so save me, before I fall

      Ливень, барабанящий о лобовое стекло Range Rover’а, приятно накладывается на размеренный голос диктора по радио, описывающего предполагаемые показатели термометров на несколько дней вперёд. «В Москве стабильно солнечно». Акинфеев Москву не любит, ему она кажется большой и неуютной, пустой, но при этом заполненной до краёв. Чужой совсем, не его вовсе. Но поступить учиться ему всё же хотелось бы именно туда, в столицу, где достаточно перспектив и уровень образования выше.       У них же, по прогнозам, завтра возможный мокрый снег ближе к вечеру, а с начала следующей недели и вовсе предпосылки зимы, и Игорь — как и каждую позднюю осень — чувствует в себе разыгравшегося вновь ребёнка, готового дни напролет проводить в заснеженных двориках и скверах, и рисовать-рисовать-рисовать. Добавлять в — приевшиеся достаточно — карандашные наброски белые гелиевые пятна, выделять на их фоне чёрным деревья и красивые ритмы кустов. Мальчик утопает в приятных предположениях, как будет выглядеть лес и озеро, с живописно впадающим в него ручейком вокруг виллы, и со внутренним нетерпением ожидает украшенные гирляндами и ёлочными игрушками многочисленные магазинчики и кафе.       Ливень, барабанящий о лобовое стекло Range Rover’а, приятно накладывается на тёплый — благодаря включенным обогревателям — воздух в салоне, всё так же пахнущем Артёмом. И совсем неприятно на холодно-отстранённые движения мужчины, кажется, намеренно его не замечающего. Он ведёт всё так же уверенно, тормозит плавно и поворачивает аккуратно, но даже при этом Игорь, не успевая ухватиться за ручку двери, умудряется на одном из светофоров влететь в напряжённую от излишне сильного сжимания руля руку, обтянутую дорогим пиджаком. С работы, наверное, сорвался. Акинфеев зависает на несколько секунд, пока Дзюба даже не смотрит в его сторону, а затем трёт ушибленный лоб и, с детской обидой отворачиваясь к запотевшему окошку, упускает момент, когда автомобиль останавливается в небольшой пробке из-за аварии где-то впереди. Упускает и момент, когда мужчина снимает свой пиджак, поэтому и дёргается нервно, стоит нагревшейся от горячего тела ткани, заботливо опуститься на его, всё ещё немного подрагивающие в насквозь мокрой рубашке, плечи.       — Игорь, мы же говорили об этом. Что осталось неясным? — мальчик чувствует на себе внимательный взгляд, а сам буравит одинокий силуэт барашка на стекле и поначалу даже не может понять, о чём именно они говорили, когда это было и что должно было оставаться ясным. Поэтому продолжает немного раздражённо всей ситуацией в целом цепляться за пиджак Артёма, так приятно устроившийся на теле, и молчаливо хмуриться. — Ты понимаешь, что я имею в виду?       Акинфеев ощущает себя котёнком, которого отчитывают за ободранный диван, и с каким-то осознанием принимает то, что недовольство Дзюбы разительно отличается от недовольства его отца. Но всё равно остаётся чем-то отвратительно неприятным. Мужчина обхватывает пальцами его подбородок, поворачивая, наконец, к себе, и придвигается ближе настолько, что их дыхание вдруг начинает делиться пополам. Втягивает носом воздух, еле заметно морщась. До дома дотянуть уже не получается.       — Сигареты, Игорь.       То ли это его стальное «Игорь», то ли находящиеся излишне близко губы Артёма, то ли пришедшее моментом осознание, где он так конкретно прокололся, но произнесённые слова заставляют мальчика судорожно сглотнуть.       Быстрое движение кадыка не скрывается и от Дзюбы, полностью наслаждающегося — в каком-то хищном удовольствии — ведением ситуации. Он тут же перемещает костяшки на тонкую шею Акинфеева, оставляя большой палец под нижней губой. Надавливает на выступающий под бледной кожей кадык, несильно, но с передаваемой опасностью. Никаких «детка», «малыш» и «котёнок» и, особенно, крайне редкого «барашек». Никакой снисходительной нежности, но и ведь не самый край. Так, предупреждающее.       — Я только сегодня, — звучит как дешёвое оправдание, совсем не убедительное и вовсе, кажется, не нужное. — Ты же знаешь, что до этого я не курил.       — Это не имеет значения, — отстраняется, снова цепляясь за руль, и сворачивает в сторону трассы, ведущей к вилле, разгоняясь в разъехавшейся пробке настолько, что Игоря на протяжном выдохе вжимает в мягкую спинку кресла. — Не имеет значения и причина. Тебе кажется, что ситуация с Сашей безвыходная сейчас, ты волнуешься за друга, я всё понимаю. Но это вовсе не значит, что я позволю тебе догоняться ещё и всякой дешёвой херней поверх и так твоего уже нездорового недосыпа, переутомления и недоедания. Предупреждая твои вопросы, да, я говорил с Жанной и, да, она всё рассказала. Мы вытащим Сашу, я тебе обещаю. Но если тебя волнует что-то ещё, скажи мне об этом и я обязательно помогу. Если же тебе нужен профессиональный совет, завтра приём у Жиркова. Доведение себя до края ничему не поможет, я хочу, чтобы ты понимал это.       Верхушки деревьев за лобовым стеклом размываются в четкости, становясь одним сплошным зелёно-серым пятном за многочисленными каплями дождя. Блок погоды на приглушенном радио сменяется на рейтинг недавно выпущенных хитов, уже приевшимися и почти что везде одинаковыми битами лишь надавливая, но никак не придавая спокойствия.       — Я… понимаю. Прости, пожалуйста.       Дзюба, смирившись с тем, что долго злиться на мальчика совсем не может, обнимая Акинфеева за плечи широкой ладонью, притягивает ближе, заставляет прижаться к горячему боку. Шепчущее «Всё будет в порядке, детка» теряется где-то в растрепавшихся мокрых волосах. Мальчик чувствует расползающиеся по всему телу мурашки от поглаживаний по талии одной рукой, пока вторая умело управляет авто, и удобно укладывает голову на пахнущую дурманящим одеколоном грудь. Вдыхает глубже, щекоча холодным носом выше воротника официальной рубашки и больше ощущая, чем по-настоящему слыша смех мужчины на это, меняет радиостанцию. Надеется найти что-нибудь мелодичное, чтобы полностью ощутить радость от наступивших, наконец, выходных, и забыть все неприятные недавние конфликты, а находит очередные новости, впрочем, ничем бы не казавшиеся примечательными, если бы только не одно «но».       — …число жертв по общим подсчётам за прошедшие четыре месяца оказывается приближенным к тысяче. Ситуация на приграничных территориях Клана набирает нешуточные обороты, но причина многочисленных перебежек…       — Выключи, — движения на талии прекращаются с замершей в секунду рукой, и Игорь понимает, что сейчас влезает во что-то, что мужчина изначально пометил огромной предупреждающей надписью «Не трогать!» специально для него. — Выключи, Игорь.       — …таким образом, состояние Клана в скором времени можно будет назвать критичным. Глава дал краткое интервью по вопросам…       Дзюба тормозит несвойственно резко, так, что срабатывают ремни безопасности, удерживая от столкновения с приборной панелью, и жмёт на кнопку выключения как раз в тот момент, когда по салону проносится его голос в записи диктофона. Поворачивается к нахмурившемуся в понимании — а лучше бы «не» — Акинфееву. Только всё поднявшееся было раздражение мигом сходит на нет от искренней участливости, плещущейся в глазах цвета виски.       — Всё настолько плохо?       Мальчик слышит словосочетание «приграничные территории» уже далеко не первый раз. Сначала — мельком — от Саламыча, позже от Дениса, постоянно от охраны и пару раз — намеренно приглушённо — от самого Артёма, раздающего команды. Видит, как меняется дизайн зданий градацией от центров городов к отмеченной красным пунктирной линии и давно уже догадывается о далеко не гладких событиях внутри Клана, но и без дополнительных кусочков паззл собрать всё же не может. Поэтому сейчас, вместо того, чтобы послушаться мужчину и, правда, выключить радио, зависает, собирая выливающуюся потоком информацию. На хмурый взгляд Дзюбы только тянется к нему ещё больше скорее в надежде поддержать хоть как-нибудь, чем утолить любопытство. И натыкается на хоть и мягкую, но всё же стену.       — Дела группировки не должны тебя касаться, малыш.       Говорит так, будто пытается осторожно закрыть тему, на деле же ещё больше распаляя в Игоре желание узнать. Он возвращается к управлению машиной, вслух отмечая никуда не вписывающееся «Уже почти приехали», словно это что-то даст, и как будто борется с внутренним нежеланием отдаляться от котёнка вот так. Особенно сейчас. Но подвергать опасности, ещё большей уже существующей, не может.       — Они коснулись меня ещё в той безлюдной улочке.       Аргументом очевидный факт, который так хочется опустить.       — Сейчас они касаются тебя косвенно через присутствие рядом со мной. Но узнай ты что-то конкретное, и тоже будешь под вечным прицелом, а это намного дальше, чем последнее, чего я бы хотел. И оно того совсем не стоит.       Ладонью по острой коленке отвлекающим маневром. С Акинфеевым заведомо провальным.

***

      Игорь делает пробные зарисовки построения головы человека, необходимые для поступления, загоняя себя в ещё большее эмоциональное уныние от очевидной неподготовленности, и греется на пушистом ковре у разожжённого камина, пока Артём решает какие-то важные проблемы — мальчик добросовестно пытается не вслушиваться — с секретаршей. И девушка, по всей видимости, явно не собирается так просто уступать нововведениям со стороны начальника. Картинка, складывающаяся в калейдоскопе переплетённых между собой жизней, Акинфееву нравится всё меньше, как будто если бы он находил всё больше и больше невнятно-пугающих форм, намеренно вглядываясь в сложившиеся осколки минуту за минутой.       Новый, купленный Дзюбой совсем недавно грифель ломается надвое зажатым излишне сильно между пальцев, когда чужая рука опускается на выступающую под свитером лопатку Игоря. Тот, задумавшись, упускает момент, когда мужчина присаживается рядом, скрещивая ноги по-турецки и прикасаясь бедром в спортивных штанах к его боку, поэтому пугается, моментом после расслабляясь. Разрядившийся прямо посреди спора телефон оказывается отложенным в сторону, а Артём, кажется, и вовсе не спешит его снова заряжать.       — Может так и лучше. Все это выматывает и иногда нужен перерыв, — на поднятые в вопросе брови Игоря только пожимает плечами. — Может быть, тебе тоже нужен перерыв?       Взгляд скользит по заполнившим поверхность деревянного пола скомканным бумажным комочкам и возвращается к явно уставшему мальчику. Акинфеев потягивается, щёлкает несколько раз затекшими позвонками и принимает вертикальное положение, оказываясь прямо перед Дзюбой. Горячая ладонь контрастирует даже с температурой шеи, когда тот аккуратно притягивает несопротивляющегося котёнка ближе и тут же накрывает его податливые вишнёвые губы своими в мягком поцелуе.       — У меня нет времени на перерывы, Тём, — произнесённое на пробу в ласкательно-уменьшительном варианте имя слух не режет от слова совсем, и мужчина, не имея сил сдержаться от ощущения полной правильности происходящего, целует его вновь. Более глубоко, сплетая языки и толкаясь своим в рот мальчика, без слов показывая своё одобрение. Несильно царапает затылок Игоря и легко тянет за пропущенные через пальцы прядки назад.       Если им хватает одного поцелуя для разгоревшегося моментом желания, не безумие ли это, поделённое на двоих?       — Детка, — Дзюба краем глаза замечает появившегося в арке двери Черышева, профессионально ожидающего разрешения зайти, и через силу отстраняется от сладостных губ, — я хотел бы познакомить тебя с одним человеком на следующей неделе, поэтому, например, в среду захвати все свои работы и после школы я заберу тебя сам, ладно? Акинфеев кивает, утыкаясь лбом в крепкую грудь и стараясь привести дыхание в норму, информацию принимает, но не воспринимает. Хочет оказаться ближе, хочет почувствовать на своей коже давящие движения рук и следующие за ними, влажные — языка. Хочет-хочет-хочет так много, но вот показать желание не знает как. Он цепляется пальцами за чужие рельефные предплечья, нескрытые майкой, когда слышит уже совершенно ровное и отстранённое «Войди». И широкая ладонь исчезает с его затылка, оставляя после лишь ветреную пустоту.       — Ваша секретарь, — Денис протягивает собственный телефон, с доносящимся оттуда недовольным бурчанием, и мальчик смеётся приглушенно, когда Артём по-ребячески закатывает глаза, одними лишь губами произнося «Задолбало». Мужчина нехотя отходит к окну, за которым кромешная тьма, островками развеянная включенными уличными фонариками. — У нас все никак не было момента поговорить. Ты… не хочешь потренироваться со мной немного?

***

      В подвальных помещениях, переделанных под единый большой зал, относительно тепло, поэтому переодевшемуся в свободные спортивные вещи Игорю комфортно. Он думает, что охранник подойдёт к тренажерам, покажет какие-нибудь там не совсем изматывающие, но упражнения так, чтобы говорить было не слишком неуютно, но Черышев уверенно следует к скрывшемуся в самом углу небольшому, и при этом достаточно просторному огороженному рингу. Мальчик зависает на несколько секунд, останавливается на середине пути, и по его сбитому с толку выражению лица можно понять, что попытки сложить всё воедино успешно дают свои результаты. «Это будет разговор о части твоего прошлого». Денис бросает боксерские бинты в его сторону, даже не прослеживая, поймал тот или нет. Акинфеев ловит на выработанных рефлексах.       — Ты знаешь, — слова не кажутся несвойственно жесткими, но при этом остаются неприветливыми, немного колкими. Заставляют Черышева подумать ещё раз о том, стоит ли идти на такой риск, имеющий все шансы испортить сложившиеся дружеские отношения ещё больше. — Насколько много?       — Всё.       Руки на автомате обматывают хлопковую ткань по костяшкам как-то резко, проводят между каждой фаланги и закрепляют так, чтобы проблем позже не возникло. Интуитивно проверяют, насколько плотно сидит и не доставит ли неудобств. Казалось бы, середина сентября, последний его бой был совсем недавно, поэтому и вспоминать особенно ничего не нужно, но от этого почему-то даже не лучше.       Оставленное позади всплывает снова и снова вариациями, о которых и не предположил бы никто.       — А Артём?       — А «Артём» отказался читать твой профайл по каким-то собственным причинам, — охранник перелазит на ринг, начинает разминать мышцы, пока Игорь всё ещё стоит посреди помещения, неуверенно обдумывая, за какие из рамок всё это может зайти. — Я тебе не враг, если ты думаешь об этом. Никто в Клане тебе не враг, и что бы кто там ни говорил, они не причинят тебе вреда. Здесь всё построено на четкой иерархии, против которой, я уверен, никто не пойдёт. А ты, можно сказать, под протекторатом самой верхушки.       Акинфеев кивает, принимая как факт, ступает на матово-черный брезент и в голове прокручивает на повторе одну и ту же фразу. «Оставайся сфокусированным. Следи за руками». Каждый раз одну и ту же, неизменным прокуренно-хриплым голосом его не-тренера. Он чувствует себя не так, как обычно: недостаточно собранным и слишком часто врывающимся в воспоминания поединков, что накладываются один поверх другого. И если бы раньше, то он бы обязательно всё прекратил, выплатил маленький процент из следующей полученной суммы за потраченное на сбор ставок время, прыгнул бы в автобус, следующий от конечной до конечной, и провёл остаток времени до ухода отца из дома где-нибудь в парке на окраинах своего района. Но сейчас — не раньше.       Денис всё это, конечно же, видит и подмечает каждое изменение в не такой уж и богатой мимике парня своим профессионально намётанным глазом. И всё же так ничего не говорит. Он выбирает риск здравому смыслу и просто по-человечески надеется, что сможет удержать созданные им критичные условия под контролем, сжимает кулаки на пробу, сам делает выпад, проезжаясь по прессу не ожидавшего такого скорого начала спарринга, соперника. Одним ударом возвращает сосредоточенность на «здесь» и выбивает на некоторое время «там», чтобы после уже самостоятельно вернуть назад. Черышев знает о парне напротив абсолютно всё, вплоть до статистики выигрышей, вплоть до основной техники удара и уровня общей физической подготовленности. Достать его дело у одного из главарей не составило труда с парой сотен долларов в кармане. Черышев благодаря удавшемуся сотрудничеству теперь знает даже общую сумму, которую Игорь получал частями за каждую победу. И сумма, сама по себе, далеко не маленькая, а вот в раздробленности — совсем не стоящие того копейки.       От второго удара мальчику удаётся уклониться. Он показательно сжимает челюсти, отслеживая технику и приёмы «врага», тут же кидаясь вперед с серией выбросов, умелых, попадающих чётко в цель. Скапливает всю силу, вперемешку со злостью и завидным упорством, в кулаке и вкладывает в него желание победить, на котором всегда, наверное, и держится до последнего. Только тут уже совсем другое. Этот спарринг не со взрослым накачанным до пределов мужиком, чаще всего с кучей чего-то да обозначающих татуировок, который мерзкой ухмылкой на покрытом шрамами лице обещает размазать по рингу ещё до конца первой минуты из пяти. Которому его место показать хочется до чешущихся кулаков. Этот спарринг даже не за деньги, на которые потом можно будет прожить от силы дня четыре или, если добавить к отложенным с отданных отцом в начале месяца, купить новый скетчбук, выживая, впрочем, на одном лишь хлебе и энергетиках. Тут конкретно даже не понятно, является ли происходящее хорошо завуалированной проверкой или, и правда, простая попытка показать желание «узнать друг друга лучше». Вопрос только, куда уж лучше, если у Дениса на руках вся его подноготная, изложенная фактами с тысячами сносок и парой приложений. Куда уж лучше, если и так всё есть.       — Ты слишком много думаешь.       Черышев, после быстрого, но всё же смазанного удара по печени на вид относительно хилого, но при этом умело ведущего спарринг парня, отпрыгивает на шажок назад, секундно сводит взгляд с соперника и тут же оказывается прижатым спиной к брезенту за собственный промах. Игорь выбивает из него воздух, ударяя по ребрам недостаточно, чтобы сломать или повредить, но достаточно, чтобы затормозить ход тренировочного боя.       — А ты слишком плохо анализируешь, — Акинфеев немного самодовольно улыбается, оставляя первый раунд за собой. — Какой смысл использовать те же приёмы, о которых ты, скорее всего, уже давно прочитал, если можно использовать наиболее удачные приёмы прошлых противников?       Они кружат у тросов, давая перенапряжённым телам передышку, уже немного вымотавшиеся, но ещё не собирающиеся прекращать, даже если время на настенных часах стремительно движется к полуночи и Дзюба явно так просто не оставит очередной сбитый режим сна котёнка.       — Ого, да ты ещё умнее, чем я думал. Хочешь узнать что-нибудь?       Акинфеев помнит поставленные изначально правила: одно укладывание на лопатки и любой ожидаемый ответ. Только вот все темы, которые хотелось бы осветить, роившиеся в голове всё время до, пока оба парня стойко уклонялись от любых маневров и особенно подкашивающих ударов, сейчас почему-то улетучились, оставляя лишь один. Он даже и не думает, что дождётся объяснений, но не задать всё-таки не может.       — Хочу узнать, что происходит на приграничных те…       — Игорь, нет. Другой вопрос, и не касающийся напрямую дел группировки.       Пятиминутная передышка для обоих, чтобы проверить состояние в целом и нормализовать пульс грозится обернуться чем-то более тяжелым, чем должно было быть.       — Тогда расскажи, что произошло, что ты стал так сильно волноваться за безопасность Клана и людей вокруг тебя. Со слов Артёма мне показалось, что ты не был таким скрупулёзным в плане охраны всегда.       Альтернатива неосознанно ещё более жестокая, предоставленная без какого-либо выбора. Мальчик смотрит пронзительно, внимательно следит за каждой эмоцией и не может уйти от чувства вины, когда замечает за напускной сталью боль, скользящую в скривившемся на мгновение лице от очевидно неприятных событий. И тогда приходит осознание, что, определённо, влез туда, куда нельзя было. Снова. От очередного промаха — далеко не первого уже в списке промахов этой недели — возникает желание врезать себе по лицу хорошенько и прекратить уже портить всем вокруг жизнь своими глупостями, непонятно откуда взявшимися. Игорь думает о том, что ему, всё же, куда легче одному, даже если живьём закапываешься, и по ощущениям свежая земля между зубов вместо приёмов пищи, даже если изнутри разрывает на части, и хочется, словно он пятилетний мальчишка, спрятаться от проблем под одеялом в обнимку с потрёпанным медведем на пару. А легче одному потому, что любое действие зависящим от других людей не оказывается. Только ты, твои чёрные полосы, твои промахи, твои падения, твои решения и твои собственные отстранённо-холодные чувства, тонущие в таком же отстранённо-холодном мире вокруг. Ничего лишнего.       — Лучше бы этому оставаться забытым, но…       Бутылка леденящей горло воды из небольшого встроенного в стену холодильника кажется спасительной, возвращает разгорячённому интенсивными нагрузками организму нормальную температуру и даже немного приглушает тупую боль в мышцах и местах, где на следующее утро обязательно нальются синяки. В голове Акинфеева мелькает мысль, что и от Артёма это совсем не скроется, раз уж они изначально взяли тенденцию спать вдвоём, а позже исчезает за тем, о чем стоит поволноваться именно сейчас. Денис совсем не спешит отвечать, пригибаясь, чтобы вернуться на огороженную поверхность, передавая минералку находчивому парню. Ему с Игорем всё же боксировать нравится больше: тот не сдерживается, как это делает Фернандес, и вкладывает в удар куда более значимое, чем легкий тренинг для поддержания формы. Не относится к нему, как к фарфоровому, хотя должно было бы сложиться наоборот.       — Если ты, правда, хочешь знать... девушка Марио, с которой он был помолвлен, умерла за неделю до свадьбы, — проводит ладонями по вспотевшему лицу, стараясь стереть с него липкое ощущение собственной никчемности, и невольно вспоминает груды извороченного металлолома, оставшегося после взрыва на парковке около торгового центра, запах горящего бензина и вопли мельтешащих людей вокруг. Вспоминает вытащенные пожарными обугленные остатки тела, и то, как после этого ещё полгода не мог справиться с необходимостью проверять все машины в гаражных отсеках на наличие взрывчатки под их корпусами. — Я был с ней в тот день, мы должны были покупать всякую ерунду для украшения свадебного зала, вроде шариков и бантов. А она даже умерла с широкой улыбкой на лице.       Уже сейчас всё это выглядит, словно через плотную дымку — примерно такую же, какая разнеслась по парковке уже после потушенного пламени — но всё равно заставляет сердце отбивать истерично быстро в панической опасности. Черышев мгновением задумывается о том, что они все — и он с Марио — знали, куда шли, когда радовались пришедшему листу о принятии в Клан, когда радовались очередной пройденной проверке на повышение в должности, когда радовались новым приобретённым умениям и растущим показателям количества вступающих новичков в разноцветной статистике. Черышев задумывается о том, что вся их группировка, верно расползающаяся по городам в России и за её пределами, больше напоминает огромное глубоководное чудище, своими щупальцами без минимальных усилий ежедневно переламывающее сотни судеб и перестраивающее их под себя. Наверное, поэтому он одним из немногих так яростно поддерживает позицию Главы не втягивать мальчика в эту проклятую пучину.       Только вот всегда воздушная и до ослепления солнечная — под стать Фернандесу — Сара тоже никак, кроме косвенных пересечений вроде встреч с командой строителей, конструкторов и дизайнеров, к Клану не относилась. В самом центре ещё только поднимающейся группировки она оказалась совершенно случайно, но принесла с собой ту творческую искру, которой всем не хватало, и влетела в их жизни в своём развевающемся платье с удивительно-талантливыми архитекторскими идеями на проекты отелей, сейчас уже отстроенных до самых точных деталей по её чертежам. И как же иронично, что Игорь так же слепо следует по уже протоптанным ей самой тропинкам в самую глубь.       — Я… чёрт, прости, Денис. Мне не стоило поднимать эту тему, извини. Не знаю, что происходит последнюю неделю, но, пожалуйста, просто знай, что я сожалею.       Акинфеев опускает бутылку с водой за пределы ринга и берёт себя в руки, отодвигая заполняющее чувство вины на задний план. Он, наверное, слишком быстро и рано осознал всю жесткость реального мира с далеко не лёгкой подачи Жизни, поэтому сейчас вместо того, чтобы задышать полной грудью, получая всё, о чем только мог мечтать, начинает захлебываться в непривычной заботе и излишнем, по его мнению, внимании со стороны окружающих. Пытается не искать повсюду подвох и отдавать заботу взамен, чтобы хоть к какому-то равновесию прийти, и натыкается на полную этой самой его заботы ненадобность, или, может быть, он просто подаёт её в корне неправильно.       Третий нападающий удар — один из тех, выбивающих остатки сил — завершающего раунда приходится под дых, и мальчик кашляет, стараясь всё же не потерять бдительность, фокусируется не на боли, а на сопернике и отпрыгивает в угол, тут же перемещаясь в середину. Сражаясь с лёгкими, пропускающими воздух через раз, размашисто бьёт охранника по корпусу, сосредоточенно следит за каждым его движением и упускает самое главное. Денис отвлекающе щелкает фалангами пальцев, намеренно целится в область ключиц, а на выпаде врезается кулаком в колено, идеально, будто бы, рассчитывая, с какой силой стоит ударить, чтобы не травмировать заново и заставить прочувствовать ту же самую боль, что и год назад. Знает ведь, изучил давно.

Рабочий файл Игоря Акинфеева. Раздел «травмы»: ушиб левого коленного сустава (видеофайл в приложении к основным данным имеется).

      Игорь вначале думает, что охранник всё же злится на его далеко не корректный вопрос — он и сам бы на такие вопросы из себя вышел — а уже позже понимает, что всё изначально было спланировано. Черышев же без промедлений цепляется ладонью за шею упавшего, коленом надавливает на его грудную клетку, пытаясь вспомнить точный порядок действий борца на видеозаписи. Считает до десяти вслух, с каждой секундой усиливая хватку, и ровно на «восемь» отпускает. Он от мальчика не отходит, а склоняется над ним, проверяя на любое ещё более серьезное отклонение от нормы. Акинфеев порывается зажать уши от проскальзывающего моментами оглушающего шума трибун, которого, если думать логически, в подвальных помещениях виллы быть не может, жмурится, но ладоней от будто бы разрывающегося на части колена отнять не находит сил. Думать логически не получается настолько, что постепенно в конфликте двух реальностей лидерство начинает принимать та, прошлогодняя, от которой мальчик долго ещё пытался оправиться, посещал специальные занятия по физкультуре в попытках восстановить нормальную деятельность ноги и попусту, на самом деле, тратил время, в которое мог бы вложить подготовку к будущему поступлению. Заработал несколько десятков комплексов вкупе с парочкой нервных срывов. Игорь пытается зажмуриться, чтобы всё вокруг, наконец, исчезло, но шум лишь сильнее давит на черепную коробку, а боль в колене растёт геометрической прогрессией, и только спустя время он умудряется уцепиться за спокойный голос рядом, не ведущий наружу, но профессионально помогающий найти выход самому.       — Всё, что ты сейчас видишь, — только твои иллюзии. Научись разграничивать прошлое и настоящее и сможешь совершенно легко контролировать любой приступ. Думай о том, что может быть, а что — нет, понимай это, концентрируйся на этом и ни за что не давай воспоминаниям прорваться в твоё восприятие. Где ты сейчас находишься, Игорь?       Черышев отсчитывает пульс на запястье мальчика и пытается помочь ему так, как когда-то помог самому себе. Учит не глушить всё внутри и даже не запросто вытаскивает наружу, а показывает, как справляться самостоятельно. Учит не бояться возникшего когда-то сильно травмировавшего отрывка, претендующего на «настоящее», и делится чётко выверенным порядком действий для его прекращения. Сравнивая каждый приступ с разминированием бомбы, уповает на то, чтобы только не разорвало обоих.       — Ответь мне, где ты сейчас находишься, Игорь!       У мальчика биение сердца перескакивает крайние рамки и глаза по-настоящему пугающе бегают по обстановке вокруг, только вот Денис всё ещё ждёт, прекрасно осознавая, что сейчас похож на того самого отца, выкидывающего ребенка, не умеющего плавать, в реку без какой-либо страховки. Он говорит «плыви», а Акинфеев тонет, распахивая рот в безмолвном крике и давясь стремительно попадающей в лёгкие водой. Мальчик впивается в колено до побелевших пальцев, и Черышев начинает волноваться, как бы тот их просто-напросто не переломал, а потом вдруг выдыхает резко, больше не ощущая фантомных болей и сумев найти выход из зеркального лабиринта ужасов его раздробившегося подсознания.       — В тренировочном зале виллы…       Игорь выдыхает резко, постепенно возвращая зрению чёткость, а как только вместо чёрного силуэта начинает видеть вполне себе знакомые черты лица охранника, в отместку и без затаенной злобы ударяет его под дых, заставляя упасть на брезент рядом. Не рассчитывая силы, под стон Дениса стонет и сам, тут же прижимая руку к пронзенным болью рёбрам, и шепчет «Спасибо».       «Спасибо», которое моментом глушится в разъярённой интонации ворвавшегося в помещение совсем не вовремя Дзюбы. Парой минут бы позже и, считай, обошлось.       — Какого, блять, чёрта вы тут делаете?!

***

      В их спальне температура явно многим ниже нормальной, но Артём всё равно совсем не аккуратно стаскивает с мальчика мокрую от пота футболку, намеренно не замечая, как тот тут же хватается за его бедро от пары задетых повреждённых участков кожи. Осматривает Игоря, грубовато поворачивая перед собой, и на полное спокойствие с его стороны только лишь сильнее выходит из себя. Тот знает ведь прекрасно, в чём облажался — снова облажался — и всё равно упорно делает вид, что ничего важного не произошло. Дзюбе кажется, что за последние дни Акинфеев взял точной целью вывести его из себя настолько, чтобы ни один барьер между ними уже не был в силах удержать рвущееся наружу, только растущее с каждой минутой желание подчинять собственной воле.       — Ты злишься?       Вопрос по-глупому наивный, но скорее не для того, чтобы и правда узнать, злится или нет, а узнать, насколько сильно. И, судя по хмурому выражению лица мужчины и играющим в диком темпе желвакам, уже в бешенстве.       — По-твоему я не должен злиться, когда вижу, как сначала мой охранник совершенно ничего не предпринимает, пока ты корчишься от боли, а потом и сам падает точно так же от твоего, между прочим, удара? По-твоему я не должен злиться от того, что ничего не понимаю, а ты и не собираешься объяснять? По-твоему тут, в данной ситуации, всё нормально и вполне себе логично? Пойти тренироваться, а потом избить друг друга до невозможности спокойно самостоятельно передвигаться является нормой, да?!       — Что мне нужно рассказать?       Прохладная мазь на кончиках пальцев Артёма согревается быстро, и тот контрастно осторожно, боясь причинить лишнюю боль снова, наносит восстанавливающее кожные покровы средство на бледную кожу везде, где видит хоть малейшее покраснение. Он всё так же, со сведенными к переносице бровями и часто вздымающейся грудью, старательно дует на будущие синяки после каждого шипения котёнка и, не очень уж сопротивляясь, отпускает сходящую волнами злость. Хочет обнять и успокоить, закрыть балкон поскорее и согреть в своих руках, но двинуться с места просто из принципа не может. Не может оставить произошедшее, как оно есть, и не добиться подробного рассказа от Игоря, уже позже сравнивая его с отчетом от Дениса.       — Например, что это было и как ты вообще оказался на ринге с Черышевым?       А следующий заданный вопрос и вовсе сбивает его с толку на добрые полминуты. Потому что Денис рассказал, видимо.       — Почему ты не прочитал мой профайл?       — А я должен был?       — Я думал, это в порядке вещей для тебя.       — В порядке вещей для Дэна проверять всю подноготную любого контактирующего со мной человека. Наши отношения не работают так, Игорь, — Артём вздыхает, в который уже раз за этот вечер устало цепляясь указательным и большим пальцами за переносицу, отпускает Акинфеева всё же закрыть чёртов балкон, всё так же оставаясь сидеть на краю кровати, опершись локтями о колени: не хватало, чтобы ещё и заболел для полного счастья. Внутри всё ещё клокочет, от любого неверного слова или движения готовое выплеснуться вулканом наружу, но уже само медленно тонет в вязкой вымотанности. На Дзюбу, видимо, если по жизни и наваливается, то только всё и сразу, и много. И сейчас от неразрешенных проблем уже в который раз возникает отчётливое желание бросить всю эту группировку к чёртовой матери, но сам понимает, что не может ни при каком варианте развития будущего. Из тех, где он остается живым. — Я не готов рассказать тебе о себе столько же, сколько могу прочитать в профайле. Поэтому, пожалуйста, объясни, что произошло между тобой и Черышевым.       Акинфеев возвращается назад, лезет в самое пекло, даже и не представляя, что одним лишь обращением это самое пекло может запросто потушить. Дабы скрыться от холода, всё ещё царящего в комнате, цепляет пальцами скинутую, кажется, вчера ещё бордовую байку мужчины — уютно-согревающую — и накидывает на себя, утопая в огромной вещи, окутанный его запахом, перебивающим любой намек на немного больничный запах мази. Он отнимает руку Дзюбы, прижатую к немного покрасневшему от сдерживаемых эмоций лицу, и опасливо обнимает за шею, останавливаясь между разведенных ног, утыкается носом в макушку. Аслан, замечая одним лениво приоткрытым из-за только что развернувшегося конфликта глазом обнимающихся людей, наверное, полагает, что снова нужно кого-то да успокоить, поэтому покорно устраивается рядом, покидая своё нагретое местечко. Его лапа на бедре хозяина вальяжно располагается, а мокрый чёрный нос ведёт по скрытой спортивными штанами — всё ещё призрачно побаливающей — ноге Игоря в поддержке. И это всё настолько сильно напоминает семейную идиллию, что Артём даже поначалу не знает, как нужно реагировать, а после порывисто сжимает подтянутое тело котёнка в своих львиных объятиях и ухом, прижатым к его грудной клетке, слышит отстукивающее попарно биение сердца. Частое-частое.       — Тём, ты только на Дениса не срывайся, он ведь помочь хотел. И, хотя и своеобразно, но помог.       Висевшее над ними многотонным облаком напряжение окончательно сходит на нет, бурчанием вместо привычного в таких ситуациях властного голоса Артёма доказывая, что они уже безвозвратно друг в друге погрязли. И был бы тут Саламыч, искренне бы удивился на то, как легко удаётся какому-то там мальчишке управлять самим непреклонным Главой.       — Ага, так помог, что ты там лежал чуть ли не без сознания, а он просто сидел рядышком и смотрел на это.       — Ну, я лежал в сознании, а специально вызванный приступ, случившийся до этого, Денис, я думаю, полностью контролировал, — мальчик прочёсывает немного спутавшиеся волосы Дзюбы на затылке и редко задевает ногтями, с удовольствием отмечая, что мужчина постепенно расслабляется, вместо яркой реакции на сказанное выдавая лишь сомнительное «Ты думаешь, ага». — Зато он показал, как контролировать это.       — Мог бы и в теории показать. Теперь то, что будет с Черышевым, зависит от того, что скажет на его выходку Жирков, — Артём говорит уже полностью выровнявшимся тоном, но всё равно внутренне раздражается от всей абсурдности ситуации и абсолютно спокойной реакции на неё мальчика. Значит ли это, что в порядке, раз так просто перенёс, и правда, теперь запросто сможет справиться… если вдруг опять? — Почему он выбрал именно бокс?       — Это… в особенно трудные времена я занимался подпольными боями, с дворовыми ребятами за компанию как-то ходил в бесплатный боксёрский клуб, там выбился немного, а потом его закрыли, и пришлось кинуть. Думал, не пригодится, но как-то сошлось, что попал к «правильным» людям в «правильном» месте и стал чужой кровью зарабатывать себе деньги. Только с этих денег мне перепадали копеечные проценты, но хотя бы что-то. Когда выданные отцом заканчивались, снова и снова шёл драться, и в один из таких случаев серьёзно повредил колено. Долгое время восстанавливался, что было ужасным пережитком для меня, наверное, поэтому Денис выбрал именно этот момент. Уже позже я снова вернулся, снова дрался, буквально за месяц до встречи с тобой решил кинуть и забыть всё это кровавое месиво и жаждущих плоти диких людей, готовых заплатить любые деньги, лишь бы кого-нибудь размозжили головой о ринг ради их одобряющего рёва. Думал, что всё это осталось в прошлом, а оно вот как сыграло.       Артём вглядывается в отстранённое, из-за явно нехотя вытащенных наружу воспоминаний, лицо котёнка и параллельно дополняет до этого нескладывающуюся обрывками картинку одинаково замкнутого, внешне беззащитного, запуганного котёнка и слишком рано повзрослевшего, отлично умеющего постоять за себя парня с высоким болевым порогом. Вглядывается в самую глубь и — лучше бы нет — видит отражение себя, ужасаясь тому, насколько отвратительную игру ведёт Судьба. Обнимает ещё сильнее, чтобы заставить забыть вновь, и ловит своими губами его, немного влажные от постоянного нервного облизывания, заставляя нагнуться чуть сильнее. Дзюба прикусывает зубами нижнюю, тут же отпуская и сплетается языком с языком Игоря, пока тот бездумно постанывает, кажется, даже и не замечая этого, жмётся ещё ближе, так, чтобы и вовсе без пространства между, и, подхваченный крепкими ладонями под ягодицы, пытается устроиться на бедрах мужчины, а в итоге задевает уже почти что заново уснувшего Аслана.       Большой слюнявый пёс только лишь фыркает на все эти нежности между, наверное, уже двумя хозяевами, раз тот новый, что помладше, его теперь сам постоянно кормит и часто чешет за ухом, кроме этого ещё и спит в большой постели рядом с главным, и пахнет как главный практически всегда. Большой слюнявый пёс только лишь фыркает на все эти нежности и скрывается за дверью, своим грозным видом разгоняя столпившихся и вечно мешающих любопытных служанок, уже придумывающих очередные сплетни.       Акинфеев заливисто смеётся от глупости ситуации и опускается обратно на ворсистый ковер, а Дзюба думает, что в самом начале мальчик и смеяться так вот боялся.       — Ты не представляешь, как я рад, что встретил тебя, малыш, — шепотом в самое ухо, обдавая горячим дыханием и пуская табуны мурашек носиться по позвоночнику вверх-вниз. — Как я рад, что всё твоё прошлое прекратилось.       Вечно малиновые и немного приоткрытые губы Игоря легонько касаются губ Артёма, без слов передавая «Спасибо», в то время как его длинные пальцы находят пальцы мужчины сжатыми на своём узком бедре, немного игриво перебирая, самыми кончиками. Дзюба думает, что за безопасность этого чуда готов на любого вида убийства пойти, под любого вида грехами подписаться. Акинфеев думает, что как бы хорошо ему рядом с ним не было, всё равно задыхается уже от всех посторонних, думает, что ему бы в родные дворы вырваться хотя бы на пару часиков из этого отчуждённого коттеджного района, живописного, но совсем не живого. Мальчик думает, что ему бы по улочкам под дождем побродить и снова пытаться согреть замерзшие до ужасной покалывающей боли руки, но всё равно не прекращать рисовать, не имея права оставить набросок не доведенным до логической завершенности. В вечной суете виллы находиться становится душно, а попросить обратно в квартиру вернуться — никак. Хотя бы потому, что слюнявая псина. Хотя бы потому, что у Артёма Клан, куда важнее всяких там его закидонов, оставшихся от того, что уже позади.       — Пойдём ложиться?       Мальчик засыпает, чувствуя сильные руки на собственном животе, осознаёт, что всё же это значит «быть окружённым чужой любовью», до этого лишённый и намека на что-то светлое, сейчас в прожекторах всех встречающихся на его жизненном пути людей оказывается ослеплённым. И только рядом с Артёмом почему-то может не жмуриться, чтобы в глазах не рябило. Только рядом с Артёмом может по-настоящему открыться и не бояться повернуться к незнакомым людям спиной без параноидального ощущения незащищенности. В конце концов, Игорь приходит к заключительному «С ним как-то сразу всё пошло иначе». Под слышимый уже на периферии шепот словами «Сладких снов, барашек», отвечая сонным «Спокойной ночи, Тёма», жмётся как можно ближе, стараясь поделиться разливающимся в груди обжигающим теплом, и находит такое же тепло, уже свернувшееся под чужими ребрами.