so save me, before I fall

      В отделении интенсивной терапии практически никогда не бывает пусто. Клан довольно большой — даже по меркам целой страны — занимающий несколько городов и уже на глазах пускающий отростки в другие. По коридорам туда-сюда снуют медсестры, иногда мимо проходят врачи с личными делами прибывших пациентов, редко можно наблюдать истекающих кровью от полученных ранений мужчин и женщин. Один из подчинённых узнаёт Дзюбу, жмёт руку крепко, отодвигая боль от пули в животе на задний план, с первых уст докладывая о ситуации на северных территориях, о перебежчиках, которых ловить становится всё сложнее, о конфликтах с предъявляющими права на «своих» людей группировками. Глава хмурится от нарастающего ощущения того, что что-то происходит, но понять, что конкретно, пока не может. Он косится на Игоря, сидящего у соседней палаты, бледного, будто бы с белым цветом стен сливающегося, и третий уже за эту ночь раз нажимает на автомате кнопку новой порции кофе, провожает взглядом одного из командиров патрульных отрядов. Акинфеев провожает тоже.       Неспокойно.       Напор ободряющего напитка из краника до невозможности слабый, заполняющий стаканчик тягуче медленно, раздражающий и так потрёпанные за последние полторы недели нервы. Он пропускает пряди через пальцы, сжимая короткие на затылке, другой рукой опираясь на высокую кофемашину, когда чувствует замершего за своей спиной мальчика. И расслабляется вдруг. То, как котёнок на него влияет, как с ума одним присутствием сводит, как доверяет открыто, даже со всеми его отвратительными гранями принимает, — по-настоящему удивительно. Игорь у Артёма особенный интерес вызывает своей только лишь внешней беззащитностью, худощавым и подкачанным одновременно юношеским телом, глазами цвета виски, всегда отчего-то блестящими, и стойкостью, по артериям текущей. Игорь у Артёма особенный интерес вызывает своей упёртостью — когда тому что-то не нравится — редкой, но на самом деле просто удерживаемой за зубами, определённо врождёнными способностями к рисованию, тонким умом и нехарактерной взрослостью. Ему 17 ещё, но Акинфеев уже не один раз показал умение наперед события продумывать и интуицию включать. Такие в их большой Семье всегда высоко взлетали. Только впутывать его в подпольные, далеко не легальные дела он совсем не собирается.       Игорь у Артёма особенный интерес вызывает своей на мужчину похожестью, различными действиями и решениями временами проскальзывающей.       Автомат пиликает зелёной галочкой, и Дзюба закрывает стаканчик пластмассовой крышкой, отставляет на верхнюю часть кофемашины, разворачивается на пятках и смотрит в закрывающиеся сонно глаза мальчика. Таблетки уже, наверное, подействовали. Он проводит нежно по чужим спутавшимся волосам, по щеке немного красноватой от тёплого воздуха помещения и от пролитых слёз, на подбородке останавливается. В больнице безвылазно сидеть — не дело, но на каждое предложение мужчины хотя бы в квартиру до утра поехать, Акинфеев отрицательно мотает головой и безнаказанно чужой кофе ворует, выпивая больше половины. Он десятиклассником дорожит, это сразу видно, волнуется за него, даже после слов доктора, что тот в стабильном состоянии, что медикаменты вывели, что два дня покапают, и будет как новенький, не расслабляется. Только ближе к Артёму жмётся и носом шмыгает. И сейчас вот шмыгает, впивается взглядом в носки кед и места внутренне не находит.       — Малыш, посмотри на меня, — Черчесов, собираясь на плановый осмотр, останавливается поодаль, чтобы не помешать, и всё равно искренне удивляется такому отношению Босса к уличному мальчишке, какой-то частью желая, чтобы всё вернулось обратно, во времена до его появления. А другой желая увидеть, к чему это приведёт. — Всё будет хорошо, детка. Он в норме и врачи помогут ему. Ты же веришь мне?       Акинфеев поднимает глаза, по лицу усталому скользит и чувствует себя виноватым за все принесённые проблемы. Виноватым настолько, что, кажется, опять заплакать готов, но вместо этого вперёд подаётся с приглушенным «верю». За чужую руку хватается, прижимается к груди равномерно вздымающейся, другой цепляется за крепкую спину. В широкой ладони его маленькая утопает. Он сам в Артёме утопает, хоть вроде бы и на дне стоит, не проваливается, но и наружу оттолкнуться, выплыть наверх не может. Утопает, а когда мужчина с его губами своими сталкивается, когда заботливо наклоняется так, чтобы на носочки вставать не пришлось, когда кончиком языка по нижней проводит и покусывает до капелек крови, до бегающих по позвоночнику мурашек… понимает, что дышать под водой уже научился. Их поцелуй не несёт ничего более тяжелого, чем поддержка. Их поцелуй чувственный, почти такой же, как первый, но без солёного вкуса слёз и горечи. Их поцелуй заставляет Игоря мелко дрожать и ещё ближе жаться, а Дзюбе голову сносит, прокатывается возбуждением по мышцам и смешивает мысли. Когда они отстраняются, Артём осторожно двигается к диванчику у кабинета, тянет котёнка за собой и на коленях своих его устраивает, разрешая покрасневшее от эмоций лицо в своём плече спрятать. Стаканчик остаётся забытым на автомате, а они так и сидят, в обнимку, пока мужчина одной ладонью привычно поглаживает дрожащую спину, а вторую на чужом узком бедре устраивает. Мальчик с его пальцами своими играет и пытается чувства в норму привести. Тщетно. Врачи и медсестры, от палаты к палате бегающие, тактично на них внимания не обращают, разве что коротко зыркают иногда.       Черчесов подходит в шестом часу утра, садится рядом и жалеет, что тут закурить нельзя, потому что очень хочется. Окидывает добрым взглядом Акинфеева, до этого дремавшего практически, и халат нервно поправляет, обдумывая, как информацию преподнести помягче. Итогами отталкивается от того, что лучше выложить просто так, как оно есть. А вообще неплохо бы официального опекуна дождаться — не то, чтобы им, с их отхождениями от рамок закона, это как-то играло, но всё же — потому что несовершеннолетнему подростку и Главе, никак к пациенту не относящемуся, решение даже всяких формальностей доверить трудно.       — Думаю, Саше будет лучше остаться тут на неделю, — внимательно следит за вскинувшим голову Игорем. Тот непонимающе сводит брови и выдаёт одно лишь хриплое от долгого молчания «почему». — Во-первых, необходимо провести полное обследование, так как отравления таблетками без последствий для организма не проходят. А во-вторых… во-вторых, я уверен, что это не первый его депрессивно-суицидальный случай.       У мальчика дыхание сбивается и сердце враз заходиться начинает, ему страшно от того, что он услышал только что и услышать дальше может, головой отчаянно мотает и шепчет «нет, не может быть» на повторе. Дзюба его истерику заглушить пытается, ближе притягивая и в лоб по-отечески целуя, большими пальцами щеки оглаживает и направляет к спокойствию, своим же и затапливая. Врач за этим всем наблюдает с интересом и не до конца понимает, как за полторы недели можно настолько друг к другу притереться. В вопросе «А стоит ли продолжать, если мальчишка так реагирует?» видит один единственный правильный вариант, последствиями которого самый минимум от проблем получится.       — Мы нашли некоторую информацию о том, что с 13 до 15 лет он получал психологическую помощь и проходил медикаментозное лечение от депрессии. В этом нет ничего страшного, но нам необходимо убедиться в том, что он не вернётся в прежнее состояние от произошедших событий, нужно поработать с его восприятием ситуации и разобраться в причинах. Высококвалифицированные врачи помогут ему, Игорь, ему будет хорошо тут, да и это всего неделя. Ты сможешь приходить к другу каждый день, исключая выходные.       Акинфеев закусывает губу, понимая, что всё, что врач говорит, — правильно, что так нужно, что так лучше всего. Поэтому сосредоточенно кивает, по памяти судорожно набирает номер мамы Головина и с каждым проносящимся гудком частями крошится, заполняется неуверенностью. Разваливается. На усталом «алло» выдаёт составленную заранее информацию и слушать плач женщины не может, смартфон Артёму кое-как передаёт. В который раз уже убеждается, что тот любого человека своим властным голосом в своих же словах и убедит, что успокоит моментом и в рациональную норму приведёт. Поэтому и Глава Клана, наверное. Мальчик до конца во всё происходящее не может поверить, не может по полочкам случившееся уложить, но когда Сашка приходит в себя, первым кидается воды подать и обнять крепко-крепко, насколько это с прикреплённой капельницей возможно. От одного лишь взгляда на бледного друга сам бледнеет, по-ребячески жалея, что нет в науке пока что способа чужую боль забрать. С огромным усилием заставляет себя домой поехать, обещая в понедельник со всяким вкусным — и за объяснениями тоже — вернуться.       Дзюба паркуется у виллы уже ближе к полудню и уснувшего котёнка на руках в комнату несёт, думает и сам прилечь на пару минут, обнимает расслабленное худощавое тело. А засыпает на целый день. Они оба, на самом деле, заслужили выходной — хоть один денёк — когда никаких отрицательных эмоций, никаких эмоциональных встрясок и только уют, домашним теплом повсюду скользящий. Игорю снятся прибрежные скалы и пляжный песок под ногами, реальный такой, ощутимый, а за окном осень ливнями разыгрывается не на шутку. Артёму снится мальчик, тот самый, что сейчас в его объятьях сопит, удобно устроившись, редко губами причмокивает и бубнит что-то неспокойно, а на первом этаже Жанна печёт вкуснейшие кексы с шоколадной начинкой.       И, может быть, проблемы свойства самостоятельно исчезать и не имеют, но если люди с упрямым усердием напролом рвутся, то Жизнь сама навстречу идёт временами.

***

      Ледяной воздух поздней осени залетает под футболку, когда Ерохин, спустя некоторое время, выбегает из раздевалки за десятиклассником. Он моментом жалеет, что поступил так грубо, что напугал, что себя повёл так, как Смолов все эти годы вёл. Жалеет о боли причинённой и о том, что Сашка так вот, в одной только майке разгорячённым телом на гуляющий ветер вышел. Заболеет же ведь, хрупкий такой. Александр осматривается, замечая только редкие группки болельщиков, идёт ближе к воротам, но мальчика не находит, совсем разочарованный возвращается обратно. В пустой раздевалке ягодами не пахнет, и на секунду ему кажется, что всё было миражем раззадоренного воображения, сладкой выдумкой. Даже мысли о том, что он недавно конкретно облажался на поле — и в жизни — на фон отходят, пока он одевается, пока сигареты ищет и к стоянке идёт. Нарочно игнорирует все приходящие сообщения, даже те, что десятками от команды летят. Ему бы Головина увидеть, прощения попросить, объясниться поскорее. Поцеловать потрескавшиеся, искусанные губы снова, показать, как сожалеет сильно. Доверие вернуть и, может даже, рассказать о семье.       Только вот у его отца сегодня, видимо, совсем другие планы на времяпровождение любимого сыночка, поэтому, уже подходя к байку, он двух неудавшихся качков боковым зрением замечает и ухмыляется недобро, с ненавистью, проснувшейся после двухлетнего сна.       — Юрий приказал нам доставить тебя домой. А так как он не сказал, в каком виде это может быть, тебе лучше сесть в тачку и помалкивать. Давно уже кулаки тебе морду набить чешутся.       Александр освещает лицо на секунду, поджигая никотиновую палочку, невольно вспоминает курящего десятиклассника и по-настоящему жалеет о выборе, который сейчас не в его пользу сделает. Дым на выдохе его окутывает, лицо на секунду скрывает. Ерохин решает с Сашкой позже разобраться, в приоритете оставляет проблемы с отцом и, докуривая до фильтра, запрыгивает на байк, тут же его заводя. Бычок летит под ноги спешащим к нему охранникам, пока мотоцикл ревёт протяжно, готовый с места сорваться. Парень напоследок голову в их сторону поворачивает и скалится, выжимая газ на полную, парой секунд позже скрывается за углом соседнего здания. Те что-то вслед ему кричат, а Александр понять не может, видел ли он на самом деле мальчика в проезжающем мимо автобусе только что или всё-таки показалось. Или мозг, с ума сошедший, желаемое настоящим подкидывает.       Проносящиеся мимо огни города раздражают, выбешивают ещё сильнее, всё вокруг, каждое мгновение «сейчас» отдаёт сладким привкусом «тогда» рядом с Головиным. И, заворачивая на коттеджные окраины, Ерохин остервенело бьёт по рулю от собственной глупости. У него внутри всё кипит предчувствием чего-то страшного, отвратительного, влекущего последствия. Спихнуть всё на предстоящую встречу с отцом, возвращая невозмутимость, гораздо проще, чем разбираться.       В доме пахнет зажжёнными повсюду благовониями, в каждой комнате разными, отвратительно забивающими нос. Они смешиваются в один запах, резкий такой, вызывающий желание выйти на свежий воздух поскорее. Отец отыскивается в гостиной, вальяжно раскинувшийся в подушках на диване, смотрящий очередную сводку новостей по области. Он даже головы не поворачивает, только ногу за ногу перекидывает и отпивает немного из белой чашки, что в руках держит. Вокруг по-прежнему показушно-богато, понтами сквозит, отблесками золота душит. Всего вокруг слишком много, всё вокруг на легкие давит, клешнями грудь сжимает. Каждый раз, находясь в этом доме, Александр пытается хоть что-то хорошее вспомнить. На ум приходит только мама. Приходит воспоминаниями, до дыр затёртыми так, что уже и не разберешь, где правда, а где вымысел, детским воображением примешанный. Он проходит в комнату, тушит дымящуюся палочку о деревянную подставку в форме полумесяца, надеясь, что хоть так голова меньше болеть станет и думает о том, что совсем не тут в этот момент быть должен.       — Ты проиграл, — голос Юрия похож на скрипучую половицу, отскакивающий от покрытых дорогими полотнами художников стен, ударяющий прямо в черепную коробку. — Свою часть сделки, надеюсь, помнишь? Бумаги скоро доставят, нотариус приедет через пару минут, оста…       — Я не буду ничего подписывать, — Ерохину-младшему кажется, что он сейчас что-то важное в себе ломает, установку, с детства под кожу заложенную, будто бы стену кувалдой на кирпичики разваливает. Ощущения непередаваемо-приятные. Отец на такое лишь брови в удивлении поднимает да на него смотрит, наконец. А тот отмечает, что мужчина значительно постарел за упущенное время. — Я прекрасно осведомлён, что это нарушение договора, если ты хочешь спросить об этом. И я всё ещё не собираюсь ничего подписывать. Найди себе другую кандидатуру.       Атмосфера спокойствия — напускная, сгущающаяся ещё пока не открытым напряжением и затаённой яростью. Затишье перед бурей, и эти двое сейчас в самом центре, эту самую бурю и создают упорно, понимают, что всё то малое количество оставшегося снесёт нахрен, но не останавливаются. Так ведь играть интереснее, когда всё на кону.       — Александр. Ты мой единственный наследник, поэтому даю тебе последний шанс: я закрою глаза на все твои вольности, когда извинишься перед своей матерью и…       Бомба замедленного действия. Кнопка пуска уже нажата.       — «Когда»? Очень самонадеянно, но тебе стоило употребить «если».       Парень подходит ближе, смотрит с неприкрытой ненавистью и деланным сочувствием, аккуратно вытягивает из толстых пальцев отца чашку с зелёным чаем, отпивает медленно. Рассматривает листья, кипятком расправленные, хмыкает на сжавшуюся в кулак без опоры чужую ладонь. Ударит или нет? Подмечает седину в волосах давно уже не родного человека, подмечает нездоровую полноту, болезненный вид, глубокие морщины и тусклые серые глаза. Сам весь будто бы выцвел, как заброшенный стенд на выезде из города с рекламой супермаркета.       Белая чашка из определённо дорогого сервиза, ударяясь о стену, разлетается на сотню осколков. Отскакивает частичками от предметов вокруг, залетает под мебель и теряется в ворсе ковра.       — Эта. Шлюха. Не. Моя. Мать.       Юрий встаёт порывом, тут же старается незаметно за бок схватиться, желваками играет, налившимися яростью глазами по сыну бегает. Бесится, но этим своим видом Александру только удовольствие доставляет. У того взгляд так и кричащий «И чем ты меня на этот раз удивишь?».       — Разве могла бы достойная хоть капли уважения женщина предлагать сыну своего мужа вставить ей по самые гланды? Разве могла просить оттрахать её до криков и сорванного голоса? Разве умоляла бы, как течная сука, дотронуться до её тела каждую ночь? Вы друг друга стоите! Одинаково грязные настолько, что даже смотреть на вас противно. Ты давно уже не мой отец, а моя мама наслаждается жизнью в Провансе, как можно дальше от этой дыры.       — Грязные? Смотреть на нас противно?! Каково же тогда тебе смотреть в зеркало, а?! Ты рушишь всё вокруг, разваливаешь на части, разбиваешь, как эту чашку только что! Мне жаль тех, кто рядом с тобой сейчас и кто будет! Я даже удивлён, что они до сих пор живы! Ты неосознанно своей жёсткостью людей ломаешь, Александр, пойми уже, что жизнь — не вечная война, чёрт тебя дери! — мужчина скорее ревёт утробно, чем кричит. Он ближе не подходит, смотрит на всё такое же каменное лицо парня, устало вскинутой рукой указывает на стол. — Все банковские карты и ключи от этого дома немедленно.       Поломанные пластмасски и звенящая связка приземляются на отполированную поверхность практически одновременно с хлопком двери. «Отныне ты мне не сын» теряется в грохоте, прокатившемся по коттеджу. Александр под нос себе произносит «Уже два года как я тебе не сын, а до тебя дошло только сейчас» и даже взгляда на отдаляющийся коттедж не кидает. Жмёт на газ, забивая на правила дорожного движения, оказавшись в квартире менее, чем через час, выдыхает, наконец. Отпускает ярость, на которой только и держался до этого. Снова её внутри прячет.       Кожанку, сохранившую совсем немного ягодного запаха, аккуратно в шкаф вешает и думает, что стоило бы работу найти, пересчитывает деньги в кармане. Предусмотрительно снятых в банке тысяч хватит ненадолго, но это уже хоть что-то.       Найденный в записной книге набор цифр радости и в помине не приносит, но выхода другого нет. Поэтому на стальное «алло» таким же стальным чётко по делу выдаёт.       — Верóника, привет. Работы не найдётся?

***

      Артём просыпается первым от жужжащего в кармане так и не снятых брюк телефона. Тянется, разминая мышцы, аккуратно, чтобы мальчика, на его груди свернувшегося, не разбудить, и читает входящие смс. Понимает, что практически 24 часа проспал, только когда видит вчерашнее от Кокорина, в котором множество фотографий пляжа, однотипной архитектуры, всяких зданий и целая тонна смайликов. Среди всего этого одно расписанное всякой ерундой о том, что задержится снова. Мужчине это его уже затянувшееся откладывание рейса в Россию не нравится совсем, настораживает практически так же, как и неспокойная приграничная ситуация. На секунду он даже думает о том, чтобы друга больше никуда и не отправлять, в должности повысить до какого-нибудь невыездного и оставить в офисах отсиживаться. Аслан, будто читая его мысли, рычит коротко своим «Ага, замену сначала такому профессиональному подчинённому найди», лапу через торчащую из-под одеяла ногу Игоря лениво перекидывает и лижет чужую коленку, снова спать укладываясь. Идея, и правда, глупая, хотя бы потому, что никто лучше Саши с его работой не справится. Хотя бы потому, что на нём 1\4 Клана и держится.       Солнце на пару мгновений из-за туч появляется, озаряя верхушки многочисленных деревьев за окном, проникая через затемнённые окна в их комнату, и исчезает снова. Возвращает пейзажу присущую концу октября сырость и серость. Дзюба в себя уходит, пытаясь понять, как же мальчик настолько быстро такое важное место в его жизни занял, что он уже свой дом, свою комнату — свою жизнь, почти что — громким словом «их» называет. В себя уходит и на котёнка невольно засматривается. От шеи тонкой с практически сошедшими синяками взгляда оторвать не может, от острых плеч, оголённых съехавшей рубашкой, от ключиц, выделяющихся на бледной коже. От приоткрытого неприлично-пошло рта. Артём впервые разрешает себе о нём в совсем уж не невинном плане думать, не одергивает, когда возбуждение в голову картинками развратными забирается и в пах ударяет моментом. Но он, вместо того, чтобы поддаться желанию, лишь одеяло на Игоре заботливо поправляет, всю силу воли собирая, и вылезти из-под не такого уж и тяжелого тела пытается как можно более аккуратно. Только вот стоит ему к балкону подойти, как котёнок зевает широко, голову от подушки отрывает и смотрит сонно, ещё ничего толком не понимая.       — Полежишь ещё немного или в душ?       Тянется к телефону на тумбочке и на сообщения от Сашки, что всё отлично, что психиатр — самая из всех, что он встречал, добрая женщина, что его в обычную палату уже перевели и что с нетерпением понедельника ждёт, улыбается. Волнение отпускает, наконец, полностью.       — А ты?       Акинфеев кулачками по-детски глаза трёт, на колени садится, стараясь пса не тревожить, и тянется так, что с полуголого тела — одной лишь рубашкой и боксерами прикрытого — одеяло окончательно падает, показывая каждый перекат мышц, каждый изгиб, показывая аппетитно-округлые ягодицы, на которых взгляд задерживается, и розоватые ступни. Мальчик стыдливым румянцем покрывается, но с места не двигается, смотрит, как у мужчины вены проступают и пачка дорогих сигарет, в кулаке сдавленная, мнётся. Выжидает. А когда тот за стеклянной дверью балкона скрывается, выдыхает облегченно-разочарованно.       Они оба хотят, в глупую игру-на-двоих играют, чтобы раззадорить, чтобы довести, чтобы заставить сорваться, одновременно последствий этого самого срыва и пугаясь. Так что, оставшись в пустой спальне, Игорь ситуацию оценивает несколько минут, кивает сам себе и в душ идёт, прихватывая чужую рубашку чистую с вешалки, слишком большую для его тощего тела, но одновременно с этим и особенного чего-то добавляющую.       Выйдя на утреннюю свежесть, Артём со стеклянного столика остаток забытых никотиновых палочек хватает, закуривая одну, вслушивается в звуки живущего совсем другой жизнью леса. В себя прийти старается, о работе думает, о Кокорине, о Дашке и ребёнке их будущем. О ком угодно, но не котёнке с телом таким идеальным, таким податливым, таким подходящим.       Он не знает, сколько стоит вот так, но вышедший к нему из комнаты Игорь успокаиваться совсем не помогает. Бензина в костёр почти потухший льёт своим видом с одними лишь чёрными боксёрами и распахнутой рубашкой на голое, влажное после душа тело. Его рубашкой. Которая почти что до худых коленок доходит и смотрится так горячо. Приглашающе, практически. Собственническое чувство изнутри довольно наружу рвётся, потому что Игорь сам его одежду надевает, сам у него в кровати засыпает каждую ночь, сам к нему постоянно тянется и без прикосновений, кажется, уже сам и не может. Сам привязывается, без принуждения, без каких-либо потайных ходов со стороны Дзюбы. И для последнего такое чуть ли не в новинку.       Артём дышит глубоко, не глядя, бычок в пепельницу втыкает, подходит близко настолько, что мальчик непроизвольно шажок назад делает, в дверь обратно упираясь, уже жалея о глупом своём порыве. Нависает над дрожащим от холода котёнком и моментом его за бедра подхватывает под тихое «ох», под неуверенное «Арт-тём». К своему разгоряченному телу прижимает, парой секунд спустя на кровать прохладную смятую опускает, обдавая контрастом. У Акинфеева волосы мокрые, и стоило бы его за такое халатное отношение к здоровью отчитать, но только не сейчас, потом, может быть. У Акинфеева ладошки холодные по его спине, такой же, что и на Игоре, рубашкой обтянутой, ведут, края из-под пояса брюк выдёргивают и под тонкую ткань забираются. У Акинфеева губы вишнёво-красные, навстречу подающиеся, пастой отдающие, такие, какие целовать беспрерывно хочется. Мужчина нижнюю, прежде чем выпустить, оттягивает и прокусывает всё-таки, кровь слизывает, железным привкусом упиваясь. У Акинфеева стоны тихие совсем, скулежом вырывающиеся, в котором желания больше, чем в любом сказанном сейчас слове. Они смещаются немного, запоздало отмечая, что Аслан так вовремя уйти решил, и Игорь, пытаясь давление на пах усилить, подаётся вверх нетерпеливо. Только вот уже в следующий момент его бедро обратно к матрасу прижимают так сильно, что кровоподтеки, наверное, останутся.       — Чёрт, детка, ещё слишком рано. Я не смогу остановиться, понимаешь? Ты меня с ума сводишь, поэтому я не смогу остановиться.       Обжигающий шепот в самое ухо, пока вторая рука, вопреки сказанному, сильно на шее смыкается.       — Не хочу, чтобы ты останавливался.       Котёнок, наконец, стонет, не сдерживаясь, когда пальцы Дзюбы под боксеры забираются, к коленкам острым вещь стягивают. Стонет, не сдерживаясь, когда плотным кольцом обхватывают член и в два движения до края доводят, так и оставляя, словно акробата, балансировать. Когда отсутствие воздуха, далеко не достаточным количеством поступающего, заставляет всё вокруг расплываться, а его дрожать в попытках вдохнуть полной грудью. Когда зубы под самой линией челюсти прикусывают, а язык зализывает тут же. Когда пальцы на ногах поджимаются от крайнего удовольствия, Акинфеев понимает, кому принадлежит всецело. Не только телом, так покорно подставляющимся под любые пытки, но и сердцем, отбивающим в унисон с чужим и родным таким же одновременно.       У них всё как-то правильно в излишней неправильности, и от этого крышу сносит втройне сильнее.       — Кончишь для папочки, котёнок?       Игорь чуть ли не плачет от сдерживаемого возбуждения, каждый нерв пронизывающего, он практически кричит «да», выливающееся в хныканье. На отрывистом, грубоватом движении влажной от его собственной смазки ладони прижимается к накачанной груди, дугой выгибаясь, и глаза закатывает, задыхаясь, пачкая костюм Артёма белёсыми каплями. От недостатка кислорода всё рябит и легкие ходуном ходят, то наполняясь, то выпуская. Мальчик ни одной конечностью пошевелить не может, и даже веки поднять оказывается далеко не лёгким заданием. Он такого никогда до этого даже и близко не испытывал, поэтому сейчас в эйфории совсем уж тонет, на периферии только осознавая, что ему, вообще-то, что-то говорят настойчиво. И ни слова понять не может.       Дзюба котёнка на поверхности своим голосом удерживает, умело подстраивает тембр и интонацию, уже жалея, что изначально себе волю дал, что одеться не отправил, что сорвался необдуманно так. Знал же ведь, что не переборщить не получится, знал и все равно их общему дикому «хочу» поддался. Он смотрит на новые, перекрывающие уже пожелтевшие синяки, отметины на хрупкой шее, его личные, сейчас ещё красные, раздражённые лишь немного, но к вечеру, он уверен, уже синими окажутся. Ведёт взглядом по расслабленному лицу и аккуратно поцелуи лёгкие то тут, то там оставляет. Нежно выпирающие тазовые кости оглаживает.       — Детка, ты в порядке? Скажи мне хоть что-нибудь, — у него самого стояк больно в ширинку впивается, только сейчас единственное действительно важное — состояние Акинфеева. — Игорь, пожалуйста, сосредоточься на моём голосе.       Мужчина так и сидит между чужих ног, в стороны разведённых, гладит мальчика по волосам спутавшимся, проверяет чужой пульс на тонком, в сравнении с его собственным, запястье, медленно в нормальные пределы возвращающийся. Выдыхает с облегчением, когда тот глаза влажные открывает и пытается к яркости заново привыкнуть. Лбом в уже успокоившуюся грудную клетку упирается.       — Прости, я… как будто сознание потерял, но и не совсем, — у него голос сиплый, сорванный немного. — Я, правда...       Артём аккуратно его прерывает, доходчиво, с серьёзностью рассказывает про асфиксию и искренне извиняется за собственную несдержанность. На чужое смущённое «Это было хорошо. Я в порядке» целует глубоко, настойчиво, ладонями щёки порозовевшие обхватив, и шепчет «Я рад, что ты в порядке». Стоит чужим тонким пальцам по лопаткам пройтись, шипит еле слышно, практически внимания на это не обращая, уже собираясь снова к приоткрытым губам прижаться, но Игорь на его реакцию настораживается, отстраняется вмиг и вопросительно брови поднимает. Обеспокоенно чужие эмоции считать пытается.       — Ты исполосовал мне всю спину, — предупреждая последующие извинения, проводит по влажным губам большим пальцем, заставляя совсем лишь кончик обхватить, заставляя молчать, — но это нормально, малыш. Мне так нравится.       Это «мне так нравится» в голове Акинфеева застревает, не стирается даже под горячим потоком в душе, заполняет, кажется, все мысли, когда он, стоя напротив почти в его рост зеркала, по шее невесомо ведёт, впервые синяками на коже восхищаясь, впервые не паникуя, впервые не пытаясь их скрыть под страхом проблем. И так прокушенную губу прикусывает через боль и свои пальцы на отпечатки накладывает, в который раз осознавая эту огромную разницу в росте, в телосложении, в возрасте. Во всём. Краснеет, накидывая всё ту же рубашку поверх голого тела, с которой всё и началось, закатывает излишне длинные рукава, пытается застегнуть пуговицы так, чтобы с плеч не спадала.       Игорь нагибается, надевая джинсы, совсем не замечает вышедшего из ванной Артёма, игриво получает ладонью по выставленной напоказ пятой точке. Несильно, но ощутимо достаточно. Только вот вместо того, чтобы начать возмущаться и хоть как-то отрицательно отреагировать, краснеет ещё сильнее, замирает вмиг, не дыша почти что, этим себя выдаёт. Дзюба, замечая реакцию котёнка, тихонько по спине того ведёт, на пояснице особенно задерживаясь, словно извиняется за всё случившееся, и к шкафу, встроенному в стену, отходит. Они успеют к обеду, если поторопятся, чтобы Жанна снова не ворчала о потраченных усилиях.       Это «мне так нравится» в голове Акинфеева застревает, заставляя её кругом от совершенно новых ощущений идти. И теперь, когда между ними нечто куда более серьёзное, куда более личное и интимное, он сам задумывается о том, что ему «так» нравится тоже.