Трудный путь

Пробежка была утомительной. Начать с того, что Элайдже пришлось проснуться рано утром, и закончить тем, что бежали они долго, упорно, и преодолели приличное расстояние. Камски устало плюхается на скамейку рядом с подъездом и принимается копошиться в рюкзаке, ради того чтобы выудить бутылку воды, потому что жажда доканывала ужасно. — Слабак, — Довольно фыркает Рид, вытирая лицо предусмотрительно прихваченным братом полотенцем. Да уж, тушка Гэвина хоть и выглядела тяжелой, но передвигалась довольно шустро, когда надо, да и выносливости у него откуда-то оказалось даже больше, так что какого-то черта все то время, которое они бегали, Камски постоянно устало пыхтел сзади, пока Рид уверенно и целеустремленно бежал до цели — последняя скамейка парка, а затем, черт возьми, обратно, и все это без передышки. Когда все только начиналось Элайджа надеялся быть крутым старшим братом который все делает замечательно и является золотым стандартом того, каким нужно быть, но, увы, у всех свои слабости, и его личной проблемой была очень хуевая выносливость, тренировать которую он пытался, но довольно вяло. Ну, в этот месяц — пробежками, в прошлые — страйкболом, до этого — тхэквондо. И пусть кто скажет, что он не старается, просто не очень тщателен в выполнении, потому что нацеливается на другие задачи. Например сейчас, пока находится на не особо легальной должности, рассматривает и изучает биржу труда, параллельно углубляя знания в области юриспруденции и правоведения, потому что химия и жизнь связаны неразрывно, а бизнес и право — тоже, права надо знать. И законы, и прочую полезную и нудную гуманитарную хрень, до которой у него раньше не доходили руки. — Слышь, биомасса, я хотя бы стройный, — фыркает Камски, отхлебывает из бутылки и передает ее Гэвину. Тот озвученным фактом выглядит явно задетым, но бутылку принимает, тоже отпивает немного, а потом тяжко выдыхает. — Мы забыли сделать затяжку, — подмечает Элайджа, а потом поднимается с места, — Ну-ка, давай, потренируем гибкость напоследок. — Не мы, а ты, я собирался, между прочим, — бурчит Рид, откладывает и воду, и полотенчико, и вместе с братом выполняет несколько нехитрых движений завершающих сегодняшнюю пробежку. Ага, а перед ней они еще и зарядку сделали. Настоящее бодрое утро людей ведущих здоровый образ жизни, ничего не скажешь. Ладно, Камски в отличие от брата был хотя бы чуть более пластичным, самооценку это не особо тешило, но наблюдать за тем, как Гэвин не может дотянуться ладонями до асфальта согнувшись, было довольно забавно. Дома их встретила сонная мать и почти готовый завтрак чемпиона, состоявший из яичницы и апельсинового сока. Сок для Гэвина, он почему-то обожал эту кислую дрянь, а вот Элайджу ждал стакан крепкого кофе. Завтракали все вместе, а затем так же дружно разбежались кто куда, Гэвин — в школу, Эдна — на работу, а Камски — к Дакоте, который, конечно, ворчал и был недоволен ранним пробуждением, но гостя принял, и даже не особо возражал когда Камски занял его комп. Разве что вот когда все вкладки порнхаба с любимыми видео начали сворачиваться он начал издавать звуки негодования, но быстро притих, когда его завернули в плед. С таким аргументом и не поспоришь. День у Эли выдался довольно скучный и не особо насыщенный, до шести просидел у Дакоты, а потом тот его радостно турнул по причине того, что сам сваливал из дома. Делать нечего, Камски поехал к себе, думая, что, в принципе, за укороченный рабочий день сойдет. Дома, что не удивительно, обнаружился Рид, конечно не за уроками. Подойдя к брату Элайджа задумчиво глядит на приставку, Гэвин игнорирует его крайне старательно, за что приставки, собственно, лишается. Глянув на экран Камски задумчиво прикидывает, какая же это игра. Интересно, кстати, модель другая, неужели Рид наконец вытряс из мамы деньги на новую? — Верни, — рычит парень довольно злобно, и что-то в его тоне отличается от привычной недо-агрессии, впрочем, не один Гэвин может игнорировать что-либо. — Не верну. Скажи, вот вам ведь задают всякую хрень на дом, а? Знаешь что нужно делать, чтобы тебя в школе не шпыняли? Домашку. Тогда, глядишь, маме перестанут выносить мозги насчет твоей успеваемости, а она перестанет выносить мозги тебе. Может, даже начнет выдавать карманные. Что думаешь, м? Рид мрачно хмурится, явно думая, что ответить, Камски кажется, что сейчас брат опять выдаст что-нибудь невразумительное, как это и бывало раньше, но Гэвин явно не для этого мозгами шевелил. — Думаю, что тебе самое время пойти нахрен, понятно? Ты мне никто, чтобы указывать что мне делать и чем заниматься. Заебало. Займись своей жизнью, — рычит Рид, и Камски задумчиво щурится, выключая приставку, глядя на чужую злобную моську. Правильная формулировка больно хлестанула по паре триггеров внутри, и сейчас его настроение из нейтрально-положительного переходило в дерьмовое, потихонечку ускоряясь с каждой секундой. — С этого момента поподробнее, молодой человек. Я твой брат, и, кстати, не помню, чтобы тебе исполнилось хотя бы шестнадцать, чтобы ты свободно матерился в этом доме, — с намеком на раздражение произносит Камски. Гэвин в ответ как-то очень яростно выдыхает, даже подбирается, словно вот он — его звездный час, а затем… — Ты мне не брат. Думаешь, я не знаю? Ты матери даже не сын, так, племянник, а для меня — тем более никто, и звать никак, так что отвали по хорошему, мне и без тебя в жизни дерьма хватает, — звучит довольно уверенно, Рид даже как-то приободряется, заметив резкую смену эмоций на чужом лице, но холодный тон осаждает, давая понять, что он сморозил хуйню. — Что ты сказал? Повтори. — Глухой? Ты мне никто, повторюсь, никто, — уже не так браво выдает Рид, чувствуя некоторую растерянность, — Услышал? Или мне сказать это еще тысячу раз? Я не такой тупой как ты думаешь. Мне хватает ума понять, почему в твоем паспорте стоит другая фамилия, и знаешь, нихера мы не похожи. Камски молча сверлит брата взглядом, думая о том, что если бы его руки были достаточно натренированны, приставка в ладони уже давно бы с хрустом сломалась. Гэвин же чувствует болевую, понимает, что может продавить, и не собирается останавливаться — вот он, шанс отыграться за всю его былую беспомощность перед старшим. Ну, а что? У него и так настроение дерьмовое, Элайджа сам виноват, что доебался. — Ты в нашей семье — белая ворона. Думал, вытащишь своей охуенной тягой к знаниям? Никакие твои достижения не изменят того, что ты не родной. В последнее время все чаще возвращаешься домой пьяный, и знаешь, что я от матери слышу? Что это дурная кровь твоего дерьмового отца. Говорят, Грегори плохой, потому что кинул нас с мамой, твои сраные родители вообще сторчались! — Рид чувствует, что перегибает палку очень сильно, но остановить словесный поток довольно сложно, мешает наконец-то появившееся чувство превосходства, ощущение того, что это не он тут главный выродок, и это определенно приподнимало его плавающую где-то под плинтусом самооценку немного выше. Приставка падает на пол, Элайджа выглядит так, словно готов убить, но Гэвин не спешит съеживаться, хотя прекрасно знает, что если его сейчас уебут — мало не покажется. — Что, ударишь меня, как обычно? Тебе нечего сказать, поэтому решаешь вопрос грубой силой? Ну давай, блять, давай, ударь меня, и что это изменит, а? — Он, наверное, мог бы продолжить, но, с трудом заставив себя разжать кулак, Камски вместо удара отвешивает сильную пощечину, после которой в комнате повисает тишина. Камски многое может сейчас сказать, но у него нет на это желания, а все, на что хватает сил, это развернуться и выйти из комнаты, чтобы не поддаться ярости и не избить Гэвина. Надо держать себя под контролем… Закрывшись в ванной он нервно набирает номер Эдны, имея огромное, сука, желание, выяснить, какого черта. — Привет. Что-то случилось? — КАКОГО ДОЛБАНОГО ЧЕРТА ГЭВИН ВООБЩЕ ЧТО-ТО ЗНАЕТ О МОИХ РОДИТЕЛЯХ? МЫ ДОГОВАРИВАЛИСЬ НЕ ПОДНИМАТЬ ЭТУ ТЕМУ. Я ЖЕ ПРОСИЛ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ! — Камски даже не осознает, что орет в трубку, до тех пор, пока в голосе по ту сторону трубки не слышится волнение. — Я и не рассказывала. В смысле, он спросил, сводный ли ты, я сказала, что ты сын моей сестры, вот и все. Может он спрашивал у бабушки что-то еще. Вы поссорились? Камски сглатывает, пытаясь убрать нарастающий в горле ком, а потом вытирает глаза рукавом, не имея и малейшего понятия, что ответить. Гнев перерос в страх и неожиданное отчаяние, может, Гэвин прав? Собирательных черт было много, он провел со своими родителями целых десять лет, и за это время набрался всего, чего только мог, включая странное отношение к родным. К примеру, если маленького Рида он еще мог как-то любить в рамках навязанных обществом, то сейчас ему становилось все труднее контролировать свою агрессию, попытки подавить его, перевоспитать. Вне семьи он был крайне дипломатичен и довольно пластичен, но когда дело касалось каких-то вопросов связанных с братом в нем что-то переключалось. Мамы это почему-то не касалось, наверное, потому что он с самого детства ощущал себя чужим в этом доме, и просто старался быть хорошим сыном, чтобы его не выгнали на улицу. Сейчас, конечно, он знал куда пойти, и даже мог заработать на жилье самостоятельно, получил высшее и все такое, но этот страх никуда не делся. Ощущение того, что его нельзя любить по умолчанию, и что любые положительные эмоции в свою сторону надо заслужить. Омерзительное ощущение, что сказать. — Нет. Все хорошо. Сегодня ночую у друга, пока, — Камски сбрасывает трубку раньше, чем Эдна успевает что-то ответить, выключает мобильник, умывается холодной водой, прогоняя истерику, а потом выходит в коридор, одевается, и покидает квартиру. В кармане зарплата за вчерашний день, а больше, по сути, и ничего. В соседнем, разве-что, пачка сигарет и зажигалка, очень полезные в данный момент. Идти до клуба далеко, Элайджа успевает выкурить четверть пачки, мог бы и больше, но начинается дождь, и прикуривать становится проблемно. Какое небывалое везение, Сашу даже не приходится искать, он стоит под козырьком и с кем-то треплется, тоже, видимо, вышел покурить. Правда, заметив Камски чужое выражение лица с беззаботного меняется на взволнованное. — Эй, все в порядке? — в полумраке видно не особо хорошо, но, судя по всему, куртка Элайджи промокла почти насквозь. Распутин затаскивает напарника под козырек, думая, что делать с мокрой одеждой, сам был только в кофте, так что заменить одну куртку другой не смог бы и при желании. — Как видишь, — хмуро отвечает Камски, а потом тихо вздыхает, достает из кармана пачку сигарет и перебирает содержимое, с грустью думая, что они тоже промокли, — стрельни сигу, будь другом. Саша молча достает из кармана свою пачку, — Они сильно крепче, — вручает сигарету, а потом жестом просит все еще находящегося здесь собеседника свалить в туман. Тот понимающе кивает, выбрасывает окурок и возвращается в клуб, Элайджа прикуривает и затягивается, чуть было не закашлявшись. Сильно крепче, да, Распутин не преувеличивал. Погодите, а когда он вообще успел углядеть крепость его сигарет? Спрашивать, впрочем, не хочется. Так и стоят, пока Камски не докурил. — Что-то случилось? — Ага. — Расскажешь? — Да так, знаешь, ничего серьезного. Девушка бросила, — Камски улыбается краем губ, Отведя взгляд, Саша же тяжело вздыхает, потому что знает, что никакой девушки у Элайджи не было. — Я могу помочь? — Выбей из меня все дерьмо, Саша, — тихо выдыхает Камски, все так же сверля взглядом мокрый, черный асфальт, — Как тогда, когда мы встретились. Этого будет вполне достаточно. Распутин задумчиво смотрит на Элайджу, сжимает кулак, словно прикидывая, куда бить, и Камски уже готов сжаться, но вместо удара его берут под руку и тащат в клуб. — Блин, всего-лишь сделать то, что ты уже делал столько раз, неужели так сложно? — возмущенно тянет Элайджа, пытаясь вырваться, не имея никакого желания сейчас оказаться внутри «Розы», музыка и люди вокруг бесили только больше. — Мы напарники и друзья, я не могу просто взять и избить тебя, ясно? Но я знаю, что может тебе помочь. — Бля, только не водка ебучая, только хуже будет, — они обходят танцпол, Саша вскользь интересуется у бармена випками и проходит дальше, пихает Камски в одну из комнат, садится рядом, а затем задумчиво копошится в небольшой наплечной сумке. — Никакой водки. Если тебе действительно так хуево…- Распутин задумчиво выуживает из сумки косяк, и кладет на стол, а потом рядом с ним ложится пакетик с загадочным порошком. — Кокаин, анаша? — Камски с интересом смотрит на пакетик, Саша отрицательно качает головой. — Не кокаин. Короче… Поехали ко мне? Тут не самое лучшее место. Да и я уже задолбался сидеть здесь безвылазно каждый гребаный вечер, когда нет работы. Лица не меняются, одинаково скучно просто каждый гребаный день. — А что у тебя дома? — Элайджа придвигается, словно внимательное рассмотрение порошка поможет ему в идентификации. Распутин убирает пакетик и самокрутку обратно в сумку, кажется, что-то для себя решив. — Просто тихо и спокойно. Нет людей, есть колонки, удобный диван, пара настолок, если не ошибаюсь. Тебе ведь тоже нахер не всралось сидеть здесь, м? — Тут ты охренительно прав, друг мой. Ну, тогда поперли обратно. Ты сегодня пешком? — На Шелби. Тут, впрочем, недалеко, но дождь, чтоб его. А то, может, я был бы даже не против прогуляться, — Распутин встает, думая, на кой-хрен они, раз так, вообще сюда зашли, но успокаивается, думая, что не присядь они здесь могли бы прийти к другому решению, или вообще ни к чему не прийти. — Вот и отлично, — Камски поднимается следом, думая, что проведенный с Сашей вечер это не так уж и плохо. Напроситься к кому-нибудь на ночь если выгонят он в любом случае всегда успеет, если что, так что и это не беда. На пути обратно Элайджа успешно стягивает куртку, вместе они под дождем пробегают до машины и, впервые, юноша устраивается на заднем сиденье, точнее, сразу на всех, попросту растягиваясь в лежачем положении. — Эй, тюленья туша, ты там не усни, тащить тебя до квартиры под дождем я не хочу, — фыркает Саша, заводя машину. Камски корчит грустную моську и отворачивается к спинке лицом. — Покатай подольше. Мне нравится урчание мотора. — Может мне тебя еще и в задницу поцеловать? — буркнул Распутин недовольно, впрочем, сворачивая в противоположном направлении от дома. В конце концов это первый раз, когда Камски выглядит настолько понурым, можно и потерпеть пару прихотей. В голове Элайджи крутится невысказанное «было бы неплохо», но он уже примерно понял, когда в компании Саши надо прикусывать язык чтобы не схлопотать пиздюлей, и разумно промолчал. Ехали они минут двадцать, за это время Камски успел немного успокоиться, подумать о вечном, сменить направление мыслей, и в целом даже уже был готов к нормальной беседе, впрочем, ничего серьезнее стандартного разговора о погоде и фигне у них по пути в квартиру не случилось. Камски, конечно, не запомнил, где они находились, но на всякий случай сделал себе пометку что покидая этот дом просто обязан проверить улицу и номер строения. Квартиру и этаж сам как-нибудь припомнит. Двухкомнатная, просторная, свет после щелчка выключателя зажегся довольно приглушенный, видимо, система ламп тут была несколько хитрее, чем обычно. Стянув кеды Распутин жестом пригласил Элайджу в гостиную, когда как сам удалился в комнату за магнитолой. Вернулся, поставил рядом с небольшим стеклянным столиком, расположившимся перед уютным диваном, включил играть по тихой, и сел рядом с Камски, снова доставая сегодняшний запас «вкусняшек». — Так что в мешочке? Это тебе, да? — Элайджа глядит на косяк с некоторой грустью, думая, что марихуана не сильно лучше водки. Распутин снова задумывается, но в этот раз ненадолго. — Нет, это тебе. Героин. Лучше снюхать, точки от уколов выходят уродские, а у тебя семья, все дела, — Саша передает мешочек дальше, затем выуживает карту и протягивает Элайдже — обыкновенная визитка, видимо, именно для этих целей. Камски принимает, задумчиво высыпает содержимое пакетика на стекло и осторожно формирует из ценных крупиц тонкую дорожку. Он раньше не имел дела с порошками употребляемыми через нос, поэтому чувствовал себя довольно странно, но, в целом, имел примерное представление о том, что надо делать. — Его тут довольно мало. В смысле очень, это нормально? — Тебе этого хватит с головой, поверь. Чуть больше, чем должна быть первая доза, — Распутин достает зажигалку и поджигает косяк, прикуривает, выпускает маленькое облачко дыма, наблюдая за замершим Элайджей, — Да не ссы ты. Просто занюхиваешь и все. Потом сидишь и ждешь приход, а дальше тупо кайфуешь. А, ну, может потянуть блевать, но, если что, туалет рядом. — Охуенно, — нервно усмехнулся Камски, а потом склонился и занюхнул дорожку, тут же выпрямляясь обратно, вытирая нос, морщась, — Блять, пиздец. — Ну, а теперь сиди на жопе ровно, и не мешай мне пыхать, — фыркает Саша, снова затягиваясь, утыкаясь затылком в мягкую подушку дивана и прикрывая глаза, желая расслабиться. Элайджа замирает, прислушиваясь к себе, а потом растекается по дивану, задумчиво глядя в потолок. Ну, жизнь как жизнь, так и сидят минут семь, а потом он понимает, что началось. Сначала было немного хуевато, слава сущему это преодолеть было легко, а вот потом… — Блять, как же охуенно, — его словно чем-то придавило, и тон вышел странным, но Камски было насрать, потому что ощущение накатившей эйфории было таким замечательным, что мысли крутились только вокруг него. Словно каждая клетка его тела научилась получать наслаждение, и сейчас он просто получал охеренный оргазм всем своим естеством. Ощущение, конечно, быстро проходит, за ним наступает нега полного расслабления. Хочется что-нибудь сказать, но, кажется, если он сейчас откроет рот, то не сможет нормально связать и пары слов. Хотя… — Блин, чудо, а не дурь, — выдавливает из себя Элайджа, вжимая голову в плечи, довольно жмурясь, а потом широко зевает, поводит плечами и поворачивает голову к Распутину. Тот траву уже, видимо, давно скурил, сейчас довольно улыбался, прикрыв глаза. — Да. Герыч первоклассный. — Я слышал, подсаживаются с первого раза. — На такой — точно. Но ты не подсядешь. — Это еще почему? — Денег не хватит на вторую дозу, — усмехается Распутин, а потом открывает глаза и лениво смотрит на Камски. Тот старательно выводит на лице что-то типа хуевого удивления, а потом задумывается. — Это была твоя доза? — Ага. Но мне пора завязывать, поэтому теперь она твоя. — Я так понимаю, за нее я должен больше, чем дохуя. Но у меня с собой не особо много денег. — Ну, что я могу сказать, если тебе так хочется справедливости - можешь отсосать. — Отличная идея, — Камски задумчиво мнет рукав кофты пальцами, а потом опускает взгляд, думая, как бы ему поудобнее устроиться. Просто склониться? Соскользнуть на пол и сесть между ног? Второе казалось более удобоваримым, поэтому он кое-как слезает с дивана, устраивается поудобнее, спасибо Саше, развел ноги сам, приваливается к чужому колену и принимается задумчиво расстегивать ремень чужих джинс. Распутин медленно стягивает кофту, которая мешала нормально возиться с ремнем, на нем остается только какая-то забавная цветастая футболка. Музыка приятно заполняет эфир, мысли вяло перетекают на заднем плане, и Камски чувствует себя так естественно и отстраненно, словно так и должно быть, словно так происходит каждый день. Нет, ну, а чего такого, собственно? Он ведь не против. — Презика нет рядом, но ты не бойся, я не заразный, — на всякий случай уточняет Распутин, когда Элайджа придвигается поближе, расстегивая ширинку, утыкаясь лицом в чужой пах, немного потеревшись, прикрыв глаза. — Кто бы сомневался, что букеты про которые ты шутишь не существуют. Это даже мило, — Камски улыбается, а потом чуть приподнимает голову, задрав футболку, проводит языком по животу, рукой мягко сжимая чужой член через ткань, а потом приспускает трусы и начинает ласково поглаживать, не из большой нежности, а потому, что реакция тела немного не успевала за процессами в голове, которые, в свою очередь, текли медленнее, чем надо. — Сам ты милый. Это чтобы всякие хитрозадые дурачки не пили мою алкашку, — ворчит Саша, прикрыв глаза, одну руку устроив на чужом плече, рассеянно проводя по нему пальцами, а второй вцепился в футболку, придерживая ее задранной чуть ниже диафрагмы, словно пытаясь сосредоточиться на ощущениях. — Да, я милый. Милый, белый, и пушистый. И хитрозадый. Но не дурачок…- уркнул Камски, а затем, склонив голову, мягко целует головку чужого члена. Еще несколько мягкий, но это временно. За поцелуем следует размашистое движение языка, Элайджа не так часто снисходил до того, чтобы отсасывать, но память свежа, и отсутствие практики в должном количестве компенсировались всякими интересными приемами, которые испытывали непосредственно на нем. Например забраться кончиком языка под крайнюю плоть и обвести головку по кругу, а потом с нажимом провести над уретрой и ткнуться в самый кончик, пару раз провернув, плотно сжав губы где-то ниже уздечки. Или с нажимом провести языком от основания до самого кончика, а потом отстраниться на сантиметра полтора и выдохнуть, дразня ощущением теплого и влажного воздуха. Отвлекаться на то, чтобы посмотреть вверх, реакции не хватало, но, судя по довольному мычанию и твердому члену Распутина все более чем устраивало. Пустив член за щеку, чуть покачивая головой, создавая приятное трение, Элайджа думал о том, сможет ли он взять глубже. Чужое достоинство было немаленьким, и задачей это представлялось непростой, но попробовать можно, для него это, в конце-концов, не первый подобный раз. Главное чтобы случайно не стошнило, вот и все. Чуть отстранившись Камски постарался расслабить горло, сосредоточившись на этом, а потом медленно и аккуратно заглотил чужой член. До основания не вышло, конечно, но было близко, и он искренне этим гордился, потому что не мог припомнить, чтобы у него когда-нибудь выходило настолько успешно. Ощущение чужих пальцев, ерошащих волосы на загривке, заставило немного поежиться, Саша мягко, но недвусмысленно надавливал, давая понять, чего хочет. Прикрыв глаза Элайджа сосредоточился на том, чтобы сильно не напрягаться, и начал совершать возвратно-поступательные движения, увеличивая амплитуду, стараясь контролировать дыхание, потому что когда член проникал в горло дышать, конечно же, было практически невозможно. Отдельное спасибо Распутину за то, что он не давил, не толкался, и не навязывал свой темп, что делало этот процесс приятным, в целом, для обоих. Не то чтобы Камски доставляло сильное удовольствие сосание чужого члена, но… Почему-то нравилось. Ему самому было сложно это объяснить. Впрочем, в объяснениях он сейчас нуждался меньше всего. Через некоторое время довольно усердного минета у Элайджи немного устает челюсть, и он переходит обратно к облизыванию, сжав губами ствол ласкает языком, неосознанно вцепившись свободной рукой в чужое бедро, приоткрывает рот, проводит языком до уздечки, позволяя головке лечь на него, чуть склонив голову, ощущая привкус прекума, а потом поднимает взгляд на Сашу, и абсолютно теряет бережно выстроенный в голове план действий, засматриваясь. Распутин выглядел чертовски эротично. Чуть вздернутые брови, полуприкрытые глаза, закушенная губа, еле различимый при таком освещении румянец, подрагивающие в его волосых пальцы, взгляд, полный немой просьбы продолжить, все это как-то до безобразия умиляло и возбуждало. — Ты можешь взять глубже? — тихо спрашивает Саша без какой-либо претензии в тоне, скорее как-то даже жалобно, и Камски с трудом удерживает себя от желания резко насадиться до возможного предела, но только потому, что понимает — так можно и себе навредить. — Могу. Ты скоро? Если хочешь, можешь кончить прямо в горло. Я не против, — Камски целует чужой член, а потом снова принимает внутрь, в этот раз стараясь вобрать как можно больше. Конечно, он немного устал, но удовлетворить напарника сейчас казалось той целью, ради которой можно пренебречь отдыхом. Старание поощряется тихим, сдавленным стоном, от которого внутри прокатывается тягучая волна возбуждения. Ну, что уж там, у Элайджи давно и прочно стоял, но концентрироваться на этом у него не было времени. — Блин, знаешь, я бы с радостью, только не уверен, что смогу, — цедит Саша через некоторое время, Элайджа вопросительно поднимает брови, кинув взгляд на чужое лицо, не отрываясь от процесса, — Травка, все дела. Типа, возбудиться легко, а кончить почти нереально. Если устал, можешь прекратить, спасибо в любом случае, это охренительно приятно. Камски отстраняется, утерев рот, а потом утыкается в чужой живот, прикрыв глаза, рукой продолжая ласкать чужой стояк, иногда проводя пальцами по мошонке или мягкой области между ней и сфинктером, от чего Распутин слабо вздрагивал каждый раз. В голове витали мысли о том, как можно быть таким альтруистом, когда ты накурен и возбужден. — Все окей. У меня устал рот, но мы можем потрахаться. Я… Хочу, наверное. Ты ведь не имеешь ничего против? — Уф. Только переместимся на кровать, ладно? Нужна ведь резинка, смазка, все дела… — Первого хватит с головой, — Камски спускает руку вниз, сжимая свою эрекцию через джинсы, а потом прикусывает кожу чуть выше тазобедренной косточки, чувствуя в голове блаженную пустоту и призрачный интерес. Распутин мягко отстраняет его, чтобы иметь возможность встать с дивана, поправляет на себе джинсы, любезно подает руку, помогая встать тоже, а потом, не отпуская чужой ладони, ведет в свою, видимо, комнату. Элайджа особо не оглядывался, больше всего сейчас его интересовал Саша. Кровать оказывается двухместной, довольно широкой и удобной на вид, Камски неосознанно облизывает губы, предвкушая. Отпустив его руку Распутин начал раздеваться. Ничего красивого в этом не было, по крайне мере для стороннего наблюдателя, Александр просто сдирал с себя одежду, довольно торопливо, однако, оставшись в одном белье, замер, ощущая, как его обнимают сзади. Прижавшись, обвив руками чужой торс, поддавшись желанию, Камски ласково укусил напарника за шею, тут же зализывая, делая это настолько нежно, что Распутин даже не находит в себе желания отстраниться, чуть склоняет голову, словно подставившись, а потом тянется рукой назад, зарываясь пальцами в чужие волосы, мягко притягивая к себе. Проведя языком почти до скулы, Элайджа открывает глаза, рассматривая чужое лицо. Ого, у Саши такие длинные ресницы. Тонкие губы хотелось поцеловать, но Камски сдержался, отстранился, мягко пихнул Распутина к кровати и принялся стягивать джинсы вместе с бельем. Из-за телефона, отягощавшего карман, штаны плюхнулись на пол со стуком. Однако, пол покрывал пушистый ковер, который Камски заметил только сейчас. Светлый, мягкий ковер, на котором хотелось растянуться. Стянув носки Элайджа замер задумчиво, ощущая ногами мягкий ворс. Классно. Утром он определенно уделит этому больше времени. Пока он лишал себя одежды Саша уже, видимо, раздобыл средства контрацепции, и одно из них уже старательно натягивал на свое достоинство. Своевременно. Забравшись рядом на кровать Камски прижимается к напарнику, приобнимая, снова кусает куда-то под ухом, через пелену опьянения возбуждение чувствовалось настолько неважным фактором, что периодически он мог забыть о том, что у него стоит, поэтому и особой настырностью не отличался. Впрочем… — Хочешь растянуть меня? — шепчет Элайджа, закидывает ногу на Сашу, словно желая стать еще ближе, хотя и так прижимался к нему. Чужая ладонь опускается на ягодицу, немного неуверенно сжимает, а потом пальцы проскальзывают по промежности, надавливая. — Хочу. Но у меня нет смазки… — Это не проблема, — Камски тянется ко второй руке, берет за запястье и тянет на себя, затем, чтобы облизать чужие пальцы. Распутин вздрогнул, завороженно наблюдая за этим, потом понятливо кивает, когда Элайджа отстраняется, и опускает вторую руку вниз. Смазывает сфинктер массирующими движениями, а потом проникает двумя пальцами внутрь, ерзая внутри, пытаясь найти простату, но давил не в ту сторону, впрочем, ему это простительно — мысли были совсем о другом. Прижавшись к напарнику Камски прикрывает глаза, уткнувшись куда-то в ключицы, задирает ногу для большего удобства, думая о том, что это неожиданно приятно. Нет, не сам факт растяжки, больше понимание, что он делает это с Сашей. Приятно. — У тебя такие длинные пальцы… Разверни немного, да, а теперь надави чуть выше и… Ох…- Элайджа прогнулся немного, рвано выдохнув, а потом заерзал, пытаясь повторить приятное ощущение. Конечно, ему было довольно хорошо и от трения внутри, но когда пальцы проходились по простате это было не в пример лучше. — Ты горячий. Я бы хотел… Можно? — Уф, господи, ты еще спрашиваешь, — Камски кое-как отстраняется, но только затем, чтобы встать в коленно-локтевую, всем видом показывая свою готовность. Распутин пристраивается сзади, обе ладони ложатся на ягодицы, разводят их, большой палец проходится по разгоряченному сфинктеру, Элайджа нетерпеливо виляет задницей, чуть прогнувшись, чувствуя лишь желание, растворяясь в нем с огромной охотой. Член приятно проезжается по промежности, а затем Саша наконец вставляет его, проникновение выходит довольно осторожным, настолько, что Камски практически не чувствует дискомфорта, даже подается навстречу, желая ощутить чужую плоть глубже. Распутин наваливается сверху, обнимает, и начинает движения, сбивчиво, негромко постанывая ему куда-то в загривок. Ну, вот и потусили, ага. Впрочем, лучше так, чем уныло тусоваться в «Розе». Гораздо лучше. В коленно-локтевой они остаются недолго, потому что Саше приспичивает забраться ручонками Камски под кофту, а тот не успевает это пресечь, поскольку мыслями был сосредоточен на своей заднице. Однако… — У тебя проколоты соски? — в чужом голосе слышится удивление смешанное с каким-то… восхищением? — Убери руки, — рычит Камски, ощущая легкую панику. Ну вот те на, стоило только забыться, как сразу просрался. А ведь до этого все так хорошо шло… Распутин отстраняется и в пару резких движений переворачивает Элайджу на спину, задирает кофту, рассматривая. Камски пытается отпихнуть его, но, видимо, Сашу чужие руки на своем лице совсем не смущали, как и попытки тыкнуть коленом куда-нибудь в бок или живот. — Твою мать, да отстань. Не трогай. Оно только месяц назад болеть перестало… — Не мороси, я осторожно, — Распутин не с первой попытки перехватывает чужие руки, кое-как фиксирует недовольного Камски, которому стало лень сопротивляться когда он понял, что это бесполезно, а потом склоняется и осторожно проводит языком по соску. Металлическая штанга была, конечно же, теплой, и ощущалась на языке довольно странно, Саша проводит еще раз, задумчиво облизывая, а потом слабо присасывается, снова проникая в Камски, стараясь быть нежным, и у него это отлично получается. Элайджа даже поступается своими принципами насчет происходящего и просто расслабляется, пытаясь понять и принять дополнительные странные ощущения, которые приносил чужой рот. Соски он когда-то проколол, вообще-то, на спор, и планировал снять, но в итоге просто забил на это огромный болт, потому что жизни проколы особо не мешали, если не задевать их разумеется. Вскоре Камски расслабляется окончательно, понимая, что, в целом, ничего смертельно страшного не происходит, и можно просто поддаться и кайфовать. Отличное занятие, между прочим. Через некоторое время, в течение которого Элайджа не ворчал, а лишь тихонько постанывал, Саша отпустил чужие руки, понимая, что сопротивления не последует, а затем сместил свои, одной ладонью занявшись чужой эрекцией, свободной же взяв Элайджу за руку — Камски охотно переплетает пальцы, от дополнительной стимуляции стоны становятся протяжнее и громче, доставляя Распутину почти физическое удовольствие. Отстранившись от груди он утыкается в изгиб шеи, кусая, тихонько рычит, ускоряясь, в голове скользят мысли о том, что в таком положении кончить должно быть гораздо проще. Быстрые толчки и такие же резкие движения руки на собственном члене изводят Элайджу, сравнивать с прошлыми разами даже не приходится — этот гораздо лучше. Мысли о том, почему именно, сейчас голову не затрагивают, но помимо очевидных факторов обстановки неожиданно вытаскивали и... Чувства. — Саш, я сейчас, — выдавливает из себя Камски, прогибаясь на очередной сильный толчок, вздрагивая, стараясь сильнее прижаться к Распутину. Тот немного сбавляет темп, отпускает чужую руку, опираясь на локоть приподнимается, глядя в чужие глаза за одному ему ведомой целью. — Я тоже, наверное, — толкается особо глубоко, чуть прищурившись, тяжело выдохнув, сильнее сжимает чужой член в ладони, толкается еще раз, а потом, накрыв чужой рот ладонью, совершает действие, о котором Камски на трезвую голову будет размышлять как минимум пару часов. По факту — просто целует свои костяшки, но даже нетрезвому Элайдже становится неожиданно понятно, что это было. Еще пара движений, Распутин кончает первым, по инерции продолжает двигаться, почти жалобно простонав, сжав челюсти, Камски изливается следом, хрипло выдохнув, подрагивая от удовольствия. Пару секунд они не двигаются, потом Саша отстраняется, ложится рядом, устало сопя, переводит дыхание, Элайджа просто прикрывает глаза, чувствуя, что к очевидной сонливости добавляется еще и усталость. Так можно и уснуть. Подползши к Распутину Камски устраивается рядом поудобнее, приобняв, положив голову на плечо, чувствуя прямо-таки охерительный, домашний уют, и полное нежелание куда-то двигаться. Саша был таким же разгоряченным, как и он сам, но, судя по тому, как потянулся за пледом — начинал подмерзать. Кое-как укрыв и себя, и, почти — Элайджу, Распутин замирает, глядя в потолок. Камски клонило в дрему, он это знал, но вот ему спать не хотелось. — Поговори со мной. — О чем? — Элайджа лениво потягивается, чтобы заграбастать больше Саши в объятья, не удосужившись даже открыть глаза, а потом тихонько зевает, уткнувшись куда-то рядом с подмышкой лицом, жалея, что Распутин не пухлый, иначе обнимать его было бы куда мягче и приятнее. — О чем угодно. Не знаю, о ежиках. — Ежики рождаются с колючками. — Правда? — Ага. Только они мягкие, потом затвердевают. — Охуеть. А у кенгуру дети могут вынашиваться годами. — Ага. А еще они маленькие, как червячки, и мерзенькие. — Панды милее. — Люблю панд. — Хочу панду. В таком ключе разговор продолжался почти до глубокой ночи. Затем Распутин уснул, незаметно для себя, ну, а следом и Элайджа, потому что отвлекать на разговоры стало некому. Проснулся первым, на удивление, все-таки Камски, в крайне дерьмовом расположении духа. Придя в себя — минут пятнадцать ушли на то, чтобы убедить себя открыть глаза, и на то, чтобы вспомнить, что жизнь — не единый кусок дерьма — Элайджа понимает, что спит почти на Саше. Протирает глаза, а потом смотрит на чужое спящее лицо, выражающее какую-то загадочную эмоцию. Настроение поднять было очень сложно, но, все же, тёплая кровать и общая уютность обстановки смогли вытащить Камски на уровень, в котором он уже не хотел изничтожить все живое или сдохнуть. Кое-как стянув с себя плед, он отодвигается, не имея желания больше дремать, а затем садится, пытаясь вспомнить, что было. Только сев почувствовал ощущение склизкой влаги на заднице. Видимо, презик вчера каким-то образом порвался. Очень тяжко вздохнул, понимая, что ему сейчас надо будет идти в душ и вымывать это из себя. Ну и еще с живота тоже неплохо смыть свое добро, это да. Слезши с кровати Камски подбирает из джинс трусы и идет шататься по квартире в поисках ванной, которая, благо, находится сразу. Минут десять уходит на то, чтобы привести себя в порядок, кофта остается на стиралке, а он, в одних трусах, возвращается в комнату — постоять на мягком ковре и подумать о жизни. Ну, во-первых, пока он отсюда не ушел, его интересовало кое-что. Осторожно забравшись к Саше, он вытягивает чужую руку из-под пледа. Левую — Распутин был правшой, и рассматривает внутреннюю часть сгиба локтя. И правда, следы от иглы. Интересно, насколько давно он сидит на героине? Судя по тому, как легко отказался от дозы... Впрочем, Камски в этом не разбирается, не ему судить. Еще раз глянув на чужое лицо, он покидает кровать и начинает обыскивать комнату с целью найти чужой паспорт — чисто ради интереса. На всякий случай подбирает из джинс телефон, включает, отвечает кому надо в ватсапе, а затем идет ворошить тумбочки. Кстати, прямо на прикроватной нашлась баночка знакомой формы, только с наклейкой о содержимом, а рядом — еще парочка. С интересом перебрав все три, Элайджа с некоторым разочарованием понимает, что все это время Саша ел обезболивающие и кальций, в соседней, третьей, был какой-то прописанный по рецепту, исходя из состава, седативный препарат, но, судя по тому, что баночка еще даже не вскрывалась, успехом он не пользовался. Впрочем, это тоже довольно интересно. В самом нижнем ящике этой же тумбочки обнаружились несколько паспортов первым Камски решил глянуть паспорт РФ. На фотке Саша выглядел сильно моложе лет своих, видимо, еще не менял. Но это ладно, был вопрос куда более животрепещущий, и он касался чужого возраста. В предвкушении глянув на дату рождения, Элайджа несколько охуел от жизни. Потом посмотрел на предполагаемую дату выдачи, которая, собственно, подтверждала, что цифры ниже не врут. Окей, на фотографии Распутину, судя по всему, было четырнадцать. А сейчас ему... Восемнадцать. Стукнуло в конце августа. Шло начало октября, если что. Мысль о том, что у них разница почти в пять лет, неожиданно придавила тяжелым грузом. Затем последовала мысль о том, что в свои восемнадцать сам Камски, по сравнению с Сашей, жрал песок (грыз гранит науки, это и близко не так интересно, как вся та хуйня, которой Распутин занимается), а еще неожиданное прозрение. И вот как он не замечал? Чужой юношеский максимализм периодически проскальзывал у Элайджи буквально перед глазами, но он почему-то списывал это на натуру и характер. Странно, на самом деле. А еще немного унизительно, думать, что его в свое время опустил малолетка. Ах да, а еще эта малолетка дерется лучше, стреляет лучше, и всячески обращается с ним, как с щенком-неумехой. Вдвойне унизительно. Входная дверь клацнула. Оторвавшись от созерцания паспорта, впрочем, из рук его не выпуская, Элайджа выглядывает в коридор, проверяя, кто это там пришел, и, мягко говоря, охуевает, увидев свое непосредственное начальство в лице Анри. Быстро прячется обратно, не особо понимая, заметили его или нет, а потом возвращается к тумбочке и кладет паспорт на место, на всякий случай перед этим сфоткав, чтобы потом показать Дакоте и вместе охереть от жизни, не одному же ему все веселье. — Все посмотрел? — раздается над ним тяжелый голос, в котором читалось раздражение, — а теперь удали фотографию. Не то чтобы у Элайджи волосы на загривке встали дыбом, но страшновато определенно было. Послушно удалив изображение, он откладывает телефон и задвигает ящик тумбочки, поднимаясь, а затем разворачиваясь, делая это довольно неторопливо и очень напряженно. Было неловко стоять перед крайне суровым мужиком, который заведовал явно чем-то большим, чем один клуб, в одних трусах. Ах да, Анри еще по совместительству его босс. Вдвойне неловко. Мужчина выглядел крайне недовольным. — Я догадываюсь, что ты здесь делал, и это — отягчающий фактор. Если дорога жизнь — выметайся к херам собачьим, даю минуту на сборы. Появишься здесь еще раз, окажешься пропавшим без вести, и ты прекрасно понимаешь, о чем я, — цедит Анри. — Уф, эм, все не так плохо, он ведь уже совершеннолетний. Ну, никакого преступления. Сам решает, что и с кем делать. Разве нет? — Камски не знает, откуда в нем столько охренительной смелости, но о сказанном жалеет моментально, потому что выражение чужого лица из просто злого стало разъяренным. — Я разрешал тебе говорить, тля? Сорок секунд, иначе пуля пятидесятого калибра познакомится с твоими мозгами. Время пошло, — рычит мужчина довольно грозно, и Элайджа послушно срывается с места в сторону штанов, торопливо натягивает, затем бежит в ванную, чтобы накинуть на себя кофту, оставленную на стиралке, а после — в коридор. Натянуть кроссовки - дело пары секунд, вышедший в коридор Анри с пистолетом в руке значительно, впрочем, процесс ускорил, так что за дверью Камски был почти в срок, и даже быстрее. Привалившись к стене, он внезапно осознал, что забыл телефон рядом с прикроватной тумбочкой. Новый день не задался с самого его начала.