so save me, before I fall

      В столовой светло. Солнечные блики играют на выкрашенных в светлые оттенки стенах и отражаются от любой зеркальной поверхности, прыгая перламутровыми солнечными зайчиками под потолком. От большой белой кружки развеивается пар, на поверхности плавают лепестки чуть розоватых цветов. Отдаёт мятой. Отдаёт утренним — даже если на часах уже двенадцать — кофе и шоколадной выпечкой; последними ещё немного тёплыми осенними деньками и спокойствием, тишиной, которая смущённо-уютная, в которую ещё немного и можно завернуться, скрыться с головой, по самую макушку. Через приоткрытое окно, если прислушаться, можно уловить пение птиц в лесу и редкое рычание, носящегося по двору Аслана. Где-то у небольшого островка сада, ухоженного стараниями садовника, переговариваются Марио и Денис, где-то у главного входа, под смех рассказываемых историй, сменяют друг друга охранники. Игорь периодически топит всплывающие обратно лепестки блестящей серебром чайной ложкой, не в силах остановить поток мыслей в своей голове. У него со скул румянец никак не сойдёт, а с коротких прядок всё ещё редко капает, остаётся мокрыми пятнами на белой рубашке, которая сейчас кожу огнём обжигает. Он думает о том, что, наверное, глупо себя повёл, безрассудно, только ухудшив всё. Думает о том, что запутался в своём отношении к мужчине, многим его самого старше, что в себе запутался, а как выйти — не понимает. Думает о том, что Артём о нём теперь думает, и ещё больше пугается. Мальчик вспоминает их первую встречу, как его самого от одного лишь тяжелого взгляда властью к поверхности Земли припечатало, как потом сбежать поскорее захотелось, как рядом сложно было находиться, чтобы только не опускать голову в глупом подчинении. Мальчик вспоминает, как к доброте со стороны привыкнуть не мог, чувствовал себя неправильно, не на своём месте, как до последнего свою изначально изломанную в неправильности и нелогичности линию гнул. А потом и сам сломался. Мальчик вспоминает, как благодаря только лишь Дзюбе с колен вставать, наконец, начал, как сам к тому уже осознанно потянулся, доверился и не споткнулся о невидимую подножку просто потому, что её там и не было вовсе. Мальчик вспоминает, что едва ли полторы недели прошло, а он в другом человеке так стыдливо погряз, на его особенное к себе отношение со всеми этими странными «малыш» и «детка», которые сейчас только чаще слышать хочется, сразу же избитым сердцем отреагировал и потянулся мотыльком к лампе в пять тысяч ватт. Самой яркой из всех, что существует, о поверхность которой, только прикоснись, сгореть в две миллисекунды можно.       Игорь смотрит на водоворот из распустившихся бутончиков и небольших листков, вглядывается в своё отражение и оказывается уверенным лишь в том, что рядом с Артёмом быть всегда хочет. Хочет ближе, хочет тактильно, хочет ласково, хочет грубо, хочет-как-угодно, но так, чтобы только с ним самим. Просто х о ч е т. Краснеет ещё на тон и горбится сильнее, потому что чужие мысли читать, к сожалению, не умеет и узнать, чего сам мужчина желает, тоже не может. Акинфеев о нём практически ничего и не знает вовсе, и от этого каким-то упущением веет.       — Что тебя беспокоит? — не отрывая взгляда от планшета в руках, Дзюба подносит чашку к гладко выбритому лицу и отпивает немного, совсем, кажется, о высокой температуре воды не беспокоясь. Отставляет обратно, ведёт по поверхности гаджета: отчёт перелистывает. На молчание в ответ вздыхает еле слышно и от работы — даже если воскресенье — отходит ради котёнка. — Детка, это из-за того, что случилось недавно?       В доме пусто, никто за спиной от угла к углу не бегает и, пыль протирая, разговоры не подслушивает, но Артём, наверное, именно ради Игоря конкретного названия ситуации не использует. А тот всё равно плечами передёргивает. Он же ведь сам это начал, сам события поторопил, сейчас уже жалея. Сейчас уже понимая, что, верно, не стоило так стремительно первые шаги делать, метрами что-то важное перепрыгивая. А с другой стороны, если бы не сделал, сколько бы ещё между ними искрами тянулось?       — Просто думаю о том, что Сашке завтра принести, — врёт, даже не надеясь, что правдоподобно. Потому что Дзюба его как открытую книгу читает, насквозь видит, каждую скрытую нотку в нём моментом замечает и наружу с аккуратностью ювелира вытаскивает. — Он сладкое любит, а я обещал же с чем-нибудь прийти.       В столовой стол для них двоих слишком большой и атмосфера излишне официальная. Мальчик не понимает, почему они в кухне позавтракать не могли, но и против ничего особенного не имеет. Просто там, кажется, более по-домашнему, а тут вот между ними пропасть. Они напротив друг друга сидят, и если мужчина свой омлет уже съесть успел, то Акинфеев ни к основному, ни к десерту не притронулся, даже чая ни разу не отпил. Артём его позицию в разговоре принимает и понимает даже, поэтому чужим правилам поддаётся.       — Ты можешь купить что угодно. Заедем в маркет после врача, без проблем.       — Я не… не могу тратить твои деньги, — он слово «твои» выделяет намеренно, чтобы грань провести, чтобы нахлебником каким-то там не казаться, чтобы, мягко говоря, наглым потом все вокруг не называли. Ему мнение общества конкретно Дзюбы важным оказывается, потому что разочаровать и оступиться никак нельзя, потому что одна ошибка и сразу весь Клан против него и пойдёт.       А мужчина, никогда особенным чувством терпения в разговорах не отличавшийся, злиться начинает, эту самую «грань» глупой до невозможности считает и вот, как заставить котёнка переступить её, не знает. Поэтому чашку обратно отставляет со стуком и встаёт так, что стул со звуком по дереву пола проезжается. Мальчика пугает ненамеренно, вмиг рядом оказывается. Артём одной рукой на спинку резную, а другой на край стола опирается, чужой затылок сверлит, пока Игорь взгляд не поднимает, пока в ответ не смотрит своими глазами удивительно-карими. Сейчас древесную кору в лучах солнца напоминающими.       — Почему? — Акинфеев на этот вопрос теряется, ведёт языком по губам невольно и ложку чайную на тарелку откладывает обратно. — Игорь, я хочу, чтобы ты понял, что тебе не нужно что-то доказывать или ограничивать себя для моего одобрения. Я знаю, что ты не потратишь всё на наркотики или ещё что-то такое, и этого хватает. Давая тебе практически полный доступ к моим доходам, я хотел показать, что ты важен, что я тебе доверяю, малыш, что тебе не нужно отчитываться за каждый свой шаг только потому, что мы…       — Перестань, — мальчик головы не опускает, но при этом краснеет моментом и глаза в глаза смотреть избегает, поэтому с подбородка чужого широкого взгляда не сводит, пальцами тонкими до побелевших костяшек, уже заживших, в собственные коленки вцепляется и дышит прерывисто.       — …я хотел сказать «потому что мы живём в одном доме», — губы в ухмылке растягивает, пальцами в волосы Игоря зарывается, практически неощутимо назад тянет и целует тепло так, легко, закрепляя сказанное. — Хочешь, мы испечём что-нибудь сами? Так Саше даже приятнее будет, м?       Мужчина с ним, как с ребёнком, обращается, а он Артёма за это кусает несильно, в чужой растерянности сам вести начинает, углубляет и отстраняется тут же, играючи. За омлет с двойным усердием принимается, полностью существование Дзюбы игнорирует и только «Давай шарлотку сделаем» приглушённое кидает. Под ладонь на макушке подставляется и улыбается, скрываясь за кружкой. За окном октябрь через три дня кончается, последний школьный год мимо мальчика проплывает, заставляет о программе упущенной волноваться, заставляет о Сашке и команде с реальной угрозой от Смолова волноваться, заставляет о поступлении непонятно куда и непонятно как беспокоиться не на шутку. А ему сейчас хорошо так, что щуриться от переливающегося, пробивающегося через затемнённые окна солнца хочется и улыбаться открыто для одного лишь конкретного человека. Улыбаться так, чтобы вторым солнцем, как Марио и Денис, быть, чтобы даже в самую холодную и пасмурную пору поддержку своей улыбкой дарить взамен на заботу такую странную, всё ещё немного непривычную, всё ещё немного не вписывающуюся в его прежнюю жизнь, но в строящуюся по-новому — очень даже. Многим более хорошую. Игорь это «до» забыть отчаянно пытается, с каждой вытекающей минутой старается в состояние нормы прийти, не только ради себя, но и ради Дзюбы тоже. Разумеется, как и всегда, ради Сашки — о нём некосвенные мысли почему-то на потом, на завтра откладываются, чтобы сегодня всё не портить — чтобы не дать больше ранить так, не дать обидеть, чтобы разобраться и упорядочить. Чтобы тех, кто такое совершил, раз и навсегда проучить, наконец. Игорь об отце исключительное, редкое не-такое-уж-и-плохое вылавливает в потоке воспоминаний, только это и сохраняет, будто бы память перезаписывает, зная, что уже вряд ли с ним пересечётся когда-нибудь.       Он под ладонь на макушке подставляется и улыбается, скрываясь за кружкой, пока один из перламутровых солнечных зайчиков на носу Артёма так смешно устраивается. Немного неловко и очень неуверенно его вторую руку, на столешнице устроившуюся, своей маленькой накрывает и на чужой смех, на их переплетающиеся пальцы верить только в лучшее хочет. Знает, что так только в сказках, что так в реальности ну почти никогда. И в это «почти» попасть старается. Игорю сейчас хорошо настолько, что сам весь изнутри второй огненной звездой светится, своим светом каждую комнату наполняет. С этим светом в отстранённо-холодный дом удивительное тепло приносит, что молоком, печеньем овсяным и объятьями долгими мужчине помнится. И он потерять своё персональное Счастье второй раз себе точно не позволит.

***

      Когда Марио заходит на кухню, удивляясь, что дверь туда непривычно приоткрыта в отсутствие главного повара, он на секунду зависает, пытается в суть ситуации вникнуть, а потом выскальзывает обратно так же беззвучно. На поднятые брови Дениса только головой отрицательно мотает, утаскивает обратно в сад, чтобы вдруг не помешать, и пытается картинку с сидящим на барной стойке Игорем, целующимся с его Боссом, который расположился между разведённых ног парня, выкинуть из головы поскорее. Или не выкидывать вовсе. Он улыбается невольно, подставляя лицо лучам, ещё больше интерес в Черышеве распаляет и на португальский лепет шикает. «Кажется, ты мне сотку должен» говорит и за плечо ближе к себе прижимает. Пожилой садовник им машет приветливо, приводя сад, наконец, в выдавшиеся солнечными и не дождливыми дни, в хорошее для наступающих холодов состояние, вытирает пот со лба рукой в перчатке и тёмную полосу от грязи оставляет. Денис замолкает постепенно, удивленно таращится на напарника, а потом улыбается тоже. Не то, чтобы они тут ставки полноценные делали, но развлечение в отношениях Главы и мальчика всё же найти сумели. Аслан пытается лапой выловить лист, упавший в бассейн, и фыркает, язык высунув, набегавшись по двору вдоволь.       В кухне свежо и как-то искристо-спокойно. Веет желанием и смущением, веет чем-то личным. Артём котёнка ближе к краю притягивает и бедра, узкими джинсами обтянутые, сжимает. Губы, на которых всё ещё чувствуется привкус шоколадных кексов, сминает своими с таким напором, что Игорю прогнуться приходится, лопатками на стойку чуть ли не укладываясь. Мальчик постанывает несдержанно, чувствует сворачивающееся внизу живота возбуждение, и за излишне обволакивающую накачанное тело мужчины майку уцепиться старается, чтобы не упасть. На мышцы давит, даже с критической нехваткой кислорода поцелуй прерывать не хочет. Радио, стоящее на тумбочке, распевает мелодичные звуки, почти романтичные, и от этого всего голова кругом идёт.       — Если мы продолжим, тебе придётся помогать мне с одной большой проблемкой, — голосом томным и дыханием одним на двоих, словно время замедлилось. Они даже не обращают внимания на шелест листов поваренной книги, переворачиваемых порывами ветра из распахнутого окна. В духовке медленно набухает сделанный — под чутким руководством Дзюбы — мальчиком яблочный пирог. Акинфеев упирается лбом во вздымающуюся грудь мужчины, возвращаясь в нормальное положение, чувствует жар чужой кожи, пока его собственная мурашками покрывается. Поверить в происходящее уже который день не может. Только в этот раз исключительно положительное. — Ты такой отзывчивый, детка. Такой чувствительный.       Тело под горячими ладонями дрожью отдаёт. Порочно-невинное, контрастное, п о т р я с а ю щ е е. Обманчиво хрупкое исключительно перед мужчиной, млеющее от любых прикосновений, от касаний тягуче-медленных. Они с ума друг друга сводят и фениксом перерождаться заставляют. У Игоря дыхание прерывистое и хочется на свежий воздух выйти — чтобы дышать можно было, чтобы не одурманивающим ароматом парфюма прямо в нос — равносильно желанию остаться, ещё ближе вжаться, чтобы без миллиметра даже, задохнуться к чёртовой матери. Задохнуться и одновременно глоток жизни ухватить. У Игоря дыхание прерывистое и сердце периодами с ритма сбивается, но ему так сильно наплевать. Только бы момент растянуть. Только бы ещё раз такое пережить. Снова и снова переживать. Мальчик молчит, но и без слов очевидно, как сильно ему всё происходящее тоже необходимо. И мужчине эта взаимность, ничем не привязанная, сознание мутит. Он от котёнка отрывается лишь на момент, стоит таймеру зазвенеть протяжно, а когда поворачивается обратно, сдвинуться с места не может, видом чужим завороженный. У Игоря брови в вопросе приподняты и губы, пухловатые, влажные, коротко облизываемые постоянно, чуть приоткрытые, словно в приглашении, с цветом щёк сливаются практически, румянец оттеняют. Пальцы тонкие в острые коленки, всё так же разведённых в стороны ног впиваются, а на белой, излишне большой в размере рубашке кое-где можно разглядеть муку. У него волосы взъерошены и котёнок сам весь на безумствующий хаос в этот момент похож. От него покорностью, с дерзостью граничащей, сквозит, и Дзюба, не испытывай он хоть что-то из того, что испытывает, давно бы накинулся уже, не смотря на протесты, использовал в своё удовольствие, испачкал, испортил, навредил. Сломал бы окончательно. Как привык всего, чего хочется, властью, переферийной насилию, добиваться.       — Артём? Что-то не так?       Вопреки желаниям диким, первобытным лишь помогает осторожно со стойки высокой слезть и по-отечески в лоб целует, накидывает на острые плечи свою же кофту спортивную, чтобы в одной лишь — опять же своей — рубашке мальчику холодно не было, и окно прикрывает. Собственнический инстинкт глушит упорно, когда котёнок за ним интуитивно к двери на задний двор следует. Всё вокруг остатками в красный окрашивается стремительно и осыпается последними листочками, оголяет острые ветви. Тонкие паутинки, с сидящими на них пауками, несутся по ветру, изредка цепляются за выступы построек, остаются висеть на деревьях и кустах. Одна из них забавно приземляется на большой нос Аслана, заставляет его чихать, заставляет его смешно фыркать и пытаться скинуть раздражитель лапой.       — Хочешь прогуляться к озеру? Заодно посмотришь проекты.       Игорь на часы, за спиной висящие, оглядывается и хмурится немного на безостановочно тикающее изобретение, но кофту всё равно на молнию застёгивает. Обувает кроссовки, с мужчиной коленкой сталкивается и чуть ли не падает, оказывается вовремя под локоть подхваченным. Под улыбку чужую и родную одновременно извиняется поспешно за свою вечную неуклюжесть. На самом деле он давно уже хочет по окрестностям походить, только один заблудиться волнуется, потеряться так глупо и ещё больше проблем доставить. А просить Марио с ним, как с ребёнком, таскаться… не вариант.       — Но мы можем не успеть к доктору.       Слышит на это ответом «Успеем, малыш, не волнуйся», и за мужчиной, с планшетом в одной руке и его ладонью в другой, следует к двум сидящим на скамейке охранникам, осматривает сад, в который усилий столько вложено. Смущается от их догадливых взглядов и в сторону смотрит намеренно, чтобы только насмешек или ещё чего ранящего в чужих глазах не найти. Упускает поддержку и заботу такую принимающую, упускает скользящее обещание ни за что опасности не дать подвергнуться. Упускает так много, что, если бы знал, даже обидно стало бы. Дзюба лишь короткое «Дэн, мы к озеру» бросает, какое-то нехарактерно жёсткое, отдалённое, заставляет этим напряжением и мальчика заволноваться немного совсем. Уже на протоптанной тропинке, когда вокруг лишь редкое пение птиц и хруст ломающихся под подошвой веточек, а перед глазами картинки совершенно, по мнению Акинфеева, не функциональных и не вписывающихся в общий стиль зданий Клана — не то, чтобы он много их видел, но судить по представленным в материалах фотоотчётам уже может — строений, он старается особенно не ломать атмосферу своим тихим и любопытным «Почему ты с Денисом так?».       Под усталый вздох со стороны самому так же вздохнуть хочется.       — Он всегда винит себя во всех случающихся проблемах. Начинает закапываться в том, почему и где не уследил. Придумывает ещё более чёткую систему контроля, и ужасно злится, когда что-то идёт не так. Когда я сорвался за тобой, не предупредив его об этом и даже не взяв никого из охраны, он пришёл в тихий ужас, а сейчас вообще, насколько это возможно с его должностью, игнорирует все мои реплики и существование в целом.       Сменяющиеся чертежи один другого хуже, совсем не соответствующие требованиям такой крупной организации, совсем не соответствующие уже утверждённым комплексным проектам и технике безопасности. Несоответствующие даже в плане эстетики и продуманности деталей. Они накладываются в воображении Игоря на то, о чём он уже думал, что уже немного разрисовывал чертами, и загораются в светлой юношеской голове интересными идеями, в кончиках пальцев покалывающими нетерпением приступить к разработке скорее. Ему внезапно важно оказывается Артёма порадовать, удивить и убедить в том, что он хоть на что-то, но способен. В том, что может полезным тоже быть, что может помочь.       — И ты просто… оставляешь это как есть? То есть, обычно…       — Удивился моему спокойному принятию этих всех его закидонов, да?       Лес шумит, верхушками сосен и елей завывает пугающе, но в солнечных лучах оказывается совсем не страшным, а даже каким-то до потрясения атмосферным. Мальчику, который за пределами города никогда и не бывал почти, хочется запечатлеть в фотографии, в рисунке, в строчках, в памяти. Его чувством вдохновения и желанием сделать уже хоть что-то распирает. В мысли закрадывается возможность вернуться в школу, если Жирков разрешит сегодня, удовольствие от осознания, что нужно уроки будет снова делать, стараться на оценки хорошие, и отсутствия страха перед вечерним возвращением домой. Потому что дом у него теперь другой совсем, потому что в этом доме выпечкой пахнет и одеколоном приятным, а ещё псиной еле уловимо, а ещё с п о к о й с т в и е м. Потому что в этом доме люди, его со всеми его интересами и недостатками сквозящими принимающие, на него время своё тратящие и совсем об этом, кажется, не жалеющие. Люди, ради которых стараться и которых радовать самому хочется, к которым тянуться можно, не боясь новых синяков на теле получить, которые любить учат и ценить тоже. Игорь кивает и ойкает, когда шишка ему в плечо ударяет, с ветки сорвавшаяся, и взглядом за пробегающей белкой скользит. На смех мужчины хмурится с напускным недовольством, но улыбку ответную сдержать не может.       — Я знаю Черышева с детства, он никогда не позволит себе больше нужного и до последнего горой за Клан стоять будет, хоть и молодой ещё совсем. Хоть и бесит этим иногда. Даже не отрицаю, что сам поступил безрассудно, но, на самом деле, если бы у меня был шанс хоть немного помедлить и предупредить, я всё равно бы к тебе сорвался.       Они располагаются на выступающих у самого обрыва корнях, и мальчик ногами камыши, внизу растущие, перебирает, с интересом за чужими эмоциями наблюдает, одного только понять не может, а спросить глупым и неподходящим кажется. Он себя самого пересиливает, моментом диалог в другое русло направляет, совсем не ожидая что-то подобное услышать ответом.       — Почему, Артём? Почему ты меня просто не оставил изначально, знал же ведь, что я не пошёл бы в полицию. Догадался же. Тогда почему? Зачем сейчас всё это делаешь и даже взамен ничего не требуешь? Зачем обращаешься вот так?       У того руки, майкой не закрытые, перекатами мышц от любого движения идут, на коре под ладонями сжимаются так, что та крошиться начинает. Лицо всё такое же хмурое, всё такое же серьезное, даже если недавно полуулыбкой играло. Взгляд на другой берег направлен, а в диалоге в спрятанном в карман спортивных штанов телефоне новое сообщение высвечивается эмоциональным набором смайликов от такого близкого, такого важного, такого родного человека. Высвечивается непрочитанным пока ещё «Зайка, я лечу домой в эти выходные!!!», на которое Жанна потом лишь фыркнет раздраженно, а охрана глаза закатит.       — Изначально я просто был заинтересован в том, какой ты человек. Я увидел потрёпанный, но стальной стержень внутри, подумал, что ты напоминаешь мне меня в шестнадцать, а потом в этом и убедился. Только Игорь, ты исключительно удивительный, и даже не представляешь, насколько, а я вряд ли смогу объяснить. Но тебе не нужно задумываться о причинах, тебе нужно идти вперед, идти напролом и использовать все подручные материалы для достижения цели, — он к котёнку поворачивается, у которого сомнение в каждом кусочке, его составляющем. Наклоняется немного, чтобы к чужим губам практически невесомо прикоснуться и отстраниться собирается. Оказывается ещё ближе притянутым обвившими его руками. — Я хочу дать тебе всё, что у меня есть и даже больше, потому что ты самая чистая часть моей жизни. Ты заставляешь меня чувствовать так много всего сразу и даже ничего особенного не делаешь при этом. Малыш, никогда не позволяй ничему и никому тебя сломать, хорошо?       Между ними чуть больше сантиметра, а у Акинфеева пульс под 120 отбивает ритмично. Он к таким откровениям совсем не привык, поэтому сейчас с ума от незнания правильности или неправильности своих действий и растерянности сходит. Ожидает, что мужчина хоть как-то отреагирует, но тот лишь лбом в лоб котёнка упирается и взглядом карие глаза прожигает.       — Хорошо.       Блики солнца на одежде и коже играют последним, по не всегда верным прогнозам синоптиков, тёпленьким деньком. Игорь думает о том, что теперь ему, возможно, совсем немного всё вокруг понятнее становится. Что теперь, он, возможно, совсем немного более уверен в том, что не один такими вот порывами сам себя сжигает дотла. Что не один в почти что незнакомом человеке тонет и с мазохистским удовольствием захлёбывается. Тонкие пальцы, удерживающие планшет за крепкой спиной Дзюбы, по экрану проезжаются, перелистывая отчёты ещё непрочитанные. Чуть сильнее на тонкую поверхность нажимают, когда губы мужчины губы мальчика находят, когда язык в чужой рот проскальзывает, а широкие ладони под одеждой оказываются, каждый позвонок пересчитывают и по ребрам проводят, по впалому животу чуть ниже, к пряжке ремня на джинсах, к пояснице. Чуть сильнее на тонкую поверхность нажимают, открывая совсем, казалось бы, случайно результаты тестов на допинг начавшего сезон матча. Всё водоворотом закручивается, сходится, развеивается и что-то невообразимое создаёт. Судьба в кружевное переплетение их жизней, наверное, всю фантазию свою вкладывает, за каждым шагом следит и развитиями событий упивается.       А где-то у горизонта облака в тучи собираются, обещая к вечеру пролиться крупным дождём.

***

      Первая после выхода с «больничного» неделя Игорю кажется Адом. Времени на то, чтобы разбираться с домашними и дополнительными, которых стало в три раза больше, чтобы ездить к Сашке сразу после уроков и проводить с ним время в саду на территории больницы, чтобы одновременно с этим заниматься разработкой проектов отелей и комплексов зданий для Клана, конкретно не хватает. Поэтому Игорь спать ложится около двух ночи, до этого вытягивая на одном лишь кофе и всяких сладостях от недовольной, но всё такой же участливой Жанны. Поэтому Артёма практически не видит, так как тот ложится либо позже значительно, либо раньше, никак в одно время с мальчиком не попадая. Поэтому на странные взгляды в школе даже не обращает внимания, проносясь по коридорам и утыкаясь в горы конспектов. Поэтому на каждое «Ну как оно там?» от Миранчуков, волнующихся за дальнейшую судьбу команды, кидает монотонное «Разбираются», хоть и беспокоится не меньше. Только к четвергу, устав настолько, что перед глазами уже плывёт, он замечает, что ни Ерохина, ни Смолова за всё это время ни разу не встретил. Узнаёт от математика на их послеурочном занятии, что те, вообще-то, и правда, оба с понедельника не появлялись, и решается, наконец, всё же с Головиным поговорить о произошедшем. Игорь от его матери добивается только короткого и расстроенного «Он рассказывать отказывается, повторяет, что всё нормально и что сам разберется», когда та от сына снова на ночную уезжает, и на сообщение Дзюбы с вопросительным «Всё хорошо?» отвечает не привычно коротким «Да», а задолбавшимся «Я скучаю». Только тот ничего в ответ не пишет, оставляя входящее прочитанным.       В саду, где они с десятиклассником привычно устраиваются, темно, и даже разбросанные по газону небольшие фонарики достаточного освещения не дают. Впрочем, в этом самом околобольничном саду никто и не гуляет так поздно. Разве что они. Акинфеев разглядывает здание, на волну в десять этажей похожее, с разговорами не торопится, разглядывает палаты, людей на балконах и немного осунувшегося Сашку тоже. Тот нервно пальцами края большой бордовой байки перебирает и, кажется, совсем разговор заводить не собирается. Они все дни до этого почти что молча и провели, и если Игорь и пытался сделать шаг навстречу попыткам разложить произошедшее по полочкам, то мальчик делал два назад. Они о том-самом-дне даже и говорить не пытались, редкие фразы о школе, о психотерапевте, о футболе, о чем-ещё-там-угодно, но не о том-самом-дне. Выпускник из разговора с Черчесовым знает ещё и то, что с врачами такое же однотипное молчание. Даже намека на принятие чужой помощи ни капли. Улыбки немного скошенные и вторящее «Я в порядке. Всё хорошо. Я сам с этим справлюсь». И Акинфееву его ударить уже конкретно хочется, потому что ну очевидно же, что не в порядке. Хотя бы потому, что люди «в порядке» наглотаться таблеток не пытаются.       Держать язык за зубами и сжатые кулаки в карманах оказывается всё труднее.       — Расскажи мне, что произошло.       Игорь смотрит в самую глубь, а Головин смотрит в небо. Пальцами, чуть более сильно подрагивающими перестаёт кофту трепать, и только этим и меняется. Только этим своё не безразличие выдает. Пожимает плечами, наклоняет голову на бок и следит взглядом за вылетающим из недалеко расположенного аэропорта самолетом. Он, ну очевидно, не в порядке. Сейчас сидит вот и в себе закрывается. Выдаёт лишь сиплое от долгого молчания «Зачем?» и уже чуть более отчётливое «Если собрался вмешаться, то сам себе хуже только и сделаешь». Окончательно друга из себя выводит, видит это и наслаждается. До боли в скулах будто бы получить кулаком хочет. Хочет моральную боль любым доступным способом в физическую перенаправить.       — Это ты себе сейчас хуже делаешь, Сашка. Не всегда без помощи справиться получается.       Только Акинфеев об этом желании уже знает — перед встречей с его лечащим врачом поговорил, как факт то, что любое раздражение лучше при себе держать, принял, а вот в практике оказался не особенно силен — поэтому за новое смс, как за спасательный круг, и цепляется.

Барашек: Я скучаю.

Тёма: Заеду за тобой сегодня сам. Саламыч сказал, что Саше оставаться в больнице смысла больше нет, поэтому завтра днём его выпишут. Обязательным пунктом идёт посещение психотерапевта, поэтому я уже договорился с Жирковым. Предупреди его, чтобы это не оказалось проблемой потом. И я слышал, он отказывается идти на хоть какой-либо контакт, это так?

Барашек: Не думаю, что задержусь тут надолго, уже можешь выезжать. Да, даже со мной он почти не говорит.

Тёма: Малыш, я тоже скучаю. Всё будет в порядке, со временем наладится. Тёма: А ещё результаты тестов на допинг оказались положительными. Вашу команду вернули в таблицу, так что следующая игра через две недели. Поздравь Сашу от меня.       Скамейка холодом даже через джинсы отдаёт. Влажная, после прошедшего дождя, трава оставляет забавные мокрые полосы на кедах, и то ли от самой вечерней атмосферы как-то немного спокойнее становится, то ли от понимания, что Дзюбе даже в этой ситуации далеко не плевать. Игорь всё своё напряжение с выдохом отпускает и улыбается искренне, обнимает друга даже через его сопротивления слабые и на ухо шепчет, что у него новость хорошая, которая десятиклассника обрадует обязательно. Головин даже немного заинтересованно голову поднимает с чужого плеча, ненароком думает о Ерохине и его таком вечном жесте, тускнеет вновь, но вида старается не подавать.       — По просьбе нашего тренера делали тесты на допинг. И они оказались положительными, Саш. Вы снова возвращаетесь в сезон, слышишь? Если постараешься, тебя в клуб возьмут, представь, как родители рады будут! Как папа обрадуется!       Головин из рук старшего парня вырывается моментом, старается не так резко, а получается наоборот. На ноги вскакивает, и только натыкаясь на тяжелый взгляд Акинфеева, осознаёт, что, вообще-то, не один страдает. Не только себя доводит, но еще и близких людей тоже. И сделать с этим ни черта не может. Глубже в самокопания погружается, кидает отчётливо различимое «Они разводятся» и «Я пойду в палату, закончим на сегодня», совсем не радостное. Серое и бесцветное. Такое же, каким мальчик сейчас и является. У него круги под глазами от проведённых на подоконнике бессонных ночей, когда сил только на то, чтобы за горящим огнями городом, таким же неспящим, наблюдать. Когда сил только на то, чтобы восхищаться видом с десятого этажа, крайнего самого, откуда мосты вдалеке виднеются и ближе к рассвету туманом окрестности затянутые. Когда сил только на то, чтобы стараться желание с этого самого десятого этажа и скинуться, желание кожу блекло-бледную хоть чем-нибудь вспороть заглушить. Поглубже в себя впихнуть и до первого осмотра снова в кровать вернуться, щёки, от слез покрасневшие, в одеяле спрятать и притвориться умиротворенным, а не на грани срыва находящимся правдоподобно. У него на внутренней части ладошек глубокие ранки, успевшие воспалиться, от ногтей, когда он снова и снова каждое свое падение вспоминает. Когда осознаёт, что только на встрече с Игорем и когда Ерохину доверился, завис ненадолго, приятно так. Когда осознаёт, что, в общем-то, всё это время ко дну стремительно кубарем катился, лишь внешне пытаясь создать имитацию движения вверх. У него волосы спутанные и таблетки на завтрак, обед и ужин. Вместо завтрака, обеда и ужина, которые он благополучно пропускает, незаметно для персонала, запираясь в ванной. Только вот заметно, а сделать никто ничего не может. Через трубку кормить от лечащего врача направления не было, а значит и не нужно вовсе.       — Саш, надо будет к психотерапевту ходить, после того, как выпишут.       У Игоря голос, уставший до невозможности. Он говорит слабо, не настаивая, выдаёт фактом и спорить даже не собирается. Сам со скамейки поднимается, обходит друга, боясь даже плечом задеть, чтобы не разрушить ещё сильнее, чем уже есть, не попрощавшись, оставляет позади, скрывается за дверью, в фойе ведущей. И скатывающихся по скулам мальчика слёз не видит уже. Не видит, как тот на корточки опускается, как руками себя обнимает, в немом крике рот распахивая, выдает лишь писк, уровнем ультразвука. А в груди всё разрывается с первым ударом, собирается вновь со вторым коротким. И так по кругу, на повторе, цикличной болью к чертям всё снося. Каждый вдох — испытание. Каждая мысль в голове — саморазрушение.       Можно ли спасти того, кто спасённым быть не хочет совсем?

***

      В пятницу, на обеденном перерыве, Акинфеев впервые за период чуть более двух недель идёт за школу покурить. Стреляет у мелких пареньков что-то дешёво-отвратное и щёлкает так и не выброшенной зажигалкой с то и дело выпадающим кремнем. Ливень, тут же заставляющий выпущенную из краев чёрных джинс рубашку неприятно липнуть к телу, его не смущает ни капли, и под козырьком, где находится всеми давно забытая лестница в подвал, сухо и относительно тепло. Непопадающим туда ветром не задувает крупные капли, поэтому первая особенно сильная затяжка происходит в полном спокойствии. Игорь даже не кашляет, когда дым даёт по отвыкшему было горлу, задерживает его в легких, выдыхает, стараясь так, чтобы одежда не пропиталась. Непопадающим туда ветром не задувает капли, зато задувает одну до отвратительного неприятную личность, которую парень предпочел бы совсем больше не видеть, прерывающую относительно умиротворенное и полностью добровольное убийство легких.       — Акинфеев.       — Ерохин.       У них даже не приветствие, а попытка заговорить на пробу. Александр думает о том, что если тот его пока ещё тут не прикончил, то и в будущем обойдётся. Игорь думает о том, что если футболист не скроется из его поля зрения через минуту, то он за себя не отвечает. Его неприязнь едкой кислотой глаза заливает, в мозгу процессы мыслительные заглушает, мешает реальность воспринимать правильно. Поэтому когда определённо замешанный в теперешнем состоянии Сашки выпускник подходит на шаг ближе, у него все границы стирает, все барьеры к чертям сносит и вместо крови по венам ярость, сдерживаемую излишне долго, пускает.       — Какого хуя ты здесь забыл?       Из груди весь воздух моментом выбивает, когда Ерохина спиной со стеной сталкивают, когда чужая крепкая рука доступ к кислороду перекрывает, надавливает на горло предплечьем. Рычанием вместо голоса привычного. Александр паникует с секунду, затем снова контроль над собой обретая.       — Успокойся…       — Даже не смей говорить мне, блять, успокоиться сейчас. Ты виноват в том, что произошло?       Футболист медлит недостаточно долго, чтобы к этому можно было придраться, хрипит «да», а когда Акинфеев от него, наконец, отходит на полшага, явно ожидая продолжения объяснений, пытается сердцебиение в норму привести, заставить в обычном ритме стучать. Ливень, кажется, только усиливается, закрывает их плотной стеной от чужих глаз и ушей. Чудом не сломленная в порыве никотиновая палочка снова касается искусанных губ подростка, пока второй закуривает такие же дешёвые. Затягиваются одновременно, одновременно выдыхают и одновременно о здание облокачиваются. Задушенные взаимным нежеланием находиться в обществе друг друга, но связанные одним разбитым на крупицы осколков мальчиком с запахом ягод и любовью к сладкому. Сейчас готовые через себя переступить, чтобы того спасти, из тупика с шипованными, сдвигающимися стенами вывести.       — Я был зол после игры и очень грубо попросил оставить меня одного.       — Насколько грубо?       — Практически ударил его и до слёз напугал.       — Это всё?       — Это всё, что я знаю. А ещё я знаю, что Смолов наговорил ему всякого третьесортного дерьма и заставил в это дерьмо поверить.       — Ты разобрался с ним?       — Думаю, ты хотел бы сделать это сам.       Игорь вытаскивает ещё одну сигарету из протянутой в приглашении пачки, повторно щёлкает всё же вылетевшим кремнем и выкидывает абсолютно бесполезную теперь пластмассу в стоящую неподалеку мусорку. Только в этот момент отмечает с лёгким удивлением, что на парне нет его излюбленной кожанки и весь он в принципе выглядит крайне отстойно. Практически так же, как и Головин. Наверное, и сам Акинфеев так же выглядит, раз Артём теперь за его питанием, сном и передвижением сам лично следить начинает. И не то, чтобы это душило, нет. Напрягало и заставляло задаваться вопросом «что не так» — ещё как.       — Это всё?       — Могу ли я увидеть Сашку?       Ерохин по лицу влажной от дождя рукой проводит, пытаясь хоть немного усталость стряхнуть. Смотрит так, будто на его плечах спасение мира лежит, так, будто он сутки напролет горой за всю планету стоит и даже в перерывах от инопланетных тварей отбивается. По приподнятым бровям недособеседника понимает, что глупость сейчас вот спросил, и на своём стоять продолжает упёрто.       — А тебе мое разрешение играет?       Они ближе чем на два метра друг к другу не приближаются, синхронно дым выдыхают, уже совершенно забивая на то, что этим самым дымом и пропахли насквозь, смотрят изучающе.       — Ты для него семья, Игорь. Поэтому играет, — через приоткрытое на первом этаже школы окно доносится звонок на урок, только вот ни один из них с места не дёргается даже. — Дай мне всё исправить. Сам же понимаешь, что если он и заглушит боль сейчас, потом она всплывать всё равно будет моментами. И боль эта из-за чужой лжи. Я обещаю, что если после этой попытки он всё так же не захочет меня видеть, я оставлю его. В другой город перееду и больше никогда вас не побеспокою. Просто дай мне всего один шанс попробовать уменьшить его страдания сейчас. Пожалуйста, Акинфеев.       Подросток до фильтра скуривает, в мусорку метко попадает и впритык подходит. За ворот куртки дёргает, к себе притягивая, и раздельно произносит чёткое «Всего. Один. Шанс.», а затем, замахнувшись, в скулу выверенным ударом кулака впечатывается. Не издавшего ни звука парня от себя отталкивает, давая за стену ухватиться.       — Сам знаешь за что. Его выписывают сегодня, через полчаса он будет на входе с вещами. Чтобы не позже шести он уже был дома, ясно?       Услышав понятливое «Ясно» Игорь в гардероб мимо кабинета директора осторожно пробирается, покрасневшие костяшки осматривает на повреждение и вещи забирает. Артёму звонит, а тот даже и не спрашивает ничего, говорит только, что через пятнадцать минут уже будет. Подросток совсем за всем этим беспокойством забывает, что от него на метр сигаретами даже на свежем воздухе отчётливо несёт, и в припарковавшийся рядом с выезжающим с территории школы байком Range Rover так беспечно запрыгивает.       А Дзюба только руль до скрежета кожи сжимает, молчит всю дорогу, иногда лишь в сообщениях кому-то отвечая. Желваками играет и ведёт неаккуратно излишне, резко, дёргано, быстро. Решает до дома котёнка в покое оставить.

***

      Первое, что Сашка видит, когда выходит из фойе с сумкой вещей через плечо и какими-то там важными документами, — стена из дождя, за которой припаркованные автомобили не разглядеть никак. Он вздыхает протяжно, оглядывается назад, не имея понятия, стоит ли подождать внутри или всё же рвануть под холодные капли. Он вздыхает протяжно и жалеет, что зонт у мамы не попросил утром. Практически шагает из-под выступающей бетонной крыши, когда вдруг замирает, не моргая, даже дышать, кажется, перестаёт и не двигается ни на сантиметр. Удерживаемая сумка из ослабевших пальцев на асфальт, плиткой выложенный, под ноги падает, стоит только такому знакомому запаху в нос ударить. Стоит только чужим — чужим ли? — рукам, холодной и мокрой тканью куртки обтянутым, к контрастно тёплой груди лопатками прижать. Стоит только подбородку, щетиной по ещё более опухшей от ночных слёз щеке проходя, на острое плечо так привычно опуститься. Головин замирает, не моргает даже, дышать, кажется, перестаёт и не двигается ни на сантиметр, а потом вырывается моментом, прилично расстояние между ними увеличивает и чуть ли не плачет снова, когда в задолбавшие уже мерещиться по тёмным углам черты лица, теперь реальные, всматривается невольно. Каждый шаг вперёд Ерохина своим назад сопровождает, а затем в колонну упирается, загоняя самого себя в ловушку такую глупую.       — Сашка.       Его голос хриплый — у десятиклассника такой же — и они оба выглядят идентично заебавшимися, такими, что им бесконтрольно денег подкинуть хочется или добить уже поскорее, чтобы не мучились. Младшего от появления того, о ком он всё это время так упорно забыть пытался, трясти в истерике начинает. И Ерохин так просто смотреть на изломанные очертания родного тела, на пальцы, которые со своими переплести хочется, сейчас за спутанные волосы дёргающие, на лицо, словно неживое, словно мраморной статуей мученика из музея застывшее, ну физически совсем не может. Варианту позвать врачей предпочитает рвануть вперёд, через любые попытки вырваться к себе прижать и шептать извинения, которые, определённо, никому к чертям сейчас не сдались. Александр удары по спине и плечам совсем несильные стерпливает, целует в висок успокаивающе и повторяет раз за разом «Я не знаю, что он тебе наговорил, но это неправда, Саш. Неправда». А парень в это даже заставлять себя верить не хочет. Устаёт спустя пару минут, выдыхается, режим сбережения, давно и полностью потраченный, остатками на то, чтобы в обморок не упасть, направляет, и хотя бы даже одну причину, чтобы «попробовать ещё раз», найти не может. Слишком поздно уже, наверное. А может, изначально ничего и не было достаточного.       — Пусти меня, — он говорит так, как говорят эмоционально опустевшие люди, как говорят те, кому уже наплевать, но просто для галочки попытаться можно. — Пусти.       И он отпускает. Стискивает челюсти практически до крошащейся эмали, чтобы только ещё больше не унизиться, кулаки сжимает и отходит через силу, с каждым шагом бездонную пропасть между ними растягивая. Остатки ярости в удар о колонну соседнюю тратит и думает, что неплохо бы ещё раз. Суставы отдают глухой болью. От ранящего вида настолько чужого сейчас десятиклассника сердце, насквозь простреливающееся с каждым ударом, собственноручно вырвать хочется и подошвой промокших до основания кед раздавить без сожалений. Чтобы к черту всё это. Чтобы больше никогда так сильно.       — Я не могу.       Сдаётся. Шепчет почти так же, как дождь о подоконники барабанит, об асфальт тёмно-серый разбивается. Так же и Александр сейчас о чужую кирпичную стену, наскоро между ними выстроенную, черепную коробку расшибает.       — Слышишь, Головин? Ты вправе ненавидеть меня за то, что я тогда сорвался, потому что я, чёрт подери, не должен был! Никогда не должен был так поступать! Но ни за что кроме этого. Я понятия не имею, что тебе сказал Смолов, но это всё неправда. Ложь. Его любимая игра чужими чувствами. Хочешь доказательств? Я докажу запросто. Скажи мне только, в чём он тебя так легко убедил, что ты ему поверил, а мне сейчас — нет.       Мальчик хмурится мгновением, будто бы и правда в сомнениях теряется, с ноги на ногу обессиленно переступает и обратно на бетон опирается, чтобы только не так трудно стоять было. Александр это видит, порывается снова рядом оказаться, плечо подставить, тело хрупкое руками обвить. На остатках самообладания на месте удерживается. Ладонью находит смятую в кармане пачку. А лучше бы чужую вечно холодную там найти. Опять своей согреть пытаться.       — Ты обещал, помнишь? Ты обещал дать мне второй шанс, так дай мне его сейчас. Я не могу без тебя, Саша.       Голос на тихом «Саша» ломается, срывается и гаснет. Выпускник больше попыток не предпринимает, молчаливо закуривает, совсем забивая на то, что за его плечом знак, это делать запрещающий, висит. Вытягивает дым из тлеющей палочки такими большими затяжками, что сигарета уже спустя минуту заканчивается. И только он хочет достать новую, только собирается Игорю сказать, что ничего, блять, не вышло, только начинает продумывать план, у кого пожить можно в другом городе, скорее всего, ещё более крупном, первое время, ещё более пустом и безразличном, его состоянию под стать. И только он хочет сдаться окончательно, как на своих же пальцах трясущихся, словно у старика с болезнью Паркинсона, чужие пальцы, ледяные и ослабевшие, чувствует. И сам на текущие по чужому лицу слёзы чуть ли не плачет. Ему втройне больно смотреть, как очередной человек из-за него же и страдает. Ему втройне больно сдерживаться, когда на попытки прикоснуться десятиклассник уклоняется так, словно ему мерзко, словно ему любое прикосновение Ерохина разрядом тока несильным, но раздражение причиняющим. Ему втройне больно в неведении того, что с ними вообще будет, находиться. Будут ли они теперь? Или только Саша и Саша. Два контрастно разных, совершенно непохожих, непонятно как рядом оказавшихся.       — А ты обещал бросить. Может быть, нам обоим вовсе не стоит держать обещания?       Поднимая сумку с вещами и документами, помогая мальчику устроиться на матово-черном байке и надевая на него тот самый, специально для него же и купленный шлем с ушками, пытается в воспоминаниях, внутренности наружу выворачивающих, кровью не захлебнуться. Но когда чужие ладошки так приятно, так важно, так правильно на его груди устраиваются, Ерохин выдыхает всё же прерывисто, воздухом давится. Знает, что мальчик это искреннее замечает, поэтому ещё ближе к мокрой спине и жмётся инстинктивно, а стоит им на главную дорогу завернуть, как щекой на плечо выпускника ложится, слушая его сердцебиение ускоренное, считает каждый удар, со своим ровным сравнивает. И думает, что, наверное, всё же уже упущено. Что, наверное, уже не вернуть. О правильности действий своих теперешних не беспокоится даже, выполняет обещание, стараясь заставить себя хоть немного больше энтузиазма проявить, и надеется лишь только, что жалеть о том, что выжил, что спасли, ещё сильнее после этого не придётся. В его кармане нагрудном вместо фотоленты с почти-что-первыми такими счастливыми поцелуями теперь лежит рецепт на очередные антидепрессанты, от которых побочных больше, чем пользы, указания от одного психотерапевта другому, где его психическое состояние критично-бордовым стикером между строчек оценивать можно.       И на вопрос: жалеет ли он конкретно сейчас, что таким, казалось бы, далёким после всего произошедшего поздним вечером спустился к почтовым ящикам, не проигнорировав странные, написанные пьяным футболистом сообщения?       Ответ, не задумываясь, даёт: определённо.