so save me, before I fall

      Небо отдаёт тёмной серостью, давит на плечи тонной деревянных балок, давит на плечи непрекращающимся дождём и стирается утренним туманом где-то у горизонта. Вокруг всё угасает упущенными мгновениями и последними совсем недавно выключившимися уличными фонарями. И Александру, если честно, плевать, что он уже второй час стоит верным псом под ливнем, промокший насквозь, с синим кровоподтёком на скуле и такими же кругами под глазами, которыми даже с Акинфеевым, наверное, можно было бы сравниться. Он уже третью ночь не спит, игнорируя любые попытки людей связаться с ним, поставленным на беззвучный режим телефоном, и только в диалоге с Верóникой иногда вставляет краткое «Будет сделано». Ерохин скуривает одну за другой, глушит дерущий горло кашель в рукаве, уже пропахшей сигаретным дымом, кофты и надеется схватить отравление никотином, чтобы вот так вот и загнуться, прокуренным насквозь, отвратительным и грязным. Им ведь обоим держать обещания касательно друг друга теперь уже нет смысла.       Нервно перекручивать монетку между пальцами, чтобы хоть чем-то себя занять и не отрывать взгляда от окна одного действительно ставшего важным человека. Ему то и дело мерещится силуэт на кухне, движение за тонкими шторками там, где должна быть спальня Саши, только вот в квартире всё так же кромешно-темно, и рассмотреть что-либо невозможно. Любые порывы позвонить в домофон, подняться, постучать в дверь несмело, любые надежды на лишь ещё один взгляд, слово и даже касание обрываются интонацией Сашки на повторе. Его тихим «Прости. Мне нужно время» и вложенной в недлинную фразу потерянностью. Концепция, выворачивающая итак уже развороченную до уродливости рану мясом наружу. Выпускник полюбил, кажется, серьёзно, кажется, по-настоящему, даже если до этого и не знал, можно ли так вообще. Выпускник полюбил мальчика и потерял его моментом.       Головину нужно время. У Ерохина времени — да и причины — на то, чтобы влюблять его в себя заново, нет. И даже если сейчас чертовски так, раздирающе за ребрами болит и в животе крутит, он всё равно прекрасно понимает, что до одури сладкому Сашке куда лучше будет рядом с ним самим, насквозь в гнили этого мира ещё в младенчестве погрязшим, и близко не стоять. Игорь спасет его обязательно, любящая мама окружит поддержкой и заботой. В киоске на выезде из города приветливая женщина, передавая парню пачку сигарет излишне, наверное, крепких для того, кто последние недели собирался бросить, лучисто улыбается и желает отличного дня.       Останавливаясь у киоска на выезде из города, Александр с этим самым городом прощается невесело, щёлкая дешевой оранжевой зажигалкой, в которой отражается только зарождающийся рассвет, предвкушая новую, ещё более тернистую дорогу Жизни.

***

      Бесформенные лужи неаккуратными брызгами разлетаются за края под массивными колесами байка, когда выпускник паркуется у одной из бетонных коробок. Головину свой собственный район кажется чужим без громких возгласов детей, заполняющих игровые площадки, и вечно о чем-то спорящих бабушек на скамейках. Взглядом по излишне тихим для середины дня дворам, пока пустота снаружи за пустоту внутри цепляется, новый узор на его итак запачканном тёмными пятнами состоянии выводит. А он цепляется за протянутую руку Ерохина. Сжимает сильно, в опоре, и отпускает моментом, стоит лишь подошве кед устойчиво на асфальт опуститься. Саша боится, что если чуть дольше необходимого, то сорвётся, сломается ещё раз, переломается надвое, совсем недавно, отстроенным кусочком прежнего себя. Боится, что если чуть дольше необходимого, то сорвётся и обратно уже не выберется даже с чужой ладонью, крепко удерживающей. Десятиклассник хочет уже поскорее перекинуть сумку через плечо, бросить еле слышное за стеной из дождя «Пока» и скрыться в подъезде, в своей комнате — пусть даже появиться там теперь — что-то до невозможности трудное — спрятаться от всего мира, запереться, никого абсолютно внутрь не пуская, и прекратить, наконец, сдерживать заполняющий внутренности океан. Сдаться и принять себя нового, такого вот, раздробленного на отдельные куски, совсем друг с другом не склеивающиеся, но, возможно, со временем... Распасться и собраться обратно за минуту.       Его изголодавшие демоны скребут кожу изнутри острыми когтищами и слой за слоем из того в этот мир пробираются, а выгравированная давно ещё на подсознании фраза «Саморазрушение не является выходом из ситуации, в которую ты попал» сейчас пульсирует в такт быстрого биения сердца, настойчиво напоминая о своём существовании.       Александр сам забирает сумку, заботливо проверяет, чтобы документы не помялись, и подгоняет стремительно намокающего десятиклассника забежать под крышу. Неуверенно упирается рукой в чужие лопатки через куртку, боясь, наверное, что оттолкнут, что всё испортит свои порывом снова, но Сашка лишь сильней впивается ногтями во внутреннюю сторону ладони, заново заставляет кровоточить покрывшиеся корочками лунки, и чуть быстрее идёт к козырьку подъезда. Только бы от прикосновения увернуться. Потому что не то, чтобы мерзко, но до пятен перед глазами невыносимо.       — Ты зайдёшь?       Погода в первых деньках ноября кардинально меняется, показывается не солнечными отблесками и редкими дождливыми перепадами, но бесконечными ливнями и пробирающим холодным ветром, что забирается под любую одежду. Впору надевать зимнюю куртку и кутаться посильнее в свитера с широкими вязаными шарфами, в пору носить с собой горячие чаи в термокружках и в объятиях любимых ютиться, в пору ждать первый снег и внимательно следить за прогнозом погоды, чтобы вдруг не заболеть ненароком. Головин на выпускника внимательно смотрит, пока внутри него что-то не состыковывается. Пока внутри него частично «Ближе-ближе-ближе» и частично «Ты такой же, как и все те остальные» в противостоянии. Он чувствует себя так, как чувствовал несколько лет назад, в точности до процента. Только теперь у этого состояния есть причина, и не то, чтобы Александр был в её центре. На периферии — возможно.       Сашка думает, что ему бы маме позвонить, ему бы спросить, когда там развод и как они теперь, хотя и сам знает, что вдвоем останутся, что так даже лучше, наверное, будет. Сашка думает, что ему бы прощения у всех попросить, кто волнуется так сильно, кто старается так сильно, кто тянется так сильно и на стену натыкается вновь и вновь. Сашка думает, что ему нужен толчок, и этого самого толчка избегает всеми оставшимися силами. У него в глазах тусклостью и пустотой все эмоции смазываются, а у Ерохина надеждой и серьёзным беспокойством от зрачка к радужке градиентом, пока в свежем от дождя воздухе ароматом ягодного шампуня почти что не читаемо, а на языке своеобразной горечью, у обоих одинаковой, приевшейся уже.       — Если ты разрешишь?       Всё их общение, каждое сказанное слово наполняется дополнительным смыслом, отчаянием людей, что рвутся к чему-то важному, но вот дорваться никак не могут. Каждое слово, сказанное Сашей, наполняется отчётливым несделанным выбором, двоякостью фонит, тут притягивая ближе, разрешая очередным порывом очередную рамку к чертям снести, после отталкивая на сотню шагов назад, практически в самое начало, за вновь отстроенные баррикады. И этот его несделанный выбор пронизывает Ерохина насквозь желанием вернуть всё как было до того ненавистного вечера. Или же — и вовсе — их встречи. Головин видит, как тому больно. Знает, каково это, не понаслышке и всё равно не может ничего сам с собой сделать. Не может до конца ему поверить, упираясь в слова Смолова, упираясь во вполне очевидный факт, что он Ерохина почти и не знает ведь. Не знает ни одну из его скрытых сторон и даже не уверен, хочет ли, на самом деле, знать. Кивает чуть заметно под курлыканье спрятавшихся голубей и доносящийся ветром обрывистый смех ворон. Кивает чуть заметно, сам не зная, зачем обоюдное мучение продолжать решает.       В квартире контрастно тепло, идеально убрано и такой же пустотой сквозит, словно с рухнувшим внутренним миром мальчика какая-то важная часть всего вокруг в холоде вечера растворилась, из каждой вещи, составлявшей рутинную обыденность, по чуть-чуть с собой утащив. В шкафу отсутствует запасное пальто отца, на полке нет его начищенной обуви, на подоконнике на кухне всё так же стоит банка, уже практически полностью заполненная скуренными до фильтра сигаретами. Мальчик теряется ещё больше, чем было до этого, заходит в — теперь уже только мамину — спальню, бегает глазами по изменившейся обстановке, смотрит на приоткрытую дверь в свою комнату и разворачивается обратно в сторону прихожей. Решительности сейчас зайти не может в себе найти.       Александр понимает от ситуации лишь часть, но знает, что за дрожащими руками десятиклассника стоит куда больше, чем можно рассказать без смены интонации. Знает, что за его ссутуленной спиной стоит куда больше, чем просто подорванное доверие, а за его очевидным недосыпом куда больше, чем просто бессонница от стресса. Знает, поэтому и разрешает срывающиеся безмолвные вопли в своём плече заглушить, сам в два шага оказываясь рядом и обнимая сильно-сильно, к своему телу не-чужое, явно похудевшее, прижимает и целует в макушку, теплотой и защищенностью окутывая.       Не для себя. Для него.       — Расскажешь мне?       Они так и стоят посреди прихожей небольшим островком, приходящего на смену истерике спокойствия. Никто отстраняться и не думает, поэтому Ерохин, чтобы Сашке было легче, переносит часть его веса на себя, облокачивая на собственную грудь, пахнущую ещё невыветрившимся никотином. Вытягивает своими осторожными поглаживаниями его вздрагивания, со временем редеющие, и думает, что лучше бы чая сделать горячего, а когда мальчик успокаивается, аккуратно снимает его куртку, промокшую насквозь. Кожанка выпускника, оставленная на одной из пустых вешалок, по-прежнему отдаёт машинным маслом и теперь уже чем-то новым, чем-то пугающим. Головин проходит в кухню, набирает чайник, упёрто игнорируя зависший над ним грозовым облаком вопрос, и выпускнику как-то по умолчанию делает дешёвый растворимый кофе, себе же — ромашковый чай. Тот, который мама так любит. За размеренными движениями по небольшому помещению прячет ненормальную усталость, отдающую в путающиеся ноги, и волнение, кое-где проскальзывающее трясущимися руками.       — Саш, расскажи мне, пожалуйста.       Между ними аромат крепкого бодрящего, всё остальное перебивающий, и пар, к потолку вздымающийся. Между ними пропасть, которую одним прыжком не перемахнуть, даже если выверенным, даже если с расчетом до минимальной погрешности. Всё равно вниз рухнешь, по бетону переполненной улицы распластаешься, размажешься кровавым месивом.       Десятиклассник на стуле с ногами устраивается, укладываясь подбородком на коленки, обхватывает горячую кружку пальцами и даже не морщится, обжигаясь. Только вот физическая боль моральную ни капли не перекрывает и от покрасневшей кожи легче не становится ни на миг. Александр впивается взглядом в чужие прикрытые веки, на сорвавшемся выдохе своей ладонью всё такую же привычно-холодную Головина накрывает, кажущуюся ещё более тонкой, ещё более хрупкой. Пальцы совсем немного переплетает. Пытаясь ответного добиться, шепчет «Посмотри на меня», а Саша слезящимися глазами скользит по деревянной поверхности стола с красивым узором, морщится, словно от боли, опасливо руку из совсем слабого захвата вырывает. В такт атмосфере выдавливает единственно верное сейчас «Прости», сиплым голосом, единственное, в котором он сейчас может быть уверен, «Мне нужно время», ему самому в узел внутренности завязывающее.       Ерохин понимает всё с первого раза. Зависшую было руку прячет в карман байки и, не притрагиваясь к кофе, встаёт. Если его мальчику так будет лучше, то у него просто нет другого выбора. Если его мальчику так будет лучше, то он сам просто как-нибудь да переживёт. Не впервой же исчезать из чужой разрушенной жизни. Зато впервой, когда чувства такие реальные, невыдуманные, непритянутые и не из пустоты созданные. Ему хочется сказать так много, хочется последний их разговор сделать чем-то красивым, чем-то правильным и запоминающимся, чтобы только не с солёностью слез и горькими сожалениями. На деле же получается скомканное ничего. И заглушенное изначально повторное желание обжечься о чужую кожу своим прикосновением утопает в слизком внутреннем принятии.       Наверное, стоило закончить ещё там, у больницы, чтобы дольше друг друга не изводить.       — Я не могу убеждать тебя в том, что сказанное Смоловым неправда, когда не знаю, что именно он сказал, — Александр смотрит на стекающие по окну капли, и видит, как в непрекращающемся ливне тухнет его только загоревшийся благодаря мальчику фитиль. Посмотреть вновь на самого десятиклассника уже никак. — Но я могу поклясться тебе всем, чем только захочешь, что люблю тебя по-настоящему и люблю так, как никогда и никого раньше. Люблю и буду любить, Саш, ты ведь сам прекрасно знаешь. Главное, за всем этим не потеряйся ещё больше, чем уже есть. И прекрати отталкивать людей, которые искренне помочь хотят.       После хлопка двери, отскочившего слабоватым эхом от стен, нетронутая чашка кофе, заложенная фотолента в одной из любимых детских книг и забытая — намеренно, возможно — на вешалке кожанка с таким родным запахом остаются напоминаем покореженной психике о том, что весь образ Ерохина в голове Сашки — вовсе не выдумка.

***

      Одиннадцатиклассник успевает в школу практически к её официальному закрытию, паркуется на своём — за эти полтора года уже ставшим личным — месте на стоянке и сразу же направляется в приёмную директора. Спустя час нудных разговоров с завучем и выписываний всяких важных бумажек, у него в папке, необходимой для перевода в другое учебное заведение, ведомость с довольно неплохими оценками, аттестат и заключение об отчислении. Уже, наверное, пятое за 11 лет. В опустевших в конце учебного дня стенах редко можно встретить преподавателя, спешащего поскорее со всеми делами закончить, или же засидевшегося в библиотеке особенно усердного ученика. Александр по коридорам с потерянным видом не ходит, окончательно отключив нормальное восприятие эмоций ещё на выходе из квартиры Сашки, он сейчас не чувствует ни грусти, ни привязанности к этому месту. Может быть, привыкнуть не успел. А может быть, и не к чему было. Разве что к тренеру, который, кажется, и правда, в специально для него выделенной коморке ночует. И было бы забавно отправить ребятам из его команды фотографию растянувшегося на собирающейся раскладушке Слуцкого, только вот команда уже больше и не его вовсе. Чужие теперь, считай. Поэтому парень лишь проходит к окнам, распахивая их полностью и, впуская, заставляющий бегать мурашки по коже ветер, чтобы только развеять затхлый запах травяного настоя.       — Ерохин? Ты что ли?       Одиннадцатиклассник здоровается приветливо — разве что улыбку выдавить для большей убедительности своего стабильного состояния не может — и выкладывает купленное наскоро печенье на заваленный всякими бумагами стол. Чтобы задобрить. Александр сначала думает, что это школьные отчёты в связи со скорой проверкой, а, присмотревшись, замечает, что банковские счета. И по их количеству уже не скажешь, что тренерская жизнь отдаёт шутливой беззаботностью.       У них, в этом городе, наверное, никто, блять, по умолчанию счастливым быть не может.       — Откуда столько? — собирает офисные листы в большую стопку и, наблюдая, как всё ещё заспанный мужчина тяжело опускается на стул напротив, проводит рукой по успевшим намокнуть прядкам, хаосом разметавшимся на голове.       — Около года назад я понабрал кредитов, в них и умру, наверное. Да тебя мои проблемы и не касаются. А ты чего тут, кстати? По делу или так просто, чаю попить? Со следующей недели уже тренировки начнутся, будем к матчу готовиться. Смотри мне, не сдавай позиций, в этом году обязательно в финал прорвёмся.       Ерохин сначала понять не может, к какому именно матчу, если команда больше в таблице не числится, а позже вспоминает все настойчивые попытки ребят с ним связаться, успешно игнорируемые, и поверить не может, что как-то всё же выбиться обратно удалось. А как именно, не спрашивает, не желая прощание надолго растягивать. Наливает тренеру до самых краев железной кружки, себе же — совсем немного: еще не хватало в алкогольном опьянении где-нибудь на окраине разбиться.       — Я вот об этом как раз. Леонид Валентинович…, — он протягивает папку, листами заполненную, первым из которых выписка об отчислении является. Внимательно следит за сменой эмоций на лице Слуцкого и отпивает немного. Морщится от вкуса, ещё более мерзкого, чем у водки, только не закусывает всё равно, обжигающей жидкости и так дерущее от сигарет горло радуется, потому что хотя бы не горечью от упущенного. Мужчина первоначально хмурится, позже головой отрицательно мотать начинает, словно не желает верить, и зеленый пластик с файлами приземляется на стопку счетов с заглушенным бумагой хлопком.       — Нет, Саня. Мне даже плевать, какая там у тебя причина. Мне просто-напросто плевать, Ерохин, но ты отличный игрок и я не могу тебя отпустить неизвестно в какие дебри. К концу этого года выдвинем тебя перед клубом, а там путь проложен, слышишь? У тебя же всё предрешено уже, не делай глупостей, пацан. Грубо говоря, полгода осталось, перетерпим же ну!       Тренер упирается лбом в ладони, вразрез со своей ободряющей интонацией сам ещё более побито начинает выглядеть. Знает же, что не отговорит, секундой позже вливает в себя ровно половину, шоколадным печеньем уже приевшийся, но всё такой же отвратительный, вкус приглушает. От расползающегося внутри тепла на момент становится легче. Только позже по накатной всё равно возвращается.       — Я бы хотел... но уже всё решено.       Они допивают остатки, и Александр снова тренеру наливает до краев под уговаривающее «Всё равно же пятница» со стороны мужчины. За распахнутыми окнами стремительно темнеет, чёрными тучами мимо проносится и лужами скапливается, ручьями, стекающими по краям дорог, отражающих свет фар. Никто из двоих, сидящих за маленьким столиком в тренерской, безумного холода не чувствует: Ерохин закалённый, наверное, раз даже зимой в одной байке может ходить вполне спокойно, а Слуцкому просто как-то всё равно.       — Ну и куда ты теперь?       Чуть дальше в сторону центра уже собираются вечерние пробки, которые на мотоцикле объехать — без проблем, поэтому не опоздает, поэтому и собраться, и диалог закончить, если не долго, успеет обязательно. Боится только тренера своей спешкой обидеть, но не заехать домой в отсутствие там отца и его шлюховатой женщины не может: необходимо вещи некоторые забрать.       — В Москву, — все силы на то, чтобы только голос не срывался, потому что уезжать совсем не хочется. Потому что не отпустил ещё, не свыкся так быстро, как бы себя в обратном не убеждал. — Не знаю, правда, куда уже там, в какую школу, какой клуб, но пойду в футбол. Другого варианта и не было никогда.       Мужчина состояние ученика краем глаза подмечает, переживает, как за сына родного, и без колебаний вытягивает чистый офисный из тумбочки. Щелкает ручкой, подумывая, как бы тут лучше, как бы так, чтобы стопроцентно, под удивлённый взгляд из первого корявого слова целый А4 выписывает. Заверяет подписью с собственными инициалами, печатью, почти что засохшей от редкого использования, и передаёт теперь уже не менее важный документ в чужие руки, которые немного морщинистые тренерские пожать порываются в благодарности. Александр впервые за долгое время себя так смешанно чувствует, уже забыв, как с таким пограничным состоянием справляться на раз-два. Потому что, вроде бы, и радоваться безмерно стоит ещё одной решившейся проблеме, а в горле всё равно комом кислород перекрывает.       — Как только окажешься там, позвони. Я предупрежу уже сегодня, а потом подъедешь, оформишь документы. Школа там, конечно, так себе, но вот футбольная команда одна из самых крепких, под твой уровень. Ганчаренко жёсткий, конечно, и после меня, наверное, трудновато придётся, — Слуцкий смеётся расслабленно, теперь уже будучи уверенным, что не просто в никуда такой талант спускает, а под контроль, даже более умелый, передаёт. Надеется, что все же пересекутся ещё. — Если постараешься, он за твои умения, даже не смотря на то, что, считай, зеленый в команде, тебя в основу кидать начнёт, а там уже быстро и в клуб выбьешься. Ты, главное, позиций не сдавай, не подставляй меня. Последний год же, надо засветиться. А там и возможностей больше.       На листке, кислотно-зеленом, выводит адрес и телефон мобильный, к папке приклеивает и, вставая вслед за выпускником, обнимает порывисто, с нескрываемой гордостью, по плечу хлопает. А к выходу всё равно нехотя пропускает.       — Но если решишь вернуться в наши родные, то звякни хоть. Даже если проездом. Я же всегда рад буду, сам знаешь!       Выходя на стоянку, кидает взгляд на всё так же открытые окна, с облокотившимся на подоконник мужчиной, подмечает железную кружку у того в ладонях и улыбается как-то скошенно. Складывает в багажник все собранные документы — чтобы не намокли ненароком — среди которых особенно важное «Рекомендательное письмо» теряется, дрожащей от развивающегося тремора рукой написанное. На вопросительное сообщение от Игоря, привычно краткое, таким же кратким утвердительное «Саша дома. Уезжаю утром» отправить собирается и в последний момент «в Москву» добавляет, чтобы так, если что вдруг. Думает, что это их последнее вынужденное общение, и даже предположить не может, что, на самом-то деле, только исток. Изначально объединённые Головиным, далеко не последнюю роль в его жизни играющие, да и не очень-то, мягко говоря, переносящие друг друга, в будущем на этом самом мальчике и сойдутся обязательно. Поэтому на входящее «Номер не меняй», пришедшее практически сразу после, удивлённо поднимает брови, по покрывающемуся каплями экрану выводит «Хорошо» и номер Акинфеева, наконец, в контакты добавляет.

***

      Выцветший плакат, являющийся своеобразным напутствием всем выезжающим из города, обновлять, кажется, никто и не собирается. Сейчас, окруженный утренним туманом, мокрый, кое-где облезший и стёртый погодными условиями, он идеально вписывается в общую атмосферу, идеально вписывается в настроение Ерохина и откладывается в памяти очередной закреплённой кнопкой, оплетённой контрастно красной ниткой, на общей карте важных моментов его жизни. Уезжая от Сашиного дома, оставляя после себя пачку скуренных сигарет и осколки теплящихся ещё совсем недавно надежд на то, что всё же в последний момент произойдет что-то, кардинально меняющее сеть сложившейся ситуации, конкретно задолбавшийся уже мокнуть под бесконечными ливнями, он, кажется, всё же оказывается услышанным Судьбой. Поэтому играющий первыми лучами рассвет, скользящий сверкающими бликами по идеально отполированному байку, встречает с горькой, но ухмылкой. Хотя бы так.       Стоит только Александру подумать о том, чтобы набрать заученный уже наизусть номер Верóники, как въезжающая одновременно с ним — покидающим пределы — в город вишнёвая Audi спорткар дрифтует на противоположную полосу, стирая колеса и тут же его обгоняя. Помахавшая старому другу девушка дает по газам, с рёвом срываясь на превышение всех возможных правил касательно скорости на трассе. Красуется, ожидает, наверное, что Ерохин за ней погонится, как в незабытые добрые времена, и тот, выпендриваясь в ответ, садится ей на хвост, периодически проезжаясь на одном лишь заднем колесе.       Они останавливаются только спустя несколько часов на практически пустой междугородней заправке. Занимая очередь из трех человек у одной, действительно старой колонки, парень, наконец, подходит к облокотившейся о дорогую машину подруге. Обменивается многозначительной улыбкой и поднимает брови на её смешок. Они обниматься не спешат, успеют ещё, а вот поспорить насчет того, кто из них только что пополнил свой набирающий обороты счёт очередной победой — реально важно.       — И что ты собираешься мне сказать? — брюнетка стучит не слишком длинными, чтобы работе не мешать, но ухоженными ноготками по дверце спорткара, внимательно, но незаметно, осматривает друга, с последней их встречи практически не изменившегося. Разве что ещё более вымотанного и явно пропустившего пару-тройку ночей.       — Хочу сказать, что ты, конечно же, опыта поднабрала, тачку обновила, провалы доработала… но я всё ещё лидирую, признай. Прийти первым, да ещё и показать столько новеньких трюков… стопроцентная победа в мою копилку.       Ника смеётся с напущенной заливистостью, вытирает несуществующие слёзы, успокоившись, и эффектно подходит ближе, даже на каблуках оказываясь ниже Александра. Она ведёт по его щетине указательным пальцем, притягивает за подбородок и целует расслабленные губы, размазывая бардовую помаду и тут же заботливо её стирая. Шепотом в самое ухо с насмешкой и отголосками совершенно беззлобного презрения.       — А я хочу сказать, что ты глупый мальчишка с недо-выпендрежем, который, впрочем, совсем не убедительный. И пришёл ты, между прочим, вторым, можем даже запись с видеокамеры глянуть. 81:73, Алекс, смирись, но я уверенно тебя догоняю.       У Ерохина где-то под черепной коробкой проезжается осознанием, что, вообще-то, девушка специально его всем этим на ярость выводит, специально в нём клокочущее чувство соперничества поднимает, чтобы позабавиться. И всё равно, заправив байк, он первым со стоянки срывается, начиная новую игру. Выкидывает банку допитого энергетика уже на лету, удивительно в урну попадает. Брюнетка в открытое окно присвистывает, выставляя поднятый большой палец вверх, вжимает педаль газа в пол, разгоняясь до максимума и обводя пухлые губы яркой помадой заново. Между ними ничего более пререканий. У неё к молодому парню ничего более сестринской заботы с каплей нравоучений. И даже если со стороны кажется совершенно противоположно, главное, что между конкретно ними чётко обозначенные границы. (И покажите человека, никогда установленные границы не переходившего.)       Уже располагаясь в номере отеля, снятого всего на пару часов, они, наконец, с синхронными выдохами отпускают скопившееся в мышцах напряжение, опускают сумки на поделенные как-то сразу кровати — Верóника всегда занимает ту, что у стены: последствия работы — и заказывают еду на вынос с двумя большими стаканами крепчайшего кофе. Освежившаяся в душе от дорожной пыли, девушка садится рядом с другом на пол, упирается взглядом в идущий по телевизору известный боевик и каждый маневр, который в реальной жизни совершить на самом деле не возможно, лениво комментирует. Укладывается завёрнутой в полотенце головой на плечо Ерохина. Ника лениво втягивает удивительно для такого захолустья, вкусно приготовленные спагетти, и ворует из тарелки парня сырный соус, смешно в нем пачкаясь.       — Как он там?       Уточнять, о ком конкретно идёт речь, никому из них двоих необходимости вовсе нет. Александр на заданном вопросе сжимает пластиковую вилку с излишней силой, переламывая её надвое. Цепляется свободными от обломков пальцами за переносицу в попытках совладать с нахлынувшим вдруг ощущением собственной никчёмности в ситуации именно такой, где стоило бы все усилия приложить. С пропавшим аппетитом отставляет блюдо в сторону и сам на себя бесится за то, что отпустить уже, наконец, как до этого всегда отпускал беспроблемно, не может. Ника на это даже не вздрагивает, делая свои собственные выводы, всё же не удивиться искренне, что до этого всегда относительно холодный к окружающим его людям парень, сейчас настолько сильно на одном конкретном западает, не может.       — Сам себя в тупик загоняет и от любой помощи отказывается.       — Почему принять предложение тогда решил? Остался бы, поддерживал там, не знаю.       У них на разговоры по душам, никогда особенно плаксивыми не получающиеся, ещё два часа от силы остается, а потом ещё три и уже вот Москва. И считай, новая жизнь. С ресторана, на первом этаже, доносится тягучая мелодия, знакомая какая-то, откладывающаяся на периферии фоновым заполнением возникшей тишины, и Саша вздрагивает от неожиданности, когда на его кулак ладонь подруги осторожно опускается. Её пальцы своими сжимает, принимая молчаливую заботу, принимая всю её помощь и взамен отдавая ответы с обещанием поддержкой на поддержку отплатить.       — Я, как обычно, сам всё разрушил. Пытался что-то исправить, но, ты же понимаешь, без знания проблемы трудно подобрать к ней решение. Наверное, так будет лучше, так у него будет возможность без всяких отвлекающих факторов на себе сосредоточиться и самому себе, наконец, помочь, — Ерохин сам во всём разобраться до конца не может, поступает так, как интуитивно, думает, что проще будет, и, переступая через собственную привязанность, до предела натянутую ниточку добровольно ножом перерезает. — Как ты вообще о нём узнала?       — Наш главный лежал в соседней палате. Пошел слух, что какой-то мальчишка, никак к Клану не относящийся, в стенах главной больницы появился. Довольно быстро узнали, что ещё и привёз его сам Босс, интерес усилился, сам можешь представить, как всё оно происходит. Имя тоже быстро слитым оказалось, а я просто передала слух тебе. Даже понятия не имела, что этот Сашка настолько с тобой связан. Судьба, видно, постаралась.       Брюнетка проверяет почту, слабо радуясь пришедшему одобрению на принятие Ерохи на должность. А вот у парня сразу глаза благодарностью загораются, он подругу к себе прижимает за плечо, уже не такой вызывающей одеждой скрытое, рабочей, сразу видно. Совсем теряет возникший было в голове вопрос о том, как Головин с Дзюбой связан, и на ворчливое «Лучше бы баристой в кафе какое устроился» только глаза закатывает.       — Почему сразу баристой?       Они спать ложиться и не планируют даже, прекрасно осознавая, что если лягут на такое короткое время, потом ещё хуже будет. Складывают грязную посуду на специально для этого оставленный за дверью поднос и на смену закончившемуся боевику подключают через флешку и сотни дополнительных паролей на ноутбуке девушки скрытый от всех возможных маячков особенный канал Клана. Приятной внешности ведущая зачитывает сводку далеко не радостных новостей на приграничных территориях, редко переключая на репортёров, рассказывающих более локальные подробности. Александр в некоторых вещах разобраться уже может, поэтому хмурится, вылавливая отдельные фразы, явно ничего хорошего не предвещающие.       — Потому что сексуальные баристы с глубокими голосами — это утренние ангелы, спасающие миллионы людей от желания сдохнуть уже поскорее. Особенно в России, — Верóника распутывает полотенце, тут же приобретая профессиональною сосредоточенность. Наскоро заплетает влажные волосы в длинную косу. — И по мне, так лучше зарабатывать на пару тысяч долларов меньше, чем лежать с простреленной башкой в канаве, ага.       — Ты отправляешься туда? В одну из точек, да? — весь юмор вкинутой фразы, такой свойственной стальной девушке, сходит на нет с названным одним из главнокомандующих порядковым номером, не меняющимся до самой смерти. Её порядковым номером.       Брюнетка кивает сдержанно, только он за её сдержанностью всё же успевает заметить мелькнувшую искорку страха, свойственного любому человеку, практически перед смертью на коленях оказавшегося. Саша подходит ближе, крепко в объятиях сжимая, в которых неловкости никакой. Чувствуя, как та выдыхает прерывисто, смеётся на добродушное «Господи, отвали уже со своими телячьими нежностями», а когда обнимает в ответ, почему-то моментом думает про Головина.       Стоя под разбивающимися о мышцы спины струями душа, ловит себя на том, что всё же нового смс от Акинфеева ждет с каким-то зудящим чувством, и через небольшое зеркальце, рассматривая никак не замазывающийся кремами Ники синяк, сам себе передаёт одними губами «И правда, заслужил».

***

      К обеду на Московских улицах, заполненных субботними пробками, всё ещё солнечно. Уже не тепло так, как в конце октября было, но и не так холодно, когда моросящими дождями, стучащими по шлему. В большом муравейнике городских районов хочется остановиться и посидеть спокойно в каком-нибудь из кафе, наперекор всеобщей необходимости бежать-бежать-бежать. На самых ещё окраинах отчетливо кажется, что Россия везде вот такая, одинаково хрущевская, одинаково меланхоличная и одинаково опасная. Ближе к центральному округу начинаешь ощущать всю её многогранность и живость, то тут, то там проскальзывающую. Саша думает, что ему в гуще событий, в только зарождающемся ответвлении Клана Дзюбы, но уже так интенсивно развивающемся, самое место.       Первой локацией в списке только прибывших друзей числится ремонтный центр, где престижностью, как и во всех остальных зданиях группировки, сквозит и продувает. Где стены матово-черные с россыпью встроенных светодиодов, а по отсутствию крайнего беспорядка и матерящихся чисто-русских мужиков в заляпанных комбинезонах даже и не скажешь, что это мастерская. Молодой механик осматривает очевидного такого новичка с улыбкой, откручивает номерные знаки, тут же закрепляя новые, с Московским кодом теперь, в переданный паспорт на мотоцикл вкладывает свою визитку, чтобы «на всякий случай» была. Ерохин на последующие колкие вставочки Верóники только сильнее в капюшон кутается, приобретая тенденцию сообщения проверять с интервалом в пять минут. Брюнетка замолкает моментом, качает головой, бормоча себе под нос, что «Сама ведь хотела, чтобы в хоть ком-то так тонуть начал» и «А теперь вот попробуй вытащи».       Они в переполненном людьми главном корпусе документы получают на пару с первым же заданием, в общем-то, не подходящим не под одну из их специализаций, но от нехватки людей никто разбираться и не будет. Поэтому на услышанную информацию выдают коротким «Есть», даже и не думая нарушать субординацию, а в выданных заводских навигаторах с автоматическим обновлением карт слаженно вбивают конечным пунктом «Аэропорт».       Вливаться в колею работы группировки приходится сходу, даже если с подключенным в шлем сенсорным наушником и небольшой информативной базой, загруженной туда специально для таких вот, как Ерохин. Ника, сжалившись над страдающим от постоянного фонового потока отдающихся и принимающихся приказов другом, уже на заполненной охраной площадке для личного самолета, с одной из самых важных персон на борту, помогает тому найти специальную пустующую ячейку. Не то, чтобы абсолютно молчащую, но с куда более редкими вбрасываниями общих новостей и касающихся всех уровней корректировок.       — Кого мы ожидаем?       Девушка окидывает взглядом специально недостаточно открытую для каких-либо умышленных маневров местность и сверяет переданные ей документы со сброшенным в личный кабинет списком. Удовлетворённо отправляет скорый отчёт и, не спеша выдавать интересующую парня информацию, медленно поворачивается на удобных и уже не таких высоких каблуках. Саша, явно сейчас чувствующий себя лишним звеном во всей этой профессиональной осведомлённости и собранности, на проскальзывающий пафос лишь фыркает, уже и не думая ждать ответ. Ника же вспоминает себя, впервые во всей этой суете большого города оказавшуюся, и цепляет растерянного друга за ладонь, в своей стискивая. Умелым щелчком какого-то, вроде бы, глушителя отключает их микрофоны на короткое время, чтобы вдруг не прикопались к чему после, и под так вовремя раздавшееся гудение идущего на посадку самолета, придвигается чуть ближе. Веселым блеском глаз завораживает, вселяя с этим уверенность.       — Твоего будущего начальника, главнокомандующего по транспортировке оружия, ведущего специалиста в разработке некоторых технологических обеспечений Клана и просто твоего тезку. Добро пожаловать в отряд Александра Кокорина, салага.