Трудный путь

Элайджа не особо помнил, как зашел обратно в клуб. Нордик явно был взволнован его отсутствующим видом, но Камски было плевать, он просто уведомил друга о том, что его отпиздили, и ушел домой. Надо было собрать остатки вещей и распихать по сумкам, со дня на день он должен вернуться домой. Зайдя в квартиру парень не глядя скидывает с себя одежду и сразу идет в душ — отмываться. Мельком увидев в зеркале следы от укусов морщится — надо будет залепить чем-нибудь, чтобы заживало поскорее, и чтобы никто это не увидел. Сил стоять под душем не было, поэтому он, включив воду, просто сел на дно ванной, подставляясь под струи теплой воды. Укусы еще сочились сукровицей, их неприятно жгло, но Элайджа игнорировал боль. Что человеку физические страдания, когда у него происходит душевная борьба? Правильно — ничто. Кое-как промыв короткие волосы и оттерев себя, он выбирается, а затем смотрит в зеркало над раковиной. Не особо большое, но даже в нем виднелись постепенно расцветающие на торсе синяки. Просто отвратительно. Это напоминало Камски о том, что именно привело к сегодняшнему изнасилованию. Хотя.. Блять, он не мог сказать это с полной уверенностью. Изнасилование - это когда ты против, когда тебе не нравится, когда хочется избавиться и убежать, и, получается, изнасилованием этот акт по факту являлся жалких пару минут. Остальное же время он получал удовольствие. От этого становилось тошно, но не от борзого обмудка, а от себя. Глядя своему отражению в глаза, Элайджа тяжело ворочает мысли о том, как ему быть. По-хорошему, все внутри него должно было реветь о том, что насильника надо изничтожить, отомстить, но.. Нет. Его ярость тихо орала где-то в углу, забитая здравыми, как казалось, доводами в пользу того, что, может, Камски сам этого хотел. Да, не сразу, но тем не менее. Он не сопротивлялся под конец, даже поддавался, стонал, получал от процесса удовольствие. Можно ли это назвать насилием? Взяв лежавшие на стиралке чистые шорты он натягивает их и идет спать, не имея никакого желания продолжать бодрствовать сегодня, потому что понимал, что будет продолжать думать об этом. Не хотелось. Впрочем, даже уютно, насколько это было возможно на относительно жестком диване, устроившись под одеялом, Элайджа еще долго не может уснуть. В голове, словно сонные мухи, медленно ползали мрачные мысли, эмоции раздирали его изнутри безобразной борьбой, какой уж тут сон. Только очнувшись утром от хреновой дремы он понимает, что когда-то все же успел отрубиться. И то славно. Кое-как поднявшись вяло собирает вещи, чистит зубы, умывается, доедает то, что находит в холодильнике, а потом заказывает такси и начинает одеваться. Звонит матери. — Я еду домой. Со шмотками. — Уже сегодня? Я думала тебя выгоняют через пару дней. — Не важно. Собрался сейчас. Какие-то проблемы? — Гэвин не хочет освобождать твою часть комнаты. Скандалит, сопротивляется. Вчера заставила его убраться, но многого это не изменило. — Ничего. Разберусь, как приеду. — Все хорошо? Звучишь хреново. — Да так, напился вчера, похмелье кроет. Все ок, мам. — Смотри мне. Жду. Молчание. — Мам? — Да, сын? — Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Гудки. Убрав телефон в карман, Элайджа тихо вздыхает, а затем поднимается с места, достает ключи, и, подобрав две большие спортивные сумки, выходит из квартиры, запирая ее за собой и оставляя ключ под ковриком. Спускается вниз, ждет такси. Приезжает желтая машина быстро, и на том спасибо. Путь до дома занимает не слишком много времени, но Камски успевает еще немного вздремнуть. Открыв дверь собственным ключом он плюхает сумки на пол. Выходной. Мать дома, как и брат, только второй, наверное, все еще спит. — Ты быстро, — раздается из коридора, не в упрек, Эдна просто озвучила факт. Пожав плечами Элайджа сразу идет в ванную комнату, запирается, ищет бинты, пластыри, и начинает обрабатывать все то, что получил вчера. На пояснице неприятно саднили непонятно откуда взявшиеся царапины (неужели он не заметил как их нанесли?), обрабатывать сложнее было только укусы, потому что проведя сверху лопаточкой с йодом его так передернуло от боли, что проще было залить перекисью и заклеить пластырями. Так и сделал. На кухню, к матери, вышел уже весь залепленный. — Доброе утро, — садится за стол, кладет на него руки, а сверху — голову, тихонько зевает. — Ага, — не оборачиваясь отозвалась Рид-старшая, возившаяся с омлетом. Вкусный запах напомнил Камски, что полбанки пива и вареная картофелина - это не еда, захотелось кушать. — Есть что-нибудь на меня? Я не завтракал. — Да, конечно, открой холодильник — еды навалом. Гэвин что-то совсем не ест в последнее время. — Почему? Мне поговорить с ним? — Камски поднимается и идет к холодильнику, открывает. Когда Рид младший не аннигилирует еду с завидным усердием, ее оказывается необычайно много. — Было бы неплохо. Со мной он, конечно же, ничем не делится. Ох уж эти детские проблемы. — Подростковые. Ещё хуже, — Элайджа достает из холодильника початую упаковку моркови по-корейски и котлету, а потом идет к буфету — доставать для себя тарелку. Любовно на нее все выкладывает и ставит греться. Эдна же тем временем поперчила омлет и выключила сковороду, придвигая заблаговременно вынутую тарелку и положив на нее себе немного, после чего садится за стол. — Сделаешь мне какао? — с надеждой спрашивает Камски, сверля взглядом электронный таймер. — Еще чего. С меня и омлета хватило. Сам сделай, или ты забыл где лежит порошок и сахар? — фыркает Рид-старшая, на что Элайджа тихо вздыхает. Сам он какао делал просто ужасно. Ладно, обойдется кофе. Банку с ним он и достал, думая, делать на молоке, или на воде. — Мне тоже сделай, будь добр. Кофе был заварен, еда разогрета, а дальнейшая трапеза прошла в тишине, нарушаемой постукиванием вилок. Сполоснув за собой тарелку, Камски вернулся за сумками в коридор, а потом заглянул в комнату. Ну, меньшего он и не ожидал от Гэвина, беспорядок царил везде, кроме кровати Камски, которую, видимо, Рид и разбирал по указу мамы. Ладно, уже что-то. Положив сумки у шкафа, Элайджа задумчиво садится на кровать, чувствуя, как его охватывает ощущение ностальгии. Конечно, дома он бывал не реже раза в неделю, чаще — два, но на ночевку не оставался, а заглядывал только на пару часов отсилы. И так последние года полтора. Ну, вот и вернулся в родное гнездышко. Открыв тумбочку Камски ничему не удивился. Она была забита комиксами, какой-то мелочевкой и коллекционными кругляшками. О, а эти он видел недавно в магазине. Поразглядывав парочку, Элайджа задвинул ящик обратно, а потом пошел разбирать свою одежду. Осторожно, на всякий случай, открыв шкаф, не найдя там ничего, кроме небольшой кучки чужих вещей, Камски выкинул их на чужую половину комнаты, а затем принялся раскладывать свои на привычные места. Заняло это не так уж много времени, к тому моменту как он закончил, комок одеял на соседней кровати зашевелился, а значит, Рид начал просыпаться. Что ж, надо бы ему в этом помочь. Сложив последнюю стопку, Элайджа прикрыл шкаф и подошел к постели, думая о том, как бы ему эффективно пробудить младшего брата ото сна. Благодатную тишину нарушил сонный, хриплый вой Гэвина, на которого обрушилось восемьдесят килограмм братской любви. Обхватив одеяльный кокон поудобнее, Камски сразу нашел, где там голова, и принялся неприятно ерошить костяшками чужие волосы, упиваясь вялым верещанием. Рид, конечно, пытался выбраться, но нихрена у него не выходило до тех пор, пока Элайджа сам его не отпустил. Обиженно забравшись под одеяло парень забился в угол кровати, Камски же сел в изножье, у стенки, на этот одеяльный кокон глядя. Через некоторое время недовольный Гэвин высунул нос, сверля брата убийственным взором. — Че сидишь? У тебя своя кровать есть, туда и прись. — Ну.. Может хочу, к примеру, поговорить с младшим братом? — Нихуя ты со мной не хочешь говорить, не пизди. — А ну не матерись, мелкий еще, — цыкнул Камски, состроив грозное лицо, Рид снова спрятался под одеяло, готовый, если что, обороняться. — Хочу и матерюсь. Ты мне не мать, понятно? — Хуже. Я твой братишка, — Элайджа потягивается, а потом задумчиво глядит в окно. С подростками сложно, сейчас он думал как бы так нормально выстроить диалог, чтобы получить нужную информацию максимально безболезненно и в полной мере. Гэвин кое-как сел, все еще не выбираясь из вороха одеяла. — Ну и что, воспитывать меня теперь будешь? — Конечно. Кстати, мать говорила, что у тебя проблемы в школе. — Нет у меня никаких проблем! — перебивает Рид возмущенно, а потом отворачивается, негодующе глядя куда-то в сторону. Ага, значит, нащупал. — Да? Даже с успеваемостью все нормально? — Ой, да пошло оно все. Если преподам насрать, то мне вообще какое должно быть дело до этой учебы? — Ну, смотри. Если хорошо учиться можно поступить в вуз, а потом пойти на нормальную работу. С твоими оценками этот вариант пока не светит. Что планируешь делать после учебы, м? — Работать, — бурчит Рид, — Многие миллионеры поднялись даже не имея высшего. Мне что помешает? Камски грустно усмехается, думая о том, как бы брат не пошел по его пути. Элайджа знал, когда нужно остановиться, а вот Гэвин — вряд ли, как бы не было проблем. — Ну, ладно. Раз плохая учеба — не повод для грусти, то рассказывай, что там у тебя еще случилось. — Да тебе-то какая разница?! Пересекшись с раздраженным взглядом Элайджи, который просто ненавидел вытягивать информацию клещами, особенно из упертых подростков, Гэвин поджал губы, замолкнув. — Совсем не ешь. Неужели обзывают жирным? — Я не жирный! — обиженно воскликнул Рид, заворачиваясь в одеяло туже, а потом хмурится. Брат попал в яблочко. Прозорливый мудила. — Да, обзывают. — Ну, не удивительно. Глянь на свои щеки, — фыркает Камски, а потом придвигается ближе, чтобы приобнять Гэвина. Сопротивляться тот не может, разве что пытается пнуть, но неудачно. — Заткнись. Нормальные у меня щеки. — Нет, толстые, ты же весь год ел как хомяк, — Элайджа треплет чужие волосы, а потом щипает за щеку, Рид ожидаемо недовольно пищит, вызывая у брата волну умиления. — Ну вот теперь не ем. Значит буду худее, — рычит Гэвин, кое-как отбиваясь от чужой руки. — Неправильный подход. Сейчас ты не ешь, а потом начнешь — и станешь еще жирнее. Чтобы похудеть нужно заниматься физической нагрузкой. Ты когда последний раз на физру ходил? — Я ее не пропускаю! — обиженно отзывается Рид, с неизменным негодованием глядя на Камски. — Вот, молодец. Чтобы худеть, надо есть овощи, приседать, бегать по утрам. Хочешь, буду бегать с тобой? Рид задумчиво отводит взгляд, явно обмозговывая вышесказанное, а потом смотрит на Камски уже без привычной ярости. — Точно поможет? — Уверен. Все девочки будут твои, — усмехается Камски, Гэвин отзывается беззлобным ворчанием, — Но сначала уберемся. Хаос в комнате — хаос в башке, а тебе охренеть как нужен порядок и дисциплина, мой маленький разнузданный друг. — Ну не-ет, — жалобно тянет Рид, за что снова получает порцию болезненных почесушек, после которых начинает отпинываться от брата с новой силой. — А я сказал — да. Так что поднимай задницу, наведем порядок, а потом пойдем покорять улицы города, — Камски встает с кровати, чтобы не огрести ненароком, а потом, потянувшись, идет на свою половину комнаты, чтобы прибрать беспорядок в углу, в котором были свалены покрытые тонким слоем пыли учебники. Ну, да, Гэвин их в гробу видел, и, конечно же, вряд ли даже с собой носил. Ничего удивительного. — Слыш, расчисти полку, там должна стоять учебная литература, — Камски собирает учебники в аккуратную стопку, а затем передвигает на чужую половину, так, чтобы она мешалась, потому что тогда ее быстрее куда-нибудь денут. — Ты чего вообще домой вернулся? Я думал, ты взрослый, все дела, живешь отдельно, — Гэвин вываливается из кровати и, поднявшись, заглядывает на полку, чтобы понять масштаб проблемы. Заправляет кровать и скидывает все вещи на нее, думая, что с ними теперь делать. — Ну, знаешь, одному хорошо, но без вас я жить не могу, - усмехается Камски. Рид тяжко вздыхает. Жизнь возвращалась в свое русло. По крайне мере, Элайдже так казалось. Пару дней он провел с семьей, точнее, оба выходных, в понедельник же гулял с Нордиком, выжидая, пока откроется «Роза». У него там были свои дела — заявить, что он больше не работает, но Дакота, чтоб его за ногу, красноречивого, уговорил Камски отложить свое добровольное увольнение до лучших времен и поработать там ещё хотя бы неделю. Элайджа был не особо против, но вот только сам клуб с каждым посещением все больше терял для него привлекательность из-за одной борзой персоны. В итоге вечером они все же дошли до «Розы», Нордик просто обожал это место, видимо, но расслабиться Камски особо не мог, потому что подспудно высматривал в толпе своего недавнего обидчика. Сам не понимал, зачем, то ли просто разглядеть, то ли поквитаться. В любом случае, когда внутри Элайджи оказалось несколько стаканов пива и одна рюмка ликера, выпитая на спор, паранойя медленно исчезла, уступая место желанию по-человечески, блять, расслабиться, к чему он и приступил, сначала просто сидя у бара и лениво перекидываясь с Дакотой бесполезной информацией. — Слыш, а он правда такой лютый, как говорят? — Нордик допивает остатки текилы, с интересом глядя на Элайджу. Конечно, когда тот резко свалил, ничего не сказав, Дакота волновался, но, судя по всему, с Камски все окей, так что почему бы не расслабиться и не порасспрашивать его. — Кто? — Ну, этот. Блондин. Который тебя отпиздил дважды. Элайджа поморщился, недовольно глядя на Нордика. Стоило только абстрагироваться от этого ебаного унижения, как ему любезно о нем напомнили. Ебаный Дакота. — Нихуя он не лютый. Тебе-то какое дело? — Ну. Он, конечно, тебя обидел, и за это я его не очень уважаю, но на мой скромный взгляд, этот парень просто охуенный, — мечтательно вздыхает юноша, за что ловит на себе полный презрения и непонимания взгляд. — Пиздец. Ты, блин, наглухо отбитый, — ворчит Камски, на что Нордик лишь скромно жмет плечами. — Я уже узнал, как его зовут. Что он здесь делает вызнать не удалось, но, вроде, тоже пашет, как мы, но не с наркотиками напрямую. — Вот это тебе нахрена, ты мне объясни? — вздыхает Элайджа, закрывая лицо руками, а потом отворачивается, думая о чем-то своем. Дакота загадочно улыбается, но не отвечает. — Александр, если тебе интересно. — Пидорское имя. — Он русский. — По его ебейшему акценту это прекрасно слышно. Камски хочет встать, чтобы пойти танцевать, потому что разговор на эту тему его знатно угнетал, но замер на несколько секунд, прогружая информацию. Не такая уж она и бесполезная. И правда. Акцент был лютым, но теперь Элайджа хотя бы понимал, откуда это смешное произношение. — Тупой иностранец, — фыркает юноша, а потом все же слезает со стула и удаляется в толпу танцующих. В целом, все замечательно, вокруг много развязных людей, музыка играет громко, вынося из головы лишние мысли, и хочется только танцевать со всеми, но энергия пьяного тела не вечна, и в один момент Камски просто прекращает двигаться, чуть задрав голову, прикрыв глаза и внимая музыке. Бросив случайный взгляд в толпу, он понадеялся, что ему мерещится, а потом зарекся ходить в этот клуб в дальнейшем. Буквально в паре метров от него точно так же отдыхал тот самый ебучий Александр. Только у него было свое оправдание — музыка пошла на спад, и текущий танец был окончен. Вспомнишь солнце — вот и лучик. Правда, у Камски в голове сейчас стояла более распространенная и устойчивая версия про говно. Оторвать взгляд было сложно, Элайджа не особо анализировал, почему. Просто смотрел, изучая. Острые черты относительно вытянутого лица выглядели довольно миловидно, волосы казались очень мягкими (Камски с трудом удержался от того, чтобы к ним не потянуться), да и, судя по общему еле заметному силуэту, фигура была тоже неплохая. Да, понятно, почему Дакота на него засмотрелся. Такие парни были в его вкусе. Проблема в том, что Камски таких тоже любил, и сейчас в пьяном мозгу стояла дилемма, чего он испытывает больше — симпатии или ненависти. Склонялось все ко второму, потому что никакая симпатичная мордашка не перебьет дерьмовый характер, но отрицать чужую красоту Элайджа не мог. Погрузившись в раздумья, он даже не обратил внимания, что они пересеклись взглядами. Понял это только когда на чужом лице проскользнула ехидная ухмылка. Тут же пришел в себя, нахмурился, готовый, если что, послать сраного блондина ко всем чертям, однако, тот как-то слишком быстро оказался рядом. — Ты что здесь забыл, птенчик? — раздается над ухом, Камски пробирает мурашками и праведным гневом. — Я тебе, сука, не птенчик, — рычит Элайджа, ощущая нарастающее желание вмазать Александру, и, поймав себя за этим, даже удивляется. Еще никто не выводил его из себя настолько быстро, даже родной брат. Повод задуматься. — Вернемся к старому, сопля. Пришел повторить, м? — снисхождение и насмешка в чужом голосе слышались даже за всем выпитым алкоголем, и это раздражало только больше. — С чего ты взял? — Ну, смотри. Я унизил тебя, и после этого ты возвращаешься на мою территорию. Вызовом это не назовешь, ты слишком слабый для меня, вывод только один. — Ты, блять, опять нарываешься. Что, снова пойдем махаться, а? — рычит Камски, чувствуя некоторую странную беспомощность, потому что не мог сейчас в полной мере контролировать свою реакцию и эмоции. Сраного блондина это, кажется, забавляло, правда вряд ли он понимал ситуацию до конца. — Ну, если драка утешит тебя, то пожалуйста. Мы оба знаем, что ты здесь не за этим, — Александр мягко потянул его за рукав толстовки, выводя из толпы, и вот они уже находятся на ее периферии. Говорить легче, а пестрые люди не отвлекают внимание от чужого лица, на которое, впрочем, Камски смотрит из чистого принципа. Кто первый отведет взгляд тот проиграл, негласное животное правило, раз уж тут его за человека не считают. Каждое слово этого Александра не то что подкидывало дров в негодование Элайджи, скорее уж подливало хорошую порцию бензина, потому что чужая самоуверенность, сочетавшаяся с ошибочным мнением, работали отличным катализатором. — Это не так. Ты мне к черту не сдался, я прихожу сюда самостоятельно и веселюсь один, — оскалился Камски. Блондин лишь тихо усмехнулся. — Какая прелесть. Снова нарываешься. Я так понимаю, подставиться спокойно не позволяет совесть? Элайджа готов был считать до десяти, чтобы начать успокаиваться, но эта фраза вывела его из себя окончательно. На чужом лице мелькает доля удивления, когда Камски со всей возможной силой херачит Александру кулаком под дых. Тот, конечно, сгибается, но Элайджа не смог придумать ничего лучше, чем не очень сильно ебнуть обеими руками по спине. Конечно, противника это не повалило, накренившись блондин вцепился в чужой торс, и на пол ебанулись оба, за той разницей, что Александр оказался сверху. Короткая потасовка, не несущая сильной смысловой нагрузки, заканчивается, когда блондин решает подняться. Камски тоже подбирается, встает, готовится снова полезть раздавать пиздюлей, но вот этот сраный блондин буквально под руку уводит его из главного зала. Элайджа сначала даже особо не понимает, куда, и только оказавшись в среднем по размеру помещении понимает — туалет. — Гребаная ты сука, — рычит Камски, снова пытается отвесить удар, но он блокируется, они сцепляются, Александр буквально заталкивает Элайджу в кабинку, и тому, на фоне ярости и желания изничтожить противника, становится страшно. На секунду Камски ловит флешбеки из школы, и, когда блондин пытается его зафиксировать, пускай и стоя, сопротивляется только яростнее, но от сильного удара в солнышко теряется на пару секунд, и этого оказывается вполне достаточно чтобы развернуть его. Полуподсечка лишает равновесия, он вынужденно сгибается, опираясь на бачок, пытается отдышаться, снова выпрямиться, но сзади его уже прижали. Драка закончилась. — Ну, сопля, теперь ты доволен? Я принуждаю тебя насильно, — Александр, судя по всему, тоже запыхался, но звучал все еще до безобразия довольным. — У меня есть имя, тупой ты мудак, — рычит Камски. Сейчас его, правда, заботил вовсе не факт того, что его неприятно обзывают, или то, что у него утром будет болеть половина тела от этого ебучего избиения, внутри все поджималось от четкого осознания того, что его сейчас ждет. И это уже не страх, и даже не ненависть. — Да? И как же тебя зовут, самонадеянный звереныш? — Элайджа. Руки, проскользнув под толстовкой, грубо оглаживают напряженный пресс, прижимают крепче, и Камски буквально задницей ощущает чужое возбуждение. Александр горячий, впрочем, как и он сам — перегрелись на танцах, а потом еще и махаться пошли, да и в клубе было не особо холодно, но сейчас это ощущается лучше всего. Элайджа чувствует, как собственный член наливается кровью от мыслей о том, что его сейчас ждет, и ненавидит себя за это. Ладони опускаются на ремень, но он не хочет этому мешать, его мысли разрываются от противоречий, он близок к очередному диссонансу, или уже в нем — разбираться не было желания. Сейчас хоть сколько-нибудь важным было только дыхание, щекотавшее загривок, лязг ремня, прижавшееся сзади теплое тело. — Элайджа. Впервые слышу такое имя, — голос тихий, ниже, чем обычно, словно полурычащий, и это будоражит только больше. Наверное, для приличия надо сопротивляться, но Камски больше не видит в этом смысла, — Знал бы, ты как мне приелись рядовые американские имена, Элайджа. Тошнит от них. Простые и уродливые, их даже не хочется произносить, — Александр не спешит стягивать чужие штаны, оставляет так, мягко трется сзади, слабо прикусывает загривок, заставляя Камски вздрогнуть. Это определенно возбуждало. — Ты закрыл кабинку? — единственная здравая мысль в пьяной голове проскальзывает только сейчас. Элайджа вспоминает еще и о том, что где-то здесь есть Дакота, последним, чего бы он хотел, так это чтобы он их обнаружил. — Да. От сердца отлегло. Камски чуть выгнулся, прижимаясь к блондину сильнее, чувствуя, как по телу разливается жар похоти. Боль, слабо ноющая в торсе и руках, старые синяки, перекрытые новыми, все это только добавляло чего-то еле уловимо пикантного, и, почему-то, не портило картину. На секунду Элайджа задумался. Может, он мазохист? Руки исчезают, Александр немного отстраняется, слышится звук расстегиваемой ширинки. Кажется, тот хотел что-то сказать. Камски не мог этого знать, но партнер планировал заикнуться о минете. Однако, вовремя сообразил — им еще рано. — Эй. Знаешь, я был бы не против, если бы ты подготовил меня, в прошлый раз было больно, — тихо произносит Камски, так, словно это и не он говорит вовсе. Его все еще коробило, но все это уходило на задний план, потому что общее отсутствие постоянного партнера, измененное состояние сознания и воспоминания о прошлом разе заставляли его не думать о высокой морали, а желать этого блондина. Ведь, если разобраться.. Не так все и плохо. — Не хочу марать пальцы. Надо — делай сам, даю тебе две минуты, — Александр приспускает чужие штаны, проводит ладонями по ягодицам, разводя, а потом отстраняется, опираясь спиной о дверцу кабинки. Камски чувствует накатившее смущение. В голове мелькнуло выгравированное золотом, узористое блять. Склонившись, опираясь о бачок локтем одной руки, Элайджа разводит ноги немного шире, слюнявит два пальца другой, а потом тянется к заднице через пах. Мысль о том, что на него сейчас смотрят, безумно напрягала и возбуждала одновременно. Мазнув рукой по бедру он наконец нащупывает сфинктер, гладит, смазывая, чувствуя себя очень странно, а потом думает о том, что слюны ему не хватит. Звук разрываемого пакетика нарушает повисшую тишину, на пальцы льется еле-теплый любрикант. Неужели этот сраный блондин умеет читать мысли? — Устрой мне шоу, детка, — звучит так погано и вульгарно, что хочется блевать. Кое-как размазав смазку, Камски старательно пропихивает оба пальца внутрь, пытаясь расслабить сфинктер, чтобы входили легче. Половину времени он тратит на то, чтобы дотянуться до простаты, а вторую - на пропихивание внутрь третьего пальца. Это было, пожалуй, даже более унизительно, чем тот секс в подворотне, но почему-то процесс не вызывал у Элайджи омерзения. — Ты мастурбируешь? — Камски не видно, что делает партнер, и почему-то, вопрос кажется очень важным в данный момент. — Да. Звучит хрипловато. Судя по усилившимся на пару секунд звукам музыки и шагам кто-то зашел внутрь Камски дернулся, вынув пальцы, и почти было выпрямился, слегка запаниковав, как теплые руки снова обвивают его, а Александр прижимается сзади, прикладывает указательный палец к губам, как знак того, что надо быть тише, а потом кое-как натягивает на член резинку и, немного потеревшись головкой о чужой сфинктер, проталкивает член внутрь. Входит чуть лучше, чем в прошлый раз, оба сжимают челюсти как можно крепче, чтобы не издать и звука. Снаружи слышится шум воды — кран, затем сушилки для рук, снова шаги — человек уходит. Александр начинает двигаться. Вцепившись обеими ладонями в бачок унитаза Элайджа прикрыл глаза, прикусив губу, чуть подрагивая от возбуждения. Медленные движения горячего члена внутри определенно были гораздо приятнее возни с дилдо, почти на равне с вибратором, но моральные ощущения при этом выводили происходящее не какой-то другой уровень удовольствия, заставляя наслаждаться каждой секундой. Сначала достаточно и этого, но большего хочется довольно скоро, и Камски пока не готов подаваться навстречу, показывая это. Не то чтобы ему было интересно, когда сам Александр до этого дойдет, в медленном темпе тоже была какая-то своя изюминка. Долго это, впрочем, действительно не продолжается. Темп постепенно меняется, и с каждым новым толчком Элайдже становится все труднее сдерживать стоны. Рука невольно спускатеся на собственную эрекцию, хорошо, конечно, и без этого, но хочется получить максимум. В определенный момент Александр больно кусает его за загривок, рядом с недавним укусом, и Камски чувствует себя так странно и хорошо, что на секунду даже теряет ритм дыхания. Затем, когда партнер сильно ускоряется, периодическо вообще забывает двигать рукой, иногда просто замирая, ловя ртом воздух, вместо постанываний выдавливая хриплые выдохи и сипящие вдохи, чувствуя себя на грани. Оргазм наступает быстро, короткий, но просто потрясающий, Александру понадобилось еще некоторое время чтобы довести себя, Элайджа хотел отстраниться, но не мог, дрожа от болезненно-приятных ощущений, а когда его отпустили и вовсе осел на унитаз, чувствуя острую необходимость перевести дыхание. Когда Камски приходит в себя, блондин уже успел натянуть штаны обратно и выкинуть презик. Выглядит, сука, так же безупречно. — В следующий раз тоже будем драться, или дашься добровольно? — в этот раз усмешка звучит почти по-доброму, и Элайдже даже не хочется огрызаться. Хотя, это скорее потому, что он сейчас был слишком расслаблен и вымотан после сильного оргазма. — Пошел к черту. Я об этом даже не думал, — фыркает Камски, кое-как поднимается, тоже натягивает штаны, застегивает ремень. Волосы лезут в глаза, одной рукой и без зеркала поправлять их выходит хуево, особенно в его состоянии. Александр загадочно улыбается. — Увидимся, — отодвигает защелку, открывает дверь, и уходит. Камски еще некоторое время стоит так, а потом выходит к раковинам, моет руки, умывается сам, приглаживает непослушные, отросшие за последнее время, волосы, и смотрит на себя в зеркало. Он всегда считал себя симпатичным, харизматичным, как говорится, знал себе цену, даже тогда, когда остальные пытались его унизить, но сейчас то ли ему было действительно не очень хорошо и пора возвращаться домой, либо его действительно настолько корежило изнутри, потому что глядя в зеркало он испытывал к себе глубокое омерзение. Осознание накатывает особенно медленно, когда ты не трезв, и сейчас он признавал лишь малую долю содеянного, но уже понимал, что что-то пошло не так. Капитально. — А, вот ты где! — знакомый голос выбивает из колеи внутренних рассуждений, Камски перестает разглядывать свое лицо в зеркале и поворачивается на звук, с потерянным выражением лица. Дакота тоже был пьян, но все равно слегка опешил, — Я уже с ног сбился тебя искать. Выглядишь хуево. Проблевался? — Нет, — Камски хмурится, утыкается взглядом в раковину, а потом на свои руки. Руки как руки, аккуратно подстриженные ногти, нормальные по длине пальцы, на тыльной стороне ладони виднелись венки. Этими нормальными пальцами он только что растягивал себя для незнакомого парня. Этой обычной рукой он дрочил свой охуительно твердый член, когда этот же незнакомый парень ебал его в кабинке туалета. Почему он сначала делает, а потом думает? — Что-то случилось? — Нордик подходит ближе, но не рискует трогать друга, потому что в таком состоянии от Элайджи можно было ожидать чего угодно. — Да. — Поделишься? — Нет. Они молчат некоторое время, а потом Камски вздыхает, чувствуя секундную трезвость, и смотрит на Дакоту уже куда более спокойно. — Сегодня я ночую у тебя, идет? — Уф, ладно, — Нордик жмет плечами, но по нему видно, что он слегка огорчился. Наверное, сегодня хотел кого-то к себе привести. — Я не буду мешать. Мне просто нужно место, где я смогу переночевать. Не хочу заявляться так домой. — Окей-окей. Идем к бару? — Да. Мне охуительно нужно еще выпивки. Они выходят из уборной и возвращаются на ставшие привычными за последний месяц места, Дакота просто о чем-то болтал, а Камски тем временем безбожно просирал бабло на выпивку, потому что чувствовал, что если не набухается вдрызг, не сможет хотя бы частично забыть произошедшее. До своей квартиры Нордик его почти тащит, а на утро Камски, стоя на коленях у унитаза, выблевывая из себя все, что еще оставалось в желудке, уже не мог вспомнить и половины вчерашней ночи. Впрочем, новые следы на его теле были знаком того, что это к лучшему.