so save me, before I fall

      Всё вокруг замедляется, замирает, стоит только самолету оторваться от земли. Даже Игорь, последние два часа беспрерывно выпрашивающий у Дзюбы ответ на один и тот же вопрос о месте посадки, буквально прилипает к иллюминатору. На несколько минут его внимание полностью захватывает раскинувший свои объятия город, его удаляющиеся огни, постепенно скрывающиеся за тёмными облаками. А ещё ночное небо, усыпанное звёздами, находящееся завораживающе близко. Он с блестящими глазами бормочет что-то похожее на «Кажется, только руку протяни». Артём в этот момент думает, что, наверное, он готов затаскать Акинфеева по всем уголкам мира под разными предлогами, чтобы только постоянно наблюдать такое по-невинному открытое восхищение в незнающем на чём остановиться взгляде. Когда оцепенение от увиденного спадает, лидирующее место вновь занимают причитания мальчика о сумбурности и необдуманности принятого решения полететь непонятно зачем непонятно куда посреди последнего учебного года.       — Артём…       Стоит только мужчине услышать своё имя с той самой интонацией, от которой он уже порядком успел вымотаться — при том, что его выдержки обычно хватало на несколько часов, а тут и пятнадцати минут не прошло — он мгновенно пресекает любые попытки что-то ещё сказать. Выдает строгостью через всю накопившуюся на плечах усталость «Детка, прекрати. Если тебе так сильно не хочется, мы можем не лететь, я не собираюсь заставлять», закатывает рукава рубашки до локтей и только спустя долгие секунды замечает на лице Игоря улыбку. В растерянности смягчается.       — Вообще-то, я хотел позаботиться о тебе и предложить поспать, потому что ты выглядишь нездорово… но, раз уж мы такие раздраженные, пожалуй, просто заткнусь.       Он усмехается чужому лисьему взгляду, притягивает котёнка ближе и оставляет на вишнёвых губах извинительный поцелуй, прежде чем откинуться на мягкую спинку дивана. Акинфеев же сдвигается так, чтобы Дзюба мог удобно расположить ноги на удлинённой части, и опирается на его грудь, раскрывая ещё не заполненный разворот скетчбука.       — Не хочешь подремать со мной? У тебя тоже были насыщенные деньки.       Рука бесконтрольно тянется к спутавшимся у затылка волосам котёнка, пока вторая размеренно ведёт по спине. Игорь не уклоняется, немного щурится, подставляясь под перебирающие пряди пальцы и наблюдает за тем, как мужчина постепенно не находит в себе сил в очередной раз открыть глаза. «Я хочу ещё порисовать» тонет в ватном восприятии реальности раньше, чем Артём успевает его разобрать, и происходящее здесь и сейчас отходит даже не на второй план.       Потому что Дзюба действительно устал. Устал куда сильнее, чем уставал перед любыми важными событиями в Клане, требующими от него максимального вклада, до этого. Устал куда сильнее, хотя бы потому, что этот год сам по себе выдаётся куда более сложным и запутанным. Не меньше, чем прибыльным, конечно, но и волокущим на пару с этим огромные потери. С другой стороны, если бы ему вдруг предложили перезаписать уже существующую версию на новую, мужчина, даже тщательно всё обдумав, отказался бы. И не только из-за встречи с Игорем.       Ещё в пустом баре за разговором с Кокориным пару часов назад, он в какой-то момент осознал, что как бы сейчас всё ни разваливалось, их Семья, их Клан, все люди, косвенно к ним относящиеся, даже через недопонимание целей и причин в действительности являются семьёй. В действительности стремятся к сплочённости, к тому, чтобы держаться вместе, как никогда раньше. Саша на этот комментарий друга по поводу реакции общественности и высоких показателей по статистикам тогда легко выдаёт практически философской цитатой «Страх держит людей вместе. Особенно пока они верят, что этот страх под контролем Лидера», заказывает ещё два кофе вкупе с нормальным ужином и добавляет тут же всё портящее «Вспомни времена Сталина» — Дзюба не Сталин. Кокорин заказывает нормальный ужин не для себя: они с Дашей предпочитают убить пару часов, но приготовить шедевр своими руками. Нормальный ужин для Артёма, вновь впадающего в крайности ради бизнеса. Пожалуй, это вообще единственное значительное различие между идущими рука об руку мужчинами – отношение к работе, и если Глава частенько идёт ради результата в ущерб себе, то Саша подходит к любым трудностям с фирменной усмешкой и ленивыми взмахами руки.       — За пределами России ещё тихо, никаких данных о наших «стычках» с группировками нет, службы по сдерживанию информации работают на отлично. Рейтинги от уже имевшей с нами дело клиентуры стремительно распространяются, так что работать с новой становится проще: заказов много, осталось только утвердить, оформить с твоей стороны и переправить без промахов с моей. Наши каналы с товарами повсеместно рекомендуются как качественные, доступные и безопасные, так что сама суть того, что Клан вытеснит уже устоявшихся поставщиков, только в вопросе времени, — на широкой барной стойке кое-как умещаются рассортированные по папкам отчёты. Саша упирается подбородком в ладонь согнутой в локте руки, скептично разглядывает тщетные попытки друга вникнуть в содержимое. — Слушай, тебе нужно отдохнуть, это не нормально, что ты не спал уже почти трое суток и с неделю питаешься кофеином.       — На курорте отосплюсь. В самолёте даже.       На минуту в баре из звуков остаётся разве что едва доносящийся с кухни в основной зал звон посуды. Дзюба, чувствуя на себе прожигающий дыру убийственный взгляд, наконец, отрывается от шуршащих под пальцами файликов с документами. На короткое «Ну, что ещё?» ответом служат приподнятые брови и неровное постукивание пальцев по деревянной стойке.       — Ну, поспишь ты пару часов, а потом что? Не знаешь? А я вот знаю, что потом: будешь названивать Дэну или Саламычу, чтобы узнать, как там дела на границах. Потом снова уйдёшь в захваченные с собой отчёты, чтобы проверить всё ещё раз вдоль и поперёк, рассортируешь, подпишешь. А когда сделаешь и это, начнёшь загоняться о том, как бы тебе менее кровопролитно решить ситуацию с Советом и не развязать войну с группировками…       — Завязывай капать на мозги.       — Нет, это тебе стоит завязать, Дзюбиньо. Не в моём стиле читать нотации, сам знаешь, но ты выглядишь, как чёртов мертвец, и если продолжишь в том же духе, испортишь не только здоровье, но и ваш с Игорем уик-энд молодоженов. Так что советую прямо сейчас отложить дела Клана до возвращения и за обычным дружеским разговором поужинать со мной. Расскажу тебе пару историй про свои приключения.       Артём на совесть взвешивает все за и против несколько долгих секунд и с тихим выдохом «Это не уик-энд молодоженов» послушно отодвигает завал из папок и бумажек в сторону. На самом деле, он и сам прекрасно понимает, что работа в режиме нон-стоп приводит к неизбежным недочетам и промахам, и даже если на такие случаи все его подписанные сделки проверяются ещё целым отделом людей, это никогда не даёт полной гарантии. Мужчина предпочитает делать свою работу на чистые пять с плюсом сам, что, в общем-то, значительно затрудняется с очевидным недосыпом и подорванным здоровьем. Если выбирать между быстрыми ответами интересным ему заказчикам и действительно качественными, тщательно отобранными заключёнными контрактами… он выбирает второе. Хмыкает, замечая комично-медленно меняющегося в лице Кокорина. По растягивающимся в однозначно намекающей ухмылке губам хочется пройтись кулаком, сцепиться в несерьёзном спарринге, как годы назад, а затем разойтись без сил и каких-либо мыслей в пустой голове, но с плещущимся беззаботным смехом где-то в груди.       — Что между вами, колись уже, — неопределённое пожатие плечами не срабатывает. Ну, кто бы сомневался. — Что-то серьёзное или просто затянувшийся романчик? Сам заигрался в сладкого папочку или этому парнишке всё же удалось обвести тебя вокруг пальца? Давай, Артём, слухи слухами – с этим я ещё разберусь, пока вас не будет — но мне же ведь интересно.       Наверное, даже с учетом того, что Саламыча Дзюба знает с младенчества, а с Денисом и Марио видится буквально каждый день, с безоговорочным доверием он может относиться только к Кокорину. И если Черчесов ему второй отец, то Саша — некровный брат.       — Я не знаю, Сань. Вроде как серьёзно, но то с моей стороны, а как с его… Возможно, всё это просто-напросто его лучший вариант, хотя, знаешь, хочется верить, что не я один тону во всем этом.       Саша Артёму ближе всех в логически выстроенной сетке взаимоотношений с находящимися рядом людьми, и именно ему мужчина сможет доверить даже самое дорогое, что имеет, в случае хоть какой-либо угрозы. Особенно самое дорогое.       — Знаю. У меня с Дашкой так же было.

***

      Приглушенный свет над нишей с диваном даёт то самое минимальное освещение, при котором с трудом, но ещё можно разобраться в линиях, оставляемых графитовой палочкой. Акинфеев ловит себя на мысли, что если бы обивка в салоне самолета была белой, а не матово-чёрной, то ориентироваться в нём было бы многим удобнее даже с одной включенной полоской светодиодных светильников. Щёлкает затёкшей шеей, неожиданно соединяя пришедшую в голову мысль с новым проектом, и немного раздражённо щурится, пытаясь разборчиво её записать. Но дополнительный свет всё равно не включает по одной понятной причине: Дзюбе нужно хотя бы немного отдохнуть. За шуршанием карандаша по бумаге нового, особенного скетчбука — Игорь до сих пор не может без неловкости принимать подарки Артёма — в котором теперь не только наброски архитектуры, силуэтов людей и некоторых работ, но ещё и академические зарисовки и разборы, приятно думать. Мальчик редко кидает взгляд на часы над входом в не менее шикарный, чем всё остальное на борту, санузел, и даже и малейшего понятия не имеет о том, куда они направляются. За «пролетевшие» мимо полтора часа он успевает полностью заполнить четыре небольшого формата страницы, несколько раз залипнуть на неоново-перламутровой подсветке прямоугольника аквариума, больше декоративного, чем действительно приспособленного для настоящих рыб, в стене и съесть несколько оставленных в миске на столике пакетиков с орешками и сухофруктами. Оставляя в них только кучки скукоженных фиников.       Некоторое время Игорь вслушивается в ровный ритм вдохов и выдохов Артёма и наблюдает за созвездиями в иллюминаторе над головой, раскладывая сумбур в голове по полочкам. Сумбур в основном из-за одного конкретного человека. Назвать мужчину в его жизни кем-то определённым не получается, но единственное, что приходит на ум, вызывает внизу живота приятную тяжесть, а на щеках едва заметное смущение. Кем он был до осени, до встречи с Дзюбой и кем стал теперь — два схожие, практически не изменившиеся человека, но в тот же самый момент изменившиеся до неузнаваемости, и сейчас мальчик чувствует себя привязавшимся. Боится даже больше не этого всего, а того, что будет, если вдруг привязанность останется, а отстроенные по эскизам самых смелых мечтаний реалии рухнут. Сейчас, когда Акинфеев всё больше вливается в жизнь Клана, он всё отчётливее понимает, что это не просто пшик, что это действительность, не фальсификация, это опасность, это риск жизнями и это всё ещё игры. Игры, которые выходят за все в принципе возможные рамки игр и имеют примерно столько же обходных приемов, сколько их открыто в покере. Игры, в которых серьёзные люди ставят на кон не только огромные деньги, акции и недвижимость, но и людей, на них работающих, им близких. Длинная и толстая цепочка последовательностей, запутывающаяся вокруг шеи, словно сухая удавка тепловатого туловища питона. И даже не понятно, для чего оно всё. Мальчик вздрагивает. Он ввязывается в это со стремительностью, что чуть больше стремительности пролетающих по просторам космоса комет.       Но думает ли он отступить и вернуться к тому, старому плану?       От того, чтобы дёрнуться второй раз, Игоря останавливает аккуратно сжавшая плечо широкая ладонь, вынуждающая вынырнуть из вязкого потока мыслей. Он закидывает голову назад, упираясь затылком в крепкие мышцы мужчины, чтобы видеть полусонное, но всё ещё усталое лицо Артёма напротив. И хоть они сидят настолько рядом, что Акинфеев секундно теряется в соединившемся звучании сердцебиений, от размышлений всё передаётся так, будто между ними ещё одна, небольшая, но от этого не менее значимая галактика.       — Что тебя беспокоит?       — Просто задумался, — выходит сомнительно и скомкано, хрипловато после долгого молчания и пересохшего горла. Мальчик ведёт подбородком, чтобы скинуть с себя непонятно откуда взявшееся оцепенение, утыкается носом в по-официальному белую рубашку. Словно не в отпуск, а вопросы по бизнесу решать едут, ну, серьёзно. — Почему ты проснулся?       Дзюба разминает затёкшие от сна в неправильном положении мышцы и достаёт от скрытого за тумбочкой мини-бара прохладную воду. На смазанности ответа почему-то не концентрируется, но наблюдает всё так же внимательно. Игорь внимательно наблюдать тоже умеет, только именно сейчас направляет этот навык совсем не туда, куда нужно. Снова выпадает. Взгляд цепляется за немного пересохшие губы Артёма, следит за тем, как они в будто бы замедленной съемке касаются горлышка бутылки, и, если присмотреться, можно заметить задерживающуюся на них влагу. Игорь внутренне стушевывается от своих мыслей, но всё равно скользит взглядом по колючей пробивающейся щетине на широком подбородке, по движению кадыка на каждом глотке. А внешне — натуральная визуализация ошибки «404 error».       — Вижу, не я один пострадал от твоих «Тём, не здесь», — в открытую смеётся, а уже в следующую секунду лениво накрывает вишнёвые губы своими. Мальчик смущённо краснеет, чувствует, как трепещут его ресницы, но прежде чем ответить на поцелуй, заставляет мужчину нагнуться чуть ниже, практически не касается, нажимает на чужую кожу одними подушечками, будто бы боясь обжечься, пугаясь её раскаленности, и чувствует себя крайне смущённым от ничем не прикрытого порыва. Он весь открыто изводится, двигая губами напористо, настойчиво, пытаясь углубить, а Артём в этот же момент снисходительно улыбается и разве что успокаивающе поглаживает по прогнувшейся вертикали спины. Забавляется. Заставляет своего собственного ручного котёнка чувствовать себя зависимым и зависящим от, вынуждает отчаянно тянуться, но сам одновременно с этим не двигается ни на миллиметр, чтобы хоть как-то помочь.       Это, пожалуй, самое настоящее безумие, если от одного поцелуя Акинфеев так заводится.       — Мы действительно не могли там, на людях… это было бы не правильно, — лёгкие окончательно отказываются равномерно заполняться необходимым для жизни кислородом, и сердце заходится в сбивчивом ритме. Игорь прислоняется к груди мужчины горячим лбом, практически таким же, как и кожа последнего, знает, что у Артёма есть, что ответить. Но тот, вопреки ожиданиям, молчит, только помогает мальчику вернуть контроль над телом и собранно оправляет смявшуюся одежду на них обоих. — Ты злишься из-за этого?       — Нет, малыш. Конечно, нет, — в полутени приглушённого освещения в глазах Дзюбы играют красивые отблески: немного от серебристого света светильников, немного от переливающейся градиентом синего к зеленому подсветки аквариума. Игорь как никогда до этого чувствует ту самую возрастную разницу между ними, а ещё, совсем чуть-чуть, яркую привязанность, желание быть самым лучшим для, скрыть которое практически не реально. — Я просто так по тебе соскучился, а сейчас опять не время. Нам нужно приготовиться к посадке, хорошо?       Согласие в коротком кивке и вмиг развеянное волнение.       — Эй, если ты снова начнёшь закидывать меня своими бесконечными догадками, я обещаю, что всю дорогу до отеля ты проведёшь на заднем сидении с заклеенным ртом. Обещаю.       Артём с достойной грозностью держится почти минуту и даже сводит брови на переносице, но всё равно подхватывает тихий смех Акинфеева. Тот не может остановиться, потому что лицо мужчины покрасневшее от напряжения и сдерживаемых эмоций, а ещё потому, что он в отместку нападает на мальчика с самым нечестным в мире приёмом — щекоткой. Путь от аэродрома до пункта паспортной проверки наполнен — ну кто бы подумал — самодовольством Игоря от угаданной по языку на указателях страны и тщетными попытками понять, как именно они собираются провести следующие 10 дней. Путь от аэродрома до пункта паспортной проверки наполнен показательно задумчивыми размышлениями Дзюбы, где бы прикупить моток скотча, вслух.       Вся, наконец, воссоздавшаяся шутливо-счастливая атмосфера между ними обрывается с одним очевидным вопросом, о котором никто почему-то ни разу за всё это время так и не упомянул. Происходящее отголосками напоминает чёртовы американские горки — то забавно и весело, то нервы на пределе — только там хотя бы видно, когда за подъёмом будет обрыв. А тут вслепую и наугад.       — Кем Вам приходится этот человек? — акцент мужчины, накладывающийся на русский язык, довольно заметный, но всё же понятный.       Только сейчас Акинфеев вспоминает, что он, вообще-то, всё ещё несовершеннолетний, виз у него нет и никогда не было, а разрешение на вылет за границу от отца… даже объяснять не нужно. Он абсолютно точно не знает, что говорить, потому что Дзюба не обсуждал с ним этого. Потому что он боится выдать что-то не то и создать кучу проблем последствиями. Потому что он вряд ли бы сейчас даже сходу правильно посчитал, сколько будет два плюс два. И потому что происходящее, напирающее со всех сторон стрессовой ситуацией, практически доводит до паники. Это ведь не шутки.       Время тянется липкой патокой и обрывается с незаметным для посторонних, едва ощутимым прикосновением Артёма к низу его поясницы. Едва ощутимым, поторапливающим, но не делающим вопрос легче для ответа.       — Мой дядя. Двоюродный дядя.       Проверка документов растягивается ещё на несколько долгих минут из-за недоверия работника, каждую секунду из которых Игорь ощущает, как внутренне распадается на части. Артём же в полярном отношении к ситуации расслабленно отвечает что-то на норвежском, перекидывается с мужчиной в форме парой фраз, забирает паспорта и улыбается на его дружелюбную улыбку в ответ. А затем, не успевает мальчик начать уже спланированную в голове тираду, крепко его обнимает, обволакивая своим теплом и безоговорочной уверенностью.       — Ты такая умничка, малыш. Хорошо справился, — фраза приглушается шумом от приземляющегося на посадочную полосу лайнера, но даже так, хоть её и трудно разобрать, она всё равно работает лучше любых существующих ингаляторов, мгновенно приводит в норму. Он бросает «Я обязательно объясню всё в отеле, детка» и «Скоро подойдёт наш пилот, подожди его тут» перед тем, как неторопливо проследовать за подошедшим проводником, предлагающим аренду авто. Не дает опомниться, как пропадает за поворотом, но от неприметного «наш» возникает зудящее под кожей желание по-глупому заулыбаться.       На улице морозно, куда холоднее, чем в России, и всё вокруг усыпано тонкой полоской белого, поблескивающего на первых лучах рассвета снега. От редких порывов ветра разгоряченная до этого кожа мгновенно охлаждается, и Акинфеев уже жалеет, что упёрся не надевать поверх и так тёплой кофты пуховик. Он слегка пошатывается и переступает с ноги на ногу, осматриваясь вокруг и обнимая себя за плечи в попытках сохранить остатки тепла. По указательным столбам у дороги, ведущей от аэропорта к шоссе, можно понять, что они совсем не далеко от Осло, и Игорь, чтобы отвлечься, снова занимает себя предположениями об их будущем маршруте, думает о том, что не очень уж хотел бы провести весь отпуск в одном лишь городке, даже если там много исторических мест и потрясающих музеев.       — Вы пилот? — он всматривается в грозно надвигающегося в его сторону мужчину и надеется, что внешность обманчива, пока тот останавливается рядом, тут же переводя всё внимание на себя.       — Нет, я Илья, — под суровой маской действительно скрывается вполне дружелюбный парень. Он позабавлено смеётся, вызывая этим тихий смешок мальчика в ответ, и поджигает краешек сигареты, с другой стороны зажимая её между зубов. Вместе с сероватым дымом их окутывает запах ментола, и атмосфера вмиг становится чуть более приятельской и неформальной. — Накинь, а то совсем замёрзнешь.       Протягиваемая плотная куртка покачивается на ветру, но даже с учетом того, что губы Акинфеева уже, наверное, несильно посинели, а всё тело потряхивает ознобом, оставлять пилота в одном лишь костюме кажется совсем неправильным, и он благодарит за беспокойство, но отказывается. Попытка сослаться на то, что они всё равно уже скоро поедут, проваливается, даже не реализовавшись.       — Скоро, не скоро, поверь мне, но тебе с непривычки хватит ещё от силы пары минут, чтобы остаток отпуска пролежать в больнице с простудой и высокой температурой. Вариант не из приятных, как думаешь? Так что давай, не стесняйся, — улыбка, больше напоминающая беззлобный оскал, кажется, никогда не сходит с лица Ильи в диалогах с кем бы то ни было и каким-то образом вызывает у собеседника и доверие любым сказанным словам, и опаску одновременно. Игорь кивает, шуточно поднимая руки в поражении, всё же надевает специально утеплённый бомбер, тут же чувствует ещё сохранившийся, согревающий жар другого тела. — На самом деле, да, я пилот. А ещё водитель, охранник и выполняющий кучу других функций крутой чувак. Обычно я путешествую с Кокориным.       — Так, теперь Вы будете с нами весь отпуск? — он, правда, старается не следить так уж пристально за тем, как мужчина расслабленно затягивается отравляющим дымом, но тот всё равно всё подмечает, протягивает практически полную пачку импортных, дорогих и предлагает закурить тоже. Акинфеев немного нервно оглядывается на Дзюбу, расхаживающего между рядами предлагаемых машин, и, особенно не сопротивляясь навеянному старой привычкой желанию, вытягивает набитую табаком палочку. — Спасибо.       — Нет, только до Осло. Если следовать приказу Черышева, то да, я должен сопровождать вас везде, где только можно и где, в принципе, нельзя, но Глава считает иначе. Если честно, я не очень-то горю желанием вмешиваться в их бесконечные разборки, так что сойдёмся на том, что я буду у вас на коротком поводке, а за поясом Дзюбы будет заряженный пистолет, — взгляд пилота коротко метается с лица мальчика куда-то за его спину, и улыбка на скуластом лице становится чуть шире. Он носком ботинка тушит дотлевшую сигарету и показательно вытягивается «по струнке», задором в глазах всё равно сбивая все предпринятые попытки показать Боссу своё подчинение. Игорь непонимающе хмурится, наблюдая за всем этим, и вопросительно склоняет голову к плечу, ожидая пояснения. — Кажется, кому-то сейчас влетит. Берегись, оранжевый уровень опасности.       Не успевает он закончить предложение, как относительно близко раздается грозное «Кутепов!», и мальчик, не ожидавший этого, практически роняет никотиновую палочку в притоптанный снег.       — Кутепов, ты опять нарываешься. Половину зарплаты урежу за такие выходки и за очень уж длинный язык тоже. Весело ему, — мужчина кажется крайне рассерженным, но Акинфеев всё равно выкручивается из-под его руки так, чтобы не дать выхватить остаток недокуренной сигареты. Впрочем, это ничего не меняет, потому что Артём с его слишком хорошо развитой реакцией уже в следующую секунду прижимает того к себе и аккуратно ломает никотиновую палочку надвое прямо в чужих пальцах. — А с тобой, кажется, придётся провести отдельную воспитательную беседу.        Пилот тактично прокашливается, сдержанно извиняясь за обоих: шутки шутками, но Глава не Кокорин, с которым можно бесконечно беситься, заходиться в спорах и забывать о субординации. Глава не Кокорин, особенно после выдавшейся максимально сложной для всего Клана недели.       — Нам нужно ехать прямо сейчас, чтобы я не заснул где-нибудь в дороге. Вещи уже в багажнике, так что можем выдвигаться. Илья, ты за рулем до столицы. Игорь, как я и обещал, заднее сидение твоё.       Прежде чем сесть в арендованный Дзюбой автомобиль — Кутепов вызывается пригнать его со стоянки, чтобы заодно поговорить насчет охраны их самолета — Акинфеев делает несколько фото самого здания аэропорта и выделенных рассветом на горизонте ландшафтов хвойных лесов. Вокруг пока ещё совсем мало людей, и поздняя ночь только что уступила своё место раннему утру, приукрашивая природу завораживающими переливами красок. Мальчик судорожно выдыхает, но не пугается, тут же принимаясь настраивать сбившийся ракурс, когда Артём собственнически притягивает его спиной к своей груди одной рукой, во второй же держа свежесваренный, дымящийся на морозе кофе.       — А я говорил надевать пуховик, — тепло ладони, забравшейся под не застегнутую до конца куртку и теперь осторожно оглаживающей талию котёнка, ощутимо даже через кофту. Он невольно подаётся назад, сильнее упираясь лопатками в мужчину, и делает ещё несколько хороших снимков, всё ещё не до конца привыкая к его резкой смене настроений. Им обоим бы выспаться хорошенько и отпустить всё то, что проходится по внутренностям и отбивает от черепной коробки.       — Илья поделился своей.       — Мог бы попросить у меня, а не у него.       — Я не просил, он сам настоял, да и ты далеко был, — Игорь отмахивается, пожимая плечами и не видя в данной ситуации ничего особенного, но чуть позже, задумавшись, выгибается в объятьях, ловит недовольный, но всё ещё сдержанный взгляд голубых глаз. Понятливо ухмыляется. — Тём, ты сейчас серьёзно ревнуешь?       Вопрос остаётся безапелляционно проигнорированным: мужчина лишь дёргано ведёт мышцами, отпивает свой горячий напиток и устраивает подбородок на макушке Акинфеева, вглядываясь туда же, куда и он до этого. Тёмно-зеленая полоса леса окрашивается яркими оранжево-розоватыми лучами, ближе к верхушкам просвечивается насквозь.       — Надо было всё-таки узнать, продается ли у них скотч.

***

      В тёмном, прокуренном помещении сыро и до мурашек холодно. Мужчина, постоянно меняющий своё положение на жёстком раскладном стуле, чтобы совсем уж не окоченеть, то и дело ёжится, с каждым разом всё более раздражённо поправляет высокий воротник пальто, поглядывает на горящий одними и теми же сводками экран. Абсолютно и неизменно одними и теми же. Уже неактуальными, а если там где-то и есть среди них такие, то благодаря помешательству Клана на собственной многосекторной безопасности, без специального кода ограничения доступ не обойти. Уже тошнит от этого ограничения доступа и от попыток перекроить устоявшуюся систему, едва ли являющихся оправданием многочисленным жертвам, тоже.       — Ну, есть чего? Я задолбался морозиться тут, погнали обратно, — тишина. — Андрюх, сегодня уже вряд ли что засветится, да и поздно, ну. Сам подумай, от того…       Второй мужчина, выглядывающий из-за угла с автоматом наперевес, в попытках согреться трёт ногу о ногу, ноющим тоном пытается заставить напарника покинуть небольшую землянку, оставшуюся ещё, кажется, с военных времен, и убраться от неспокойных границ куда подальше, пока не начался вечерний обход. Он даже, впрочем, не успевает договорить предложение, как мгновенно затыкается, уклоняясь от метко запущенного в одну из отделочных досок метательного ножа. Приходит в ярость. Тот хоть и бросает, не глядя, но, если бы хотел убить, точно бы не промахнулся.       — Блять, Андрей! Совсем крышей поехал? Забыл, кто у «верхних» на прицеле, или на женушку с малолетками уже плевать? Вряд ли главным понравится такой расклад, так что манатки собирай и мы уваливаем, — их вылазка организованная, по приказу, только вот за всем сумбуром, начавшимся с альянсом группировок, не понятно, организованная кем и по приказу от кого. И её цель тоже, в общем-то, не особенно ясна. — Заканчивай тут. Может, они вообще уже разгадали, что тот разбитый планшет — фальшивка.       Мужчина за монитором тяжело вздыхает. Его это вечное жужжание над ухом приводит в тихую, бесящуюся внутри ненависть. И не то, чтобы он был зол на партнера по заданию — тот всего лишь выполняет свою часть — но вот на вышестоящих людей — определённо. Всё чаще между ребятами идёт волна, начинающаяся сомнениями и заканчивающаяся недопониманием. «Зачем всё это? Только ради того, чтобы сорвать пару планируемых Кланом сделок?». Они, может, и не понимают чего, но другой причины поставленной задаче информировать о любых приходящих на планшет докладах о контрактах на ум не приходит. Одни говорят «Сломать устоявшуюся репутацию Клана как поставщика и вывести из строя один из его векторов». Другие шепчутся «На самом деле нашим не нужны территории и место под солнцем, за всем стоит кто-то ещё» и вдобавок за общим гомоном скрывается пришедшее явно откуда-то сверху «Этой войне куда больше лет».       Мужчина сжимает челюсти, пока старенький компьютер медленно выключается и гаснет, прекращая выдавать через тяжело работающие вентиляторы порции поднятой пыли. Наёмники уходят быстро, приводят комнату в такой же вид, какой и был до: застарелый, давно уже без признаков чьего-либо присутствия тут. Только на подъезде к совсем маленькому городишке один из них позволяет себе расслабиться и прекратить волноваться о том, что что-то могло оказаться упущенным. Второму перманентное состояние страха и ненависти, кажется, уже во внутренности въелось.       — Возьми пиццу или чего домашнего завтра, а то сегодня так проголодался, что аж желудок к позвоночнику прилип. Ладненько? Ну, вот и ладненько. Пойду, доложу штабу, что без изменений...       Привычное молчание в ответ, бьющий по ушам скрип тормозов местами подгнивающих Жигулей и удаляющийся от машины к пятиэтажной панельке напарник. Иногда ему кажется, что он совсем не на той стороне, где водится справедливость и хоть что-то правильное. А ещё, что они все на большой деревянной бочке, полной пороха, и в нос забивается смердящий запах горящей кожи.