она не увидеть — и, стоит мальчику покраснеть застенчиво, тут же идёт на попятную. — Расскажешь, когда будешь готов, — она вымывает из кружек расправившиеся от кипятка цветы, — только помни, что и я, и папа на твоей стороне, да? Если он сделает тебе больно… — Да. Я помню, мам. Просто не хочу говорить о том, чего пока ещё не случилось. Сейчас же Головин тщательно выбирает, что ему надеть, потому что вечер обещает быть довольно-таки холодным, но и укутанной деревенской бабой он быть не хочет. Половина его шкафа уже свалена на кровати, на разбор второй остаётся совсем мало времени. Для фона играет новый альбом Троя Сивана, который никак не успокаивает нарастающее напряжение. Его волосы неприятно мокрые после душа, он стоит в одних лишь боксерах, а на плечах висит полотенце, когда его мама тактично стучит о косяк двери. И тут же совсем не тактично выбивает из него весь воздух одним лишь вопросом. — Это свидание? Телефон в руке светится очередным полученным сообщением.Романтичный Дурак: Уже еду за тобой.
Мальчик отматывает в начало сегодняшней переписки и читает уже, кажется, заученный наизусть текст. Улыбается тепло. Он до сих пор не верит до конца в то, что происходящее сейчас — реально. Его губы до сих пор немного побаливают, даже намазанные блеском, потому что, ну в самом деле, целоваться на такой высоте в открытых кабинках, где сильный ветер… а ещё и привычка их постоянно покусывать в волнении. Ну, конечно же, они потрескались.Романтичный Дурак: Я не знаю, любишь ли ты такое кино, но даже если нет, мы можем просто посидеть очень близко и покушать всяких вкусностей. Сегодня вечером в девять я заеду за тобой. Оденься хорошо, чтобы не заболеть, пожалуйста. И предупреди родителей. Люблю тебя!
— Возможно, да. Женщина не отступает. — Расскажешь мне о нём? — Пока что нет. На кровать летит ещё пара вещей. Он не может выбрать, какую кофту надеть, надеть ли кофту или рубашку, и стоит ли надеть на рубашку кожанку Александра. Если он вообще наденет рубашку. А вдруг Ерохину станет холодно, и он просто не сможет вернуть себе куртку, потому что она будет на Саше. Головин стонет, откидывая телефон вслед за одеждой, чудом не промахиваясь. Он уже не вкладывается в убегающие минуты, и от бессилия хочется заплакать или разбить что-нибудь. Или заплакать и разбить что-нибудь. Например, минималистическую вазу на тумбочке. Его мама успокаивающе обнимает его со спины, как это часто делает выпускник, так что мальчик моментом краснеет уже от смущения. И, разумеется, это от неё не скрывается. В зеркале отчётливо видно выступивший на скулах румянец, так что женщина отстраняется с понимающим «Оу, ладно, я поняла». И Сашке, правда, очень сильно стыдно. Когда Светлана подходит к кровати, разбирая собравшуюся кучу, он сначала смотрит непонимающе. Если там всё неподходящее, так зачем ещё раз перерывать уже отброшенное? Пустая трата времени. Но когда она подходит к сыну с узкими джинсами с дизайнерскими потертостями в одной руке и светло-розовым гольфом не очень крупной вязки в другой... он на секунду недоверчиво щурится, а потом резво примеряет подобранный комплект, оставаясь, наконец, довольным. В гольфе не очень жарко, но и не холодно, а ещё он не слишком толстый, чтобы на него можно было легко надеть кожанку Ерохина. Что женщина и предлагает сделать мальчику. Он накидывает неуверенно, крутится вокруг себя, разглядывая каждый миллиметр. — Выглядишь прекрасно. —А если ему нужна будет куртка? Будет неловко, я не хочу этого, понимаешь, мам? — Ты слишком волнуешься по пустякам, просто спроси у него самого. Головин обнимает маму с обожанием, смотрит, как она прикрывает за собой дверь его комнаты и наскоро печатает сообщение. А потом еще одно. Сашка: Могу я надеть твою кожанку? Сашка: То есть, если тебе будет холодно без неё, то все ок, я надену что-то другое. Сашка: Боже, наверное, проще сразу надеть что-то другое, чтобы тебе не было так неловко. Ответ приходит спустя минуту, за которую мальчик успевает чуть ли не разреветься, чуть ли не убиться — он неудачно закрыл дверку шкафа, заехав непонятным образом себе в лоб — и чуть ли не забить на всё это, снова ложась спать. Ему стыдно, что когда он волнуется, начинает нести чепуху. Много чепухи. Чертовски много неловкой чепухи. Он такой дурак, Господи.Романтичный Дурак: Успокойся, сладкий. Я надел бомбер, так что мне не будет холодно. Конечно же, ты можешь надеть мою кожанку, тем более, что ты смотришься в ней очень горячо.
Плейлист заканчивается его любимой песней, и в комнате становится непривычно тихо, пока не начинает играть другая. Саша стонет в подушку именно в этот момент, но тут же закашливается, чтобы мама вдруг не подумала ничего. Ерохин поднимает внутри него целую бурю каждый раз такими вот маленькими вещами. И эти вот маленькие вещи являются составляющими их отношений(?) куда больше, чем слова и поцелуи. Головин любит Ерохина. Любит всё в нём, каждый кусочек. Из колонок, полностью вписываясь в момент, доносится Little Things от One Direction. Возможно, Сашку тошнит от собственной слащавости временами. Успокоившись, он немного укладывает волосы, выключает всю технику и заново мажет губы прозрачной помадой с арбузным вкусом. Мама желает ему отлично провести вечер и не задерживаться до утра, а потом смеётся над ответными восклицаниями сына. Сашка наскоро обувает старенькие кеды, но зато они идеально подходят под цвет гольфа, дополняя и так совершенный образ. Его тело отдаёт болью при каждом резком движении после вчерашней тренировки, но он преодолевает пролёт за пролётом как можно быстрее, на лету вываливается через дверь подъезда. И тут же врезается в широко расставленные руки, обнимая в ответ. Они оба знают, что Ерохин поймает. Поймает всегда, откуда бы падать ни пришлось. Головин оставляет часть арбузного блеска в смазанном поцелуе, от чего Александр низко стонет, протяжно выдыхая. Ему голову сносит от одного лишь вида подтянутого тела, от одного лишь запаха ягод, от одних лишь подрагивающих ресниц и кровоточащих ранок на губах. Грубовато припечатывая мальчика к стене, сцеловывает все остатки прозрачной помады и не может насытиться неумелыми пока ещё, но такими старательными ответами. В кармане кожанки у самого сердца, сложенная надвое лента с мгновениями вчерашнего вечера греет так приятно. Рядом друг с другом они чувствуют дом, облегчение, что дорвались, наконец, и спокойствие от осознания, что вместе со всем обязательно справятся. Они бы, наверное, так и пропустили последний сеанс, стоя под козырьком, освещённые приглушённым светом лампы с датчиком движения и тусклым — луны, если бы в один момент не позвонил телефон. Ерохин отходит на несколько шагов, закуривает, пытаясь успокоить разыгравшийся океан чувств, и уже заранее ненавидит звонящего абонента. Он думает о предстоящей игре и важном ужине после, на который, скорее всего, его впервые за столько лет не пригласят. Мысли уходят в сторону отца так глубоко, что он даже пропускает мимо ушей слова Сашки рядом. И приходит в себя лишь от неприятного покалывания в пальцы сотлевшего до фильтра окурка. Александр выкидывает его в высокую пепельницу, закидывая в рот новую мятную подушечку, обнимает напряженного Головина со спины, складывая руки у того на животе и шепчет на ухо «Сладкий, надо ехать уже». У него во встроенном бардачке байка бутылка дорогого вина, нарезанные фрукты в контейнере, попкорн и шоколадка с цитрусом — потому что, как оказалось, Головин мандарины даже больше сладкого любит. Только вот на губы Ерохина тут же ложится чужая ладонь, принуждая замолчать. — Боже мой, Игорь?
