so save me, before I fall

      Пряча взгляд от бьющего по глазам солнца, редко проявляющегося за тучами, Игорь впервые, наверное, в полной мере воспринимает тот факт, что утра сами по себе перестали быть для него чем-то спасительным, как это было ранее. Уже сейчас, когда мысли об отце всё реже всплывают на фоне текущих быстрым потоком событий, связанных с Артёмом — а теперь ещё и Сашей — они не становятся менее приятными. Они приобретают действительно домашний и уютный окрас, но с прекратившимися вечерами страха и ужаса, наполненными побоями отца и постоянной борьбой не только с единственным родным человеком, но и своими собственными демонами, они всё же совсем немножечко теряют настолько контрастный оттенок.       И всё становится размеренно хаотичным, словно огромное количество неаккуратно сваленных в одну кучу книг, которые хочется тут же систематично разобрать по полкам.       Акинфеев ёжится под редко пробивающимся за угол кафе холодным ветром и, выныривая из своих мыслей с начинающимся вновь неприятно-мокрым снегом, проходит внутрь практически пустующего в не обеденное время заведения. За едва слышимыми разговорами официантов и развеянным по помещению запахом кофейных зёрен — таким же пахнут абсолютно все проведённые с Артёмом завтраки — он позволяет себе отпустить поток мешающих сконцентрироваться самокопаний в голове. Бездумно всматривается в клипы на музыкальном канале по телевизору, висящему в углу под потолком, упускает приход задержавшегося и уже успевшего намокнуть Сашки, присаживающегося рядом. Поэтому и дергается от его резанувшего по тишине хрипловатого голоса.       — Хочу курить. Говорят, успокаивает.       Это первый их разговор после выписки десятиклассника из больницы и первый, кажется, более-менее не конфликтный после того, как Сашка пришёл в себя. Так что Игорь, конечно же, рад, что не приходится начинать самому, что не приходится снова тянуть из того клешнями любой признак заинтересованности в происходящем вокруг, и даже удивляется немного приподнятым в приветствии уголкам губ, но всё равно отвешивает младшему родительский подзатыльник за такие мысли.       — Не успокаивает. Накурился уже, хватит.       Они будто бы меняются местами, и теперь позицию хмурого, полностью утонувшего в своих мыслях и, с виду, совсем не настроенного обсуждать что-либо недособеседника занимает Акинфеев. А Головин, неловко потирая ушибленное место, чувствует яркую потребность извиниться за всё то, через что он заставил выпускника пройти, чувствует вину, пробивающуюся желанием, наконец, объясниться, и немного нервно обводит глазами выпавший совсем недавно, но уже превратившийся в разбросанные по асфальту лужи снег за окном. Игорь обводит взглядом тоже.       Ещё не зима, но обоим хочется всей этой предновогодней суеты, для одного всегда наполненной семейными посиделками, запахом мандаринов, шоколада, песнями ABBA и засмотренными до вызубренных реплик рождественскими фильмами на диване с родственниками. Для другого — мерцающими гирляндами на витринах магазинов, огромными главными ёлками, украшенными на всех городских площадях удивительных размеров игрушками, живописно усыпанными снегом крышами домов и людским заливистым смехом. На улице, не дома, конечно же. Дома у выпускника на любой праздник настолько же многолюдно и громко, что, наоборот, хочется спрятаться. Там ближе к полуночи всё пропитывается алкоголем, а сразу после либо омерзительно-грязными стонами, от которых и пустой желудок воротит наружу, либо пьяными спорами и оскорблениями, доводящими до драк или же публичного унижения его, Игоря, ради смеха. И как-то на морозном воздухе пустующих улиц города даже многим уютнее, чем в тёмном углу между стеной и шкафом собственной комнаты, когда лицо в колени и дыхание через раз, стоит только тяжелым шагам раздаться у двери.       — Я говорил с мамой, — Головин дёргано пожимает плечами, скидывая куртку на мягкую обивку дивана рядом, и под понимающим взглядом друга непонятно зачем поясняет, — о том, что произошло, в смысле. Я рассказал ей про Ерохина. Не всё, разумеется, но примерно, хотя бы. И про отца, и Смолова с компанией, и про неё саму, ну, в общем, обо всем, что повлияло… В смысле, пока я был в больнице, ты так много говорил о том, что нужно открыться, что так будет легче и всё такое, а я не верил, пока не рассказал ей, наконец. Так что, может быть, пока не поздно, я могу извиниться перед тобой и попросить у тебя ещё раз номер того врача? Я, наверное, понял, что сейчас от меня самого зависит моё будущее и что совсем не хочу терять свой шанс. И терять по-настоящему близких людей тоже. Не хочу.       Саша заламывает пальцы и чувствует себя крайне неуютно, не решаясь посмотреть на Акинфеева, но и не слыша ответной реакции на произнесённые им слова, и уже собираясь разочарованно отступить, он оказывается в куда более нужных сейчас, чем всё остальное, объятьях. Они не так часто откровенничают друг с другом, да и любые разговоры по душам кажутся крайне странными в рамках даже того, что общались они до недавних пор только под предлогом одной на двоих школы. А вне – по дороге до остановки, иногда на стадионе и редкостью по смс, в кафе за домашкой или в ближайших магазинах за выбором вкусно пахнущих принадлежностей для душа. Любые разговоры по душам кажутся крайне странными, но уже сейчас Головин понимает, что они с Акинфеевым стали многим ближе, чем просто школьные знакомые, и даже ближе, чем просто друзья. Игорь снова, сам того не осознавая, собирает мальчика по крупицам даже такой мелочью, как обычное присутствие рядом. Саша же, чувствуя всю важность момента, шепчет «спасибо» и добавляет «за всё, что ты сделал для меня» сразу же после, а от старшего веет спокойствием и уверенностью, и перебивающей оба эти ощущения безоговорочной поддержкой.       — Ты же знаешь, что никогда не будет поздно, Саш, что бы ни случилось.       Головин благодарно обнимает в ответ, утыкаясь холодным носом в огромный, горчичного цвета вязаный свитер — и не то, чтобы до последних недель у выпускника наблюдалась любовь к свитерам — а внутри вмиг становится теплее. В голове десятиклассника вертится что-то определённо важное, что-то, что он совсем никак не может вспомнить, что-то связанное с внезапно появившимся в их жизнях Дзюбой, а подошедший к ним официант и вовсе выбивает и так неуловимую мысль дружелюбным предложением попробовать «пирог дня». Они заказывают по чашке сладкого чая к десерту и ягодный сироп, потому что у Сашки впереди ещё двойная тренировка, а выпускнику нужно разобраться со всем упущенным по дополнительным занятиям, и из здания школы, учитывая то, что уроки официально уже закончились, оба не выберутся даже к семи вечера. Когда атмосфера за столиком сменяется с напряжённо-неловкой на доверительно-уютную, Акинфеев пересаживается на свой диванчик. Он, ожидая заказ, пытается разобраться с тем, как бы лучше подступиться к основной теме, и на пару минут зависает, покручивая телефон с открытыми диалогами в руках. Верхним в списке высвечивается ещё не прочитанное новое сообщение от Ерохина. Первое за прошедшие три дня. Игорь уверен, что первое отправленное, но далеко не набранное.       — Он же уехал, да?       Выпускник запоздало блокирует телефон, привычно сводя брови на переносице, и краем глаза замечает подрагивающие от волнения пальцы десятиклассника. В кафе приятно веет выпечкой с кухни и ударяет в нос только принесённым травяным чаем в больших белых кружках, о которые удобно греть немного замерзшие руки. И вполне логично было бы подумать, что Головину просто-напросто холодно после забирающегося под одежду ветра на улице, если бы не пусть и поверхностное, но представление о произошедшем между парнями. Игорю всё ещё хочется, чтобы Сашка рассказал сам, потому что расспрашивать напрямую, кажется, не имеет никакого смысла, а подбираться всякими обходными путями кажется неправильным. У Акинфеева на руках уже утверждённый им самим и полностью выверенный план о том, как разрушить Смолова и вернуть ему все годы измывания над другими людьми бумерангом за пару дней. Не то, чтобы хоть у кого-нибудь из знакомых Феди возникали сомнения в том, заслуживает ли тот хотя бы оказаться вдавленным разбитым лицом в лужу на яме асфальта, но почему-то действовать, не зная, что же все-таки произошло с Головиным, Игорь не может.       — В Москву. Я думал, он сказал тебе, когда забирал из больницы.       — Нет. Тренер звонил, долго плёл что-то о том, что нового капитана будем назначать, расспрашивал, что у нас с Ерохиным произошло, потому что вроде как ладили, а тут он суёт заявление на перевод… Не сложно было догадаться, что если он ушёл со школы, то вряд ли останется в этом городе.       Головин цепляется за кружку, словно за спасательный круг, единственный, что даёт ему возможность держаться на плаву, и от тихого «Саш» со стороны друга ненадолго прикрывает глаза, замолкая. Он по одному лишь на него направленному давящему взгляду без слов понимает неозвученную просьбу, и тяжело выдыхает, отводя, наконец, покрасневшие от нагретой кипятком керамики ладони.       — Ты снова собираешься вляпаться во что-то из-за меня, я знаю. Судя по тому, что Ерохин в столице, да и синяк на его щеке — точно твоих рук дело… теперь Смолов, да?       — Я обещаю не доводить его до больницы.       — Игорь, мне не нужна месть. Вот от чего угодно, но от неё никогда проще не становится.       Выпускнику приходится сжать зубы, чтобы не выплюнуть пропитанное горьким опытом «Проще, может, и не становится, но легче уж точно». Он старается контролировать бурлящий с самого утра вулкан желчи внутри, готовый взорваться с первым же ударом кулака о скулу Феди, но контроль гнева — явно не его сильная сторона, и Сашка это знает. Сашка это видит, потому что за всё их время общения успел, как прилежный ученик, выучить наизусть: Игорь Акинфеев никогда не остановится на половине. Восклицательный знак. И всё, что действительно остается десятикласснику, - в который уже раз довериться другу, вытаскивавшему его со дна огромное количество раз до этого. Сашка надеется, что теперь тот хотя бы не один.       — Дело не полностью в тебе. Скорее всего, это он торгует наркотиками в нашей школе и, скорее всего, это он продал их команде, игравшей с вами тогда. Смолов заигрался, и если я могу поставить его на место, почему я не должен делать этого?       — Хотя бы потому, что его отец какой-то там очень важный человек, а ты оканчиваешь школу и хочешь поступить в престижный университет, а не в…       — У меня есть план, Саш. Вне зависимости от того, расскажешь ты мне или нет, Смолов всё равно будет уродом, которому неплохо бы заехать в челюсть несколько раз для перевоспитания.       За окном стремительно темнеет исчезающими намеками на осеннее солнце, и впервые за последние несколько дней синоптики, кажется, попадают в правильный прогноз погоды, предупреждая население о намечающемся ближе к вечеру не долговременном, но сильном снегопаде, который, впрочем, всё равно окажется грязной слякотью под ногами уже на завтрашнее утро. По телевизору и дорожному радио часто передают настоятельные рекомендации посетить вакцинацию от гриппа из-за привычно прыгающей в межсезонье температуры и погодных условий. Поэтому тренер на сегодняшнем сборе обязательно отправит ребят в школьный медпункт за направлениями на прививки и поэтому мама Сашки скоро обязательно начнёт ворчать по утрам на никак не проходящий насморк у сына, а Игорь обязательно будет напоминать ему посильнее укутываться в шарф и натягивать на уши шапку. Головин откидывается на спинку диванчика, нехотя принимая очевидное поражение в попытках переубедить друга. Он буравит взглядом зажатую в ладонях кружку с чаем и уже сейчас чувствует себя среднестатистическим подростком с играющими гормонами и гиперболизацией всего с ним случающегося, вспоминая вечер после его первой в этом году игры.       — Это всё глупости, а я вообще молодец, из-за такой ерунды так всё испортить умудрился. Ты, наверное, думаешь, что там было что-то серьёзное, но на самом деле будешь смеяться с того, какой я дурак.       — Никогда не стыдись того, что ты чувствуешь, потому что вот это по-настоящему глупо.       И если Игорь не действительно самый лучший из всех возможных друзей, какие могли бы хоть когда-то появиться у Сашки, то он вообще тогда не молодой футболист, а престарелая балерина. Немного ломаный рассказ послематчевых событий под конец приглушается ладонями, в которые утыкается десятиклассник, всё так же находящий, сколько бы он об этом ни думал, в нескладывающемся образе Ерохина, которого он успел узнать, с образом Ерохина, милостиво подкинутым Федей, ту маленькую надежду непонятно на что. Наверное, на то, что всё может оказаться пустыми звуками придуманной лжи. Даже если после этого чувство вины внутри станет только сильнее, а винить, кроме себя, за поспешные, сделанные в истерике выводы уже будет некого.       С каждой новой попыткой разобраться Сашку будто бы располовинивает надвое, а обжигающее желание вернуть уехавшего Александра ещё больше разжигает внутренний диссонанс. Поэтому, когда Игорь, переняв у кого-то совсем немного раздражающую привычку запускать пальцы в волосы, едва различимо смеётся, стоит только другу замолчать, одна половина Головина отчетливо хочет обидеться со словами «Ну я же говорил», а вторая пожирает его желанием узнать, почему тот так реагирует. И мальчик начинает действительно переживать за стремительное ухудшение своего психического состояния.       — Как же всё-таки ерундово получилось. Я даже и подумать не мог, что Смолов настолько повернутый на садизме урод. Саш, Ерохин не использовал тебя, и не было никаких девушек с разбитыми сердцами, я уверен. Может быть, конечно, и были в него какие-то там девушки безответно влюблены… но это вообще никак ваших отношений не касается, просто поверь мне, — Акинфеев прерывается, повторяя движение Головина минутой ранее, закрывает лицо ладонями и пытается хотя бы на процент усмирить в себе ненависть, переплетённую с агрессией, пока официант ставит на поверхность стола заказанный пирог с лимоном и малиной. — Я не говорю, что знаю Ерохина как старого друга, я вообще почти его не знаю, но… если подумать о том, что ему нужен был от тебя только секс, как и от всех остальных, то разве стал бы он тратить столько сил на то, чтобы тебя вернуть? Да и уехал ли бы он тогда, давая тебе пространство разобраться во всем самому? Не вяжется, правда? Потому что если бы это было так, ему было бы плевать на тебя, а ему не плевать. Хотя что бы я сейчас ни говорил, он всё равно не вызывает у меня симпатии, хотя бы потому, что, как бы он к тебе ни относился, в нём всё равно агрессии даже больше, чем во мне. Просто он, в отличие от меня, научился её хоть немного сдерживать.       — Я не против твоего умения разбираться в людях, но почему ты не думаешь, что он просто хороший актёр? — ни один, ни другой не спешат притрагиваться к десерту. И пока внутри Игоря плещется злость, Сашке, как бы он, все-таки, ни надеялся на то, что всё окажется лишь извращённой Федей реальностью, по-настоящему больно осознавать, что только появившиеся отношения с Александром разрушил именно он. Пусть и с чужой подачи.       — Миранчуки, я уже говорил, видели Смолова с другой командой во время игры. Но на прошлой неделе я наткнулся на Антона ещё раз, и он вспомнил, что видел его и в вашей раздевалке. Это только моя теория и у меня нет ни одного доказательства, но мне кажется, что тот подготовил и отступной план. Если что-то пойдёт не так, и начнутся разборки, он мог подкинуть часть наркотиков в чей-то шкафчик. Ну, а раз он видел фотопленку либо у тебя, либо у Ерохина…       — В каком-то из наших шкафчиков могут быть наркотики, — Головин не на шутку пугается и переходит на шепот, огромными от удивления глазами всматривается в немного скривлённое лицо выпускника. — Что нам делать? В смысле, это же совсем не шутки, и нельзя просто так сидеть и ждать, когда к нам в команду нагрянет проверка с обыском. А если уборщик найдёт? А если кто-то из ребят?       У Саши все эмоции точками сходятся на прямой страха, а Игорь своей уверенностью в том, что ситуация крепко находится в его руках, топит в мальчике напротив любое зарождение истерики. Выпускник повторяет другу «Всё будет нормально, у меня есть план, помнишь?» и уж точно не собирается этого самого друга в свой план посвящать, теперь уже совсем немного понимая попытки Артёма оградить его от Клана. Они обедают молча, пока в кафе не вваливаются девчонки с их школьной группы поддержки, обсыпанные снегом и тут же заказывающие огромные порции горячего шоколада, а их болтовня заполняет вроде как необходимое, но ещё и неловкое молчание. Акинфеев, наконец-то, перестаёт хмуриться, когда десятиклассник просит помочь ему с геометрией, так что остаток свободного времени проходит за доказательством теорем и попытками догадаться, кто лучше подойдёт на роль нового капитана.       Уже в гардеробе, перепрыгивая через ограду максимально незаметно — чтобы строгая вахтерша не заметила и не затаскала за уши по всему холлу — Головин вешает промокшие куртки на металлические крючки и поворачивается к Игорю с желанием спросить, могут ли они завтра пройтись по магазинам после его дополнительных занятий. Вырывается же совсем другое, выходящее на первый план, когда беспокойство от подкинутых наркотиков хотя бы немного отпускает.       — Так… ты общаешься с Сашей?       Акинфеев не слепой, чтобы не замечать, что как бы десятиклассник ни прятал себя настоящего, как бы ни создавал видимость того, что вся его внутренняя сломленность осталась в стенах палаты, он не в порядке. Далеко не в том порядке, когда уже можно запросто вставать на ноги и двигаться дальше. Но теперь он хотя бы в том состоянии, когда можно сделать выбор, будь то запись к Жиркову на приём или возможность наладить отношения с Ерохиным.       — Нет. Но вместо того, чтобы писать ему о том, как ты тут, я был бы рад дать тебе его номер, чтобы этим занимался ты сам. Но решать тебе: если ты не готов, это нормально.       Растерянность спадает, стоит спортивной сумке привычно надавить весом на плечо, и парень вдруг находит свою точку опоры, единственную оставшуюся практически неизменной — футбол. Всё вокруг становится легче и проблемы в действительности уже не пугают своей не решаемостью, поэтому на предложение выпускника он выдаёт немного виноватое «Ещё не время», а потом всё же предлагает пойти по магазинам.       Игорь думает, что если бы не обстоятельства, Сашка сейчас бы отсветил своей немного косоватой улыбкой, на которую он обязательно улыбнулся бы в ответ.       Сашка думает, что даже если у него впереди по факту невыполнимая задача перелететь целую пропасть, с поддержкой Игоря он в два счета придумает, как по кирпичику построить мост.

***

      Салон тонированного внедорожника обдувает горячим воздухом, заставляющим глаза чуть заметно слезиться, а суховатые от холодного ветра ладони, сразу же начинающие отмерзать, — чесаться, но стоит только парню подумать о том, чтобы попросить сделать прохладнее, как охранник, видно, и сам заметивший излишнюю духоту, убавляет градусов на панели подогрева.       Они не произносят ни слова, пока Денис наблюдает за стоянкой, на которой парой минут ранее произошла даже не драка, а самое обычное избиение, а Игорь тщетно пытается считать эмоции мужчины за стальной маской профессионализма. Тот включает фары и подсветку внутри авто, только когда на выезде показывается единственный оставшийся у Дворца Спорта джип Смолова, чтобы не выдать себя раньше нужного, а потом уже принимается за промывание кулаков Акинфеева. Парень практически не обращает внимания на едва ли побаливающие, стертые по новой костяшки — для него такие обработки раньше многим чаще ужинов были — но всё равно машинально дергает рукой и коротко шипит, когда Черышев нарочито щедро поливает перекисью. Раньше. Жидкость тут же пенится и засыхает тонкой корочкой, и охранник, замечая на себе внимательный взгляд, принимает взвешенное решение, что прояснить ситуацию всё же лучше, чем умело делать вид, будто бы ничего не произошло. Даже если это в какой-то степени нарушает один единственный и самый серьёзный приказ Дзюбы не впутывать мальчишку ни в какого рода дела Клана.       — Если ты пытаешься понять, злюсь ли я, то нет, я не злюсь. Но я всё ещё не рад тому, что уже в который раз ты меня вот так подставляешь.       Игорь пару раз сжимает и разжимает кулаки на пробу, даже немного радуясь, что бинт не сковывает движения, а Денис имеет такую хорошую медицинскую подготовку. Он обдумывает, как бы правильнее объяснить то, что он только что серьёзно избил кого-то чуть ли не под камерами Дворца Спорта, когда должен был ждать после дополнительных занятий у школы, но в пустующей голове, как это всегда бывало после выигранных боёв, проскальзывают лишь остатки только что выплеснутой желчи. И руки уже не от холода чешутся желанием написать Головину «Обещал тебе не доводить его до больницы. Уж как-нибудь доползёт сам».       Чтобы успокоить поднимающуюся заново ненависть, мыслями Акинфеев уходит в сторону того, что Марио на месте Черышева в такой ситуации обязательно бы ударился в свой португальский лепет, переходящий то на возмущение и недовольство, то возвращающийся к пищащему высокими нотами недоумению. Наверное, тот очень долго пытался бы вытащить из мальчика как можно больше информации, а потом рванул проверять камеры на парковке, чтобы уж точно никаких улик. Денис же, в контрасте с коллегой, кажется полной его противоположностью, но даже не смотря на все сдерживаемые внутри эмоции, от незнания которых порой действительно неуютно, он всё равно создаёт впечатление того, кто внушает доверие и кому можно рассказать с полной уверенностью в том, что не просто окажешься под защитой, но ещё и найдёшь союзника, готового прикрыть спину.       — Это из-за этого парня Сашка оказался в больнице и это он продал наркотики команде на первой игре нашей школы, так что чувство вины с моей стороны, если бы оно и было, совсем тут не к месту.       — Есть свидетели ситуации с наркотиками?       Черышев создаёт впечатление того, кто внушает доверие и кому довериться кажется правильным, хотя они практически незнакомцы, а Игорь привык действовать один. Может быть, такое ощущение создаётся именно потому, что пока что во всех ситуациях, в какие он попадал с охранником, тот всегда безоговорочно вставал на его сторону. Или потому, что, зная абсолютно всё о его жизни, мужчина не осуждает, не сочувствует, а просто принимает, как оно есть, даже помогает научиться двигаться дальше, потому что и сам прекрасно знаком с тем, сколько в ней бывает дерьма.       — Два парня видели, как он крутился около игроков другой школы, думаю, если хорошо надавить на ту команду, они смогут его опознать. Да и давно уже ходил слух о том, что именно он распространяет травку и весёлые таблетки среди учеников.       Игорь достаёт из отставленного на задние сидения рюкзака настойчиво вибрирующий непрочитанным смс телефон, отвлекаясь от снова задумавшегося над чем-то Дениса, и тут же находит Ерохина в списке собеседников. Они не «вместе» в случившейся ситуации, и ему не нужно докладывать о каждом сказанном Сашкой слове или сделанном шаге, но они точно «за одно» и кто он такой, чтобы изводить того игнорированием, когда он сам, так, между прочим, дал надежду на хоть какие-то остатки связи с Головиным. Игорь отправляет пару строчек из рассказа друга и приписывает свои предположения о наркотиках в конце, в ответ же на это мгновенно получает «Не дай никому навредить ему», будто бы может быть как-то иначе. На отправленное фото раскрашенного кровоточащими ссадинами и валяющегося в сером месиве из снега и грязи Смолова ничего не приходит достаточно долго для того, чтобы вернуться к разговору.       — Так… ты доложишь Артёму?       — О том, что ты до серьёзных травм избил сына уважаемого Смолова, который весьма продуктивно работает с Кланом практически с его основания? — Черышев немного приоткрывает форточку и трогается с места, впуская ночной ветер большим потоком от варьирования по улицам на высокой скорости, с полуулыбкой вытаскивая из бардачка тонкий переплёт файликов, скидывает их на колени Акинфеева. — Пару дней назад удалось выследить несколько контактов, напрямую связанных с подпольной наркоторговлей, и все, как один, указывают семью Смоловых единственными поставщиками. Знаешь, почему в этом городе не торгуют наркотой, Игорь? Потому, что этот город полностью под контролем Дзюбы. Давай оба сейчас сделаем вид, что я тебе ничего не показывал и понятия вообще не имею, откуда у тебя вдруг взялись сбитые кулаки, например потому, что ты не захотел рассказывать. Я дам тебе почитать всю выбитую мной инфу, пока мы едем, но когда огромная сеть поставки разнообразных препаратов, циркулирующая в городе, вдруг откроется и Артём будет рвать и метать, ты правдоподобно удивишься, что, оказывается, дурь Федечке поставляла именно его семья, а не какой-то там левый дилер, идёт?       Акинфеев запоздало кивает, тут же принимаясь за изучение документов, показаний и приведенных к тем улик вплоть до того момента, когда тонированный Range Rover тормозит у двух идентичных рядом с высоткой. Он забирает из салона свои вещи и пакет с продуктами, задумчиво здороваясь с хоть и незаконно вооружёнными, но не представляющими конкретно для него никакой опасности охранниками. Осознание полной защищённости значительно добавляет к спокойствию по поводу того, что сегодняшний вечер и часть ночи из-за задерживающегося на работе Артёма придётся провести абсолютно одному. Игорь снова проваливается в мысли о том, чем заняться в ожидании Дзюбы, когда все уроки будут сделаны, и нагло игнорирует просьбу мужчины не ждать его, а ложиться пораньше. Черышев же догоняет мальчика уже на лестничной клетке второго этажа, участливо напоминает, что в доме, вообще-то, вполне себе работающий лифт имеется, выдергивая того обратно в реальный мир, и забирает продукты из перебинтованных ладоней.       — Босс всё равно спросит, что с твоими руками. Собираешься сдать Смолова?       — Сегодня я испорчу жизнь Феди и его будущее, а завтра ты отправишь на дно его семью. Считай, командная работа.       Перед тем, как уехать, Денис помогает мальчику разобраться с продуктами и заодно показывает, где и что на кухне можно найти, чтобы приготовить ужин. Он практически сразу подмечает изменения после прекращения курса таблеток и, скорее всего, какой-никакой адаптации, теперь уже разговаривая не с опустевшей и податливой оболочкой, а с действительно тем парнем, досье которого хранится в одной из папок его архива. Черышев окликает Акинфеева, сосредоточенно перекладывающего яйца из коробки в специальные ячейки холодильника, собираясь посоветовать тому выдохнуть или, наконец, расслабиться хотя бы на какое-то время, но на вопросительное «Да?» кидает разве что предостерегающее «Не заиграйся».

***

      Когда за представителями уже третьей по счету французской фирмы закрывается дверь и от стен просторного кабинета в последний раз отскакивает сдержанное пожелание удачного приземления в Лионе, Артём перебарывает в себе желание пару раз хорошенько приложиться лбом о поверхность массивного стола. Вместо этого он на усталом выдохе присаживается на самый край и собирает раскиданные после презентации листовки и заверенные документы. Мужчина аккуратно рассортировывает всё по стопкам, чтобы секретарю позже было проще ориентироваться, собирается накинуть пиджак и предупредить водителя, не желая больше задерживаться в офисе ни на одну лишнюю минуту. По всем существующим законам подлости, именно сейчас решившим обрушиться на него, в дверь несколько раз постукивают, прежде чем войти. Дзюба, если быть честными, ну правда, изо всех сил старается не закатить глаза, стоит только секретарю, ответственному за организацию приёмов, появиться на пороге. Выходит, видимо, не очень уж успешно, раз молодой паренёк тут же превращается из дружелюбно настроенного в строгого и привычно собранного. Он какими-то своими чертами напоминает Главе Игоря, то ли по привычке сводить брови на переносице во время важных разговоров, то ли по целеустремлённости и сдержанности.       Телефон, забытый на тумбочке у удобного кожаного дивана, оповещает о новом сообщении, но секретарь, стоит только Артёму дёрнуться, чтобы забрать гаджет, накрывает его ладошкой и делает самое постное и самое скучное лицо в мире, обещающее не уступающее в критериях, точно такое же времяпровождение следующего, ну, как минимум, часа.       — Вам нужно решить некоторые вопросы по поводу Сбора Совета в пятницу.       Мужчине не остаётся ничего, кроме как вдохнуть поглубже.       — Господи, у меня три основных секретаря и Саламыч, почему вы не можете решить эти вопросы сами?! — Дзюба сдаётся, не имея сил сражаться дальше, он показательно поднимает руки вверх и устало опускается обратно в кресло во главе стола. Трёт покрасневшие от долгого напряжения глаза и откидывается головой на спинку, упираясь взглядом в успокаивающе-серую матовость потолка. — Слушаю.       В кабинете отчётливо пахнет деревом и еле ощутимо дорогим табаком. Порой мужчина закуривает даже не от нервов или простого желания покурить, но специально, чтобы перебить будто бы и вовсе впитавшийся не только в одежду, а ещё и в кожу запах древесной мебели. От всей этой подсознательно привлекающей потенциальных партнеров престижности и в какой-то мере вычурности хочется сбежать в лаконичный и дающий свободно дышать хай-тек. Поэтому даже вопроса, почему и квартира, и вилла Главы выделаны в одном максимально минималистичном стиле, как-то не возникает.       Мнение Артёма по поводу того, что абсолютно все уже оговоренные пункты можно было бы решить и без его непосредственного участия, ни капли не меняется даже спустя полчаса упорной работы. От того, чтобы в очередной раз сорваться на подчинённого за пустую трату времени, его останавливает разве что сам вид секретаря, настолько взъерошенный и вымотанный, что пареньку вместо нагоняя хочется прописать недельный отпуск где-нибудь на островах с гавайскими шортами в милый принт и парочкой кокосов. Он выглядит, как люди, работающие не только в пределах офиса, но и засиживающиеся до ночи за документами дома. Так практически всегда выглядит сам Дзюба, поэтому, списывая происходящее сейчас огромное недоразумение на банальное желание попасть во все критерии и ни в чем не разочаровать Босса, он терпеливо продолжает сквозь сонливость вслушиваться в предлагаемые варианты и лениво давать краткие ответы. Было бы куда интереснее, если бы в конце, как в каком-нибудь глупом тесте, растягивающемся обычно на пару страниц журнала, можно было узнать какой-нибудь интересный результат.       — Осталось совсем немного, и сможете спокойно уехать домой. Зато завтра Вы меня даже не увидите тут, и больше надоедать Вам с кучей организационных штук я не буду. Обещаю.       На часах давно уже за полночь, и мужчина в полной мере снова ощущает себя младшеклашкой на каком-нибудь ну очень скучном уроке на первой парте перед строгим учителем. Он закуривает, пытаясь любыми способами отогнать потребность организма поспать и уже жалея, что просидел полночи за разбором отправленных Кокориным отчётов: всё равно же вместе потом заново будут разбирать. Секретарь хотя бы не жалуется на дым, то ли потому, что привык, то ли просто сдерживается, идя на уступки, чтобы вдруг не вывести из себя ещё больше, чем уже есть. Остаток списка проходит куда быстрее, и если бы не удовлетворённое лицо парня напротив, Артём даже засомневался бы, не проспал ли он парочку пунктов.       — Список гостей отправлю Вам на планшетку приблизительно через час. Мог бы и раньше, но сейчас ведутся некоторые работы по улучшению внутренней сети, так что будет немного затруднительно рассмотреть все заявки быстро. По организации остались только вопросы по расположению охраны, но это я уже завтра решу сам, а к вечеру тогда перешлю все утвержденные планы Вам. Единственное, что нужно будет ещё сменить все пароли на общем хранилище, когда у Вас будет время, и занести их в базу данных…       Дзюба вздыхает, втыкая очередной окурок в выделанную из мрамора по форме большой черепахи — с торчащими окурками сигарет она больше напоминает деформированного ежа — пепельницу. От большого потока информации, бьющего по перепонкам, начинает болеть голова, и все желания организма сводятся к самому банальному: поспать пару часиков и простой человеческой тишины, поэтому мужчина наскоро накидывает пиджак и проверяет наличие нужных отчётов в Diplomat’е — чтобы не тратить время за завтраком зря — практически не обращая внимания на подчинённого. Он забирает телефон с тумбочки, пробегается глазами по нескольким смс от Игоря, и от того, что котёнок решил дождаться его, на лице непроизвольно появляется полуулыбка. Артём уже не так вяло гасит во всех зонах помещения свет и подталкивает секретаря, сбитого с толку резкой сменой настроения начальника, к выходу в коридор, несильно похлопывая того по плечу в приятельском жесте.       — Ты же Костя, да? Чалов рассказывал о тебе, — парень заметно смущается, но всё равно сдержанно кивает в ответ. Осунувшееся лицо и синяки под глазами никак не сходятся с общим бодрым состоянием Кучаева, поэтому Дзюба приходит к выводу, что тот сидит либо на кофеине в таблетках, либо на кофеине в энергетиках. — Кость, тебе бы отдохнуть. Не перенапрягайся так: от одного вечера Клан не рухнет. Если в пятницу всё пройдёт хорошо, обещаю тебе прибавку и недельку отпуска. Там как раз и у Чалова уже накопилось, съездите куда-нибудь вместе, не знаю.       Состояние полной вымотанности для Главы далеко не в новинку, но в новинку не следовать привычному плану действий, поэтому теперь, когда в квартире его ждёт отнюдь не холодная темнота и телевизор для фона, уже не хочется, как проще, запереться в офисе до утра и провалиться в спокойный, но недолгий сон на диване, едва ли для утоления потребностей. Теперь, когда в квартире скучающий Игорь, укутанный в огромное одеяло до самого носа и снова выстроивший в гостиной катакомбы из подушек, Дзюбе хочется потратить полчаса на то, чтобы добраться домой. Он опирается на прохладную стенку кабины лифта, полностью застекленную зеркалом, и долго всматривается в полученную от Игоря фотографию с подписью «скучно». И всё накопившееся за день, будто бы, наконец, сваливается грузом с плеч.       Барашек: Я уже дома. Денис купил кучу продуктов, поэтому сразу после домашки приготовлю что-нибудь на ужин.       Барашек: Поправка: Денис купил кучу овощей. У меня есть подозрения, что его подкупила Жанна.       Барашек: [Вложение: фотография] Скучно.       Барашек: Всё ещё жду тебя. По ТВ начался интересный фильм про собаку.       Последнее сообщение, отправленное совсем недавно, наталкивает Дзюбу на мысль, как сделать так, чтобы мальчик не проводил вечера на этой загруженной до отвала неделе в одиночестве. И прежде чем ответить, набирает короткое смс Жанне.

Тёма: Уже выезжаю, но нужно ещё кое-куда заехать по пути. Как называется фильм?

      Барашек: Хатико.

Тёма: О, нет.

Тёма: Не смотри его.

Тёма: Я серьёзно.

      Барашек: Ты издеваешься? Теперь мне ещё интереснее.       Их переписки всегда заставляют мужчину неконтролируемо улыбаться, а эти самые улыбки, отдающие теплом и совсем никак не ассоциирующиеся с властным Главой Клана, каким привыкли видеть Босса подчинённые, у многих вызывают недоумение и перешёптывания. Артём прекрасно понимает, как всё это работает, поэтому и старается не давать повода для лишних слухов: итак уже предостаточно. Но, забирая куртку из гардероба отеля, на верхнем этаже которого и располагается центральный офис в городе, всё равно заставляет женщину на вахте засмущаться, тут же надумывая себе всякого.       По дороге домой, как бы Дзюба ни старался держать глаза открытыми, он всё равно незаметно проваливается в сон, а просыпается, судя по району за окном, совсем не далеко от высотки, заботливо накрытым пледом и с умиротворённо пускающим слюни Асланом под боком. Пёс, замечая движение со стороны хозяина, только ёрзает по обивке, стараясь удобнее устроиться и тем самым сдвигая Артёма ближе к краю.       — Сколько мы едем?       — Около часа, сэр. На переднем сидении некоторые документы от Марио, он прилетел пару часов назад, и пирог для Игоря.       — Вкусный пирог?       — Очень, сэр.       От короткого сна становится разве что хуже, а в прогретой квартире после холодной ноябрьской ночи размаривает ещё сильнее. Сил хватает только на то, чтобы разуться, опереться лбом в предплечье встречающего на пороге котёнка да приобнять того за талию. Мальчик по-домашнему пахнет сладким какао с молоком, гелем для душа и немного пастой с мёдом и прополисом. И, спустя пару секунд, обнимает мужчину в ответ, одной рукой успокаивающе перебирая немного спутавшиеся волосы.       — Устал? — у него голос совсем тихий, сонный, но не нарушающий создавшуюся атмосферу. Артём думает о том, что стоило бы отстраниться, умыться и идти скорее спать, по-хорошему, но, наконец, ощущая себя крайне расслабленно в объятиях котёнка, вместо этого несёт того в спальню на руках.       Аслан, лениво устроившийся на кровати, только зевает да медленно моргает, наблюдая за хозяевами, но стоит Дзюбе опуститься на матрас, как тот всё же не спеша подползает ближе, устраивая слюнявую морду на оголенном бедре Акинфеева. Мужчина умиротворенно подставляется под методичные движения тонких пальцев между прядками, и всерьёз задумывается о том, можно ли во вторник, посреди недели, вдруг устроить ещё одно проведённое дома воскресенье. Вспоминая немереное количество отчётов и запланированных встреч, нехотя приходит к тому, что, всё-таки, нет.       — Безумно. До пятницы четыре неполных дня, и хотя это не конец Света, но уровень надо поддерживать и всё такое. В общем, эта неделя для меня как 9 самых настоящих кругов Ада, — Артём бормочет куда-то в шею мальчика и оставляет поцелуи на немного приоткрытых растянутым свитером ключицах, заставляя кожу покрываться мурашками и еле заметными красноватыми отметинами. — Детка, пойдём со мной на Сбор?       Прозвучавший вопрос кажется нелогичным и противоречит поставленной им самим позиции не впутывать Акинфеева туда, куда не стоит, дабы уберечь. И если немного подслушанный эфир по радио и несколько разговоров в его присутствии — ещё ничего, то приглашать Игоря на вечер, устраиваемый исключительно для обсуждения дел в сотрудничающих группировках, и полностью посвящённый делам Клана, кажется крайне глупым. Дзюба немного отстраняется, собирается объясниться, ссылаясь на необдуманность предложения, когда замечает в полутьме, освещаемой разве что светильником на прикроватной тумбочке, раздраженные от слёз глаза котёнка. А следом и перебинтованные руки.       — Эй, что случилось? Почему ты плакал?       Ожидая чего-то серьёзного, он секундно теряется, когда Игорь начинает приглушенно смеяться, утыкаясь прохладным носом в шею мужчины. Тот, слыша немного виноватое «Я всё-таки досмотрел Хатико», подхватывает его смех тоже и тут же пускает в ход щекотку. За непослушание, разумеется. На несколько минут квартиру наполняет то самое ребяческое веселье, приходящее на смену усталой сонливости, которого обоим порой в серых буднях не хватает до скрежета зубов. И пока Акинфеев пытается уйти от показательной пытки за то, что заставил поволноваться, Артём с улыбкой кидается в него оправдывающимися «Ну ты сам виноват» и «А я предупреждал, вообще-то», и еще «Надо было слушать меня», а потом вдруг оказывается втянутым в нежный поцелуй, подчистую стирающий из головы абсолютно все мысли. Он совсем, кажется, забывает, что хотел сказать моментом до, и только всматривается в блестящие глаза напротив.       В ванной, когда поцелуи отдают явным привкусом пасты и ополаскивателя, а Дзюба прижимается к устроившемуся на столике с раковиной Игорю между сведённых за его спиной ног, они целуются до сжимающихся в поиске кислорода лёгких и не могут оторваться. Мальчик отстраняется первым, чувствуя лёгкое головокружение и едва ощутимую, но всё равно приятную боль в груди. Артём же, упираясь заметным стояком в пах раскрасневшегося Акинфеева, думает, что он вляпался по самые уши, и на остатках контроля сдерживается от того, чтобы дойти до конца.       И пока в их квартире будто бы возникает какой-то особенный, нерушимый реальностью мирок на двоих — на троих, если считать большую слюнявую псину с именем льва из Нарнии — за панорамными окнами вовсю бушует метель. Вкусно пахнущий пирог от Жанны так и остаётся на комоде в прихожей, а Аслан из всех подаваемых признаков жизни, разве что редко в беспокойстве подергивает ушами.       Внутри их квартиры будто бы возникает какой-то особенный мирок на двоих, и Дзюба решает, что о перемотанных бинтом руках и том, почему всё-таки Игорь ушёл в субботу без объяснений, можно поговорить и утром.       — Тё-ём, — у мальчика между стонами от излишне быстрых движений ладони мужчины перед глазами рябит, а лёгкие не успевают набирать воздуха,— я бы хотел пойти на приём с тобой.       Пластмассовые осколки разных цветов детского калейдоскопа выстраиваются по-новому.