Трудный путь

— О черт, какая же охуительная шутка, — выдыхает Элайджа с трудом, пытаясь наладить дыхание после продолжительного хохотания, вытирая выступившую слезу, — За что ты так? Я когда-нибудь сдохну от смеха прямо у тебя на руках, и что ты будешь делать, а? — Вызову полицию юмора, чтобы меня арестовали за превышение полномочий саркастичного офицера, потому что скорая тебя уже не спасет, — выдавил из себя Саша, продолжая тихо смеяться, в его исполнении беззвучный смех — читай, дерганья — выглядели и забавно, и пугающе одновременно. — О да, и тебя посадят в смехотворную тюрьму, а потом, когда выпустят, лишат права на черный юмор. — Непоправимая потеря, вся моя жизнь пойдет под откос! — Распутин изобразил трагический жест умирающего лебедя, а потом вновь прыснул смехом. Нет, это не то, что многие могли подумать, они не были под травкой, даже особо не пили, просто настроение у обоих было до безобразия хорошее. «Прямо как раньше», — на секунду подумалось Камски, но он быстро постарался отмести от себя эту мысль. От безудержного хихиканья их отвлек громила Джонсон. — Эй, девчушки-хохотушки, есть квест для вас, — мужчина присел рядом, Элайджа вопросительно, с остаточной улыбкой глянул на мужчину, Саша с загадочным видом хмыкнул. — Че надо, здоровяк? — Подсобить. Я сейчас занят, сами понимаете, охрана - это дело не маленькое, но мне очень надо кое-что забрать в соседнем районе, никак не успеваю. Можете сгонять? У вас работы нет, я слышал, и даже готов за это отвесить кэша, не так много, как вы привыкли, конечно, но я и не дерьмо выбивать вас посылаю. — Мужик, ты страшно попутал, — начал Саша, с напускной серьезностью, — К куре бы какому-нибудь обратился, это они бегать любят, а мы ребята ровные, у нас, может, свои дела. Джонсон замялся, немного растерянный таким заявлением, но понимающий его причину. — Ну, знаешь, курьер и наебать может, а у меня там вещь относительно ценная. К тому же, если так чудесно сложатся обстоятельства, что вас словят копы, вы заднюю не дадите, сбрасывать не будете, разберетесь. Это просто довольно важно для меня, вот и все. Распутин скорчил задумчивое лицо, нарочито задумчивое, посидел так секунд тридцать, нагнетая обстановку, понимая, что Элайджа ждет только его решения, и, в итоге, все же выдыхает заветное «ладно». — Говори адрес, время, разберемся. Джонсон довольно улыбается, присаживается рядом, изымает из кармана джинс телефон, и начинает наглядно демонстрировать, где надо будет забрать нужную вещь. Слово за слово, мужик договорился с человеком, который должен был это передать, обменялись телефонами, время назначено, можно и выдвигаться. Пошли они, собственно, пешком — было не особо далеко, хотелось прогуляться, а на машине всегда успеется. -…Ты только прикинь! И, значит, разворачивается он такой, смотрит на меня, улыбается, думая, что я не выстрелю, но уже в свои шестнадцать хватка у меня была что надо, так что как только он открыл рот, я прожал курок. Бэу! В живот. И все, нет человека. Очень долго кровоточил, подыхать не хотел, орал, сопротивлялся, пришлось его заткнуть. Зассал я тогда конечно, но что с этих тупых грабителей возьмешь, не всем везет на дома с мирными домохозяйками и грудничками, — Саша заливается из горла прихваченной бутылкой пива, Элайджа же удивленно вздымает брови, вспоминая, как в свои шестнадцать он зубрил химию и влюбленно вздыхал на одну красавицу из параллели. Да уж, вот это жизнь человека помотала, ничего не скажешь. — В общем, дело было в Мексике, да. Я там вообще много чему научился, ты знаешь, самый смачный возраст, только успевай запоминать, — Распутин остановился возле мусорки, выкинул пустую бутылку, а затем потянулся, зажмурившись, издавая загадочные звуки. Элайджа невольно улыбнулся. Все было так, как должно быть. Как тогда, когда они начали работать вместе, словно не было всей этой мозгодробящей драмы, проблем, смертей, все вернулось на круги своя, на путь пускай и относительно, но все же мирного сосуществования. Элайджа старался вспоминать об этом как можно реже, пытаясь наслаждаться жизнью, а не жалеть о прошлом. Не одному же Саше делать вид, что ничего не произошло. — Как тебя, блин, вообще туда занесло? — Так было надо, — пожал плечами Распутин после того, как просто до умопомрачения заразительно зевнул, в пару шагов догнал Камски, и вот они уже идут дальше. Было довольно поздно, естественно уже давно стемнело, а еще, на удивление, в последнюю неделю стало гораздо теплее — снега почти не было, и укутываться в шарф хотелось уже не так, словно от этого может зависеть жизнь. Элайджа тихо, тепло вздохнул, думая о том, что когда-нибудь этот загадочный говнюк ему все расскажет. — А как в итоге оказался здесь? — Сказал же, надо было! Я засланный русский шпион, понятно? — фыркает Распутин дружелюбно, а потом отворачивается, разглядывая открывшийся вид на пустынную улицу, которая пересекала их маршрут. Камски тихо усмехнулся, а потом остановился, даже раньше Саши услышав зарождение звонка, который начинался с вибрации. Распутин торопливо достает телефон и поднимает трубку, некоторое время слушает, а затем хмурится. — Ну как так-то? Джонсон, черт тебя дери, а раньше сказать было нельзя? Мы уже полпути прошли! С тебя бутылка виски за то, что потревожил зазря, ясно? — с некоторым разочарованием и даже легким налетом расстройства произносит Александр в трубку, дожидается ответа, а потом сбрасывает звонок и прячет мобилу обратно. — Пиздец, накрылось! Чувак взъерепенился, не выйдет, а нам возвращаться теперь. Классно, правда? — ответил он на немой вопрос в чужом взгляде, а потом, очень недовольно вздохнув, развернулся, шагая обратно к клубу. Камски поспешил следом, думая о том, что прогуляться в любом случае было неплохо. Да и если им свесится утешительный виски, сидеть будет немного веселее. — Какого хрена? Будто нельзя было раньше уточнить… — Вот и я о том же! Что за ужасная безалаберность. Если бы мы еще и зазря мотались, я бы ему, наверное, башку отгрыз, но, знаешь, прогуляться тоже неплохо. Особенно учитывая, что за это мы получим халявную выпивку — так вообще замечательно. Ладно, все не так уж и ужасно, готов признать. — Пожалуй, — Камски оглядывается, а потом смотрит время на телефоне, увы, для торговых центров поздновато — давно закрылись, за едой можно было зайти разве что в какой-нибудь супермаркет. — Ты что-то хочешь? — словно прочитав его мысли, спрашивает Распутин, тоже задумчиво оглядывая улочки. С неба неторопливо порошил снежок, настолько мелкодисперсный, что не успевал накапливаться — таял быстрее. В свете фонарей пустые улицы спального района, орошаемые снегом, выглядели довольно красиво. Элайджа замедляет шаг, чувствуя что-то, какой-то странный внутренний дискомфорт. Живот скрутило от накатившего волнения, есть расхотелось мгновенно, Камски невольно задумался. — Нет, пожалуй, — юноша останавливается, глядя на мокрый асфальт, ощущая себя довольно-таки херово. Саша оборачивается, с вопросом взглянув на напарника. — Все хорошо? Элайджа неохотно кивает. — Задумался немного. Оба продолжают шагать почти синхронно, абсолютно по тому же пути, что шли раньше. Повисшее молчание, впрочем, не было неловким, скорее каким-то теплым, нормальным. Каждый думал о чем-то своем, но это не отменяло некоторой близости. Через некоторое время Саша решил заговорить. — Ты веришь в судьбу? Камски усмехнулся, думая, что в их случае он больше верит в Анри, который и стал причиной их текущих взаимоотношений. — Не особо. Точнее, я не верю в ее мистическое начало, скорее думаю, что это непредсказуемое стечение малейших обстоятельств в каждой точке пространства-времени, которое приводит к определенным последствиям. А ты? Во что ты веришь? Распутин щурится, всматриваясь в небо, как будто оно может помочь ему ответить. — Наверное в судьбу, но без всякой мистики. Вся эта религия… Просто древний сборник законов, который был написан, потому что не существовало официальных законов, которые бы сдерживали людей достаточно эффективно. Поэтому выдумали и кнут и пряник в одном лице божества, чтобы они слушались, и чтобы не было полной анархии. Я считаю это интересной, но устаревшей мерой, и не понимаю людей, которые все еще живут по религиозным заветам. — Вероятно, они просто не имеют в себе достаточно сил, чтобы справляться с тяготами мира. Они не могут верить в себя, и поэтому верят в бога, находя в этом силы, придумывая себе новый смысл жизни. Ты не задумывался об этом? Помимо прочего религия - это не только ментальная поддержка, но и целый аппарат власти, если обращаться к истории. Развитие и происхождение религии довольно интересный вопрос, и, думаю, каждый уважающий себя человек должен хотя бы приоткрыть для себя это знание. Опуская верование, конечно, верить для этого совсем не обязательно. Саша тяжко вздохнул, пряча подмерзшие ладони в карманы, а потом улыбается. — Интересно. Знаешь, я бы, наверное, хотел в этом копаться. В смысле получить базовый набор знаний по философии, культуре, религии. Это ведь саморазвитие, оно мне, конечно, не всралось ни разу, но для себя приятно. Я люблю интересную информацию, — Распутин глядит на Элайджу, они пересекаются взглядами, Камски невольно улыбается в ответ, чувствуя очень приятное тепло. Уютно, даже несмотря на то, что они по относительному холоду шли по какой-то богом забытой улице, слегка припорошенные выпадающим снежком. — Хочешь, могу отдать свои конспекты за пару семестров, в которые у нас была философия и культурология. А то они лежат у меня в шкафу, никому не нужные, рука так и не поднялась сжечь. Саша сначала удивляется, а потом активно кивает, и Элайдже так хочется обнять его, такого радостного, может быть даже счастливого. — Спасибо. Дальше разговор скатился в какую-то позитивную бытовуху. Обсуждали, что будут делать на следующей неделе, какие у Камски планы на жизнь, и общее отношение к домашним питомцам, которое у обоих сходилось к тому, что лучше бы когда-нибудь завести себе щеночка или котенка, чтобы потом жить было чуть-чуть веселее. Все бы ничего, но в определенный момент обсуждения предпочитаемых для домашнего содержания пород собак, Александр как-то сильно насторожился, глядя вперед. Зрение у Камски не очень, а он, по привычке, сегодня не взял с собой очки, да и линзы забыл надеть, поэтому в темноте мало что видел. — Что там? — Под фонарем стоит компашка, человека четыре, может пять. Я, может, зря наговариваю, конечно, но парочку этих ребят я сегодня видел, и знаешь, очень уж они подозрительные. Элайдже очень хотелось возразить, но он даже спорить не стал, как-никак, работа у Распутина нервная, и паранойю ему простить можно, к тому же рабочую чуйку никто не отменял, черт знает, может он прав. До «Розы» оставалось всего ничего, один-два километра. — Может, обойдем их, если ты чувствуешь себя неуютно? — Да, давай, — Александр довольно резко переходит дорогу, благо, машин здесь особо не каталось, в такое-то время. Камски следует за ним, поглядывая в даль. Постепенно в поле зрения начали вырисовываться силуэты людей, в голове мелькнула шальная мысль о чужой дальнозоркости. Вот они проходят мимо, разумеется, по другой стороне, Распутин старается выглядеть непринужденно, но Элайджа чувствует чужое напряжение, и правда хочет верить, что это надуманное. — Обернись, но постарайся сделать это как можно незаметнее. Камски тихо вздыхает, а потом как будто потягивается, мельком глянув на компанию под фонарем, точнее, на один только фонарь, потому что людей под ним уже не было. Взгляд скользит дальше, но, натолкнувшись на повернутую в его сторону голову одного из мужиков, которые шли параллельно им, но по другой стороне, возвращается в исходную — рассматривать асфальт под ногами. — Идут. Не за нами, с нами, скорее. — Это ненадолго, — задумчиво ответил Распутин, с некоторой задержкой, судя по всему размышлял о том, что им сейчас делать. Шли они не особо торопливо, и вскоре компания незнакомцев опередила их, а затем перешла дорогу, останавливаясь. Распутин ощутимо напрягся. — Приобними меня. — Что? — Сделай вид, что ухватил меня за поясницу. Держи руку на револьвере. Не прекращаем разговор. Камски понятливо кивнул, придвинувшись к Саше, кладет ладонь на поясницу, сползая ниже, чуть задрав куртку, рукоять револьвера нащупывается достаточно быстро. — Ты всегда держишь его за ремнем? — Когда сплю — прячу под подушку, — фыркает Распутин. Элайджа тихо вздыхает. — Если ты уверен, что они за нами, может, лучше не стоит идти им на встречу? — Я уже не тот маленький мальчик, которого можно испугать парой верзил и огнестрелом. Их четверо, и они радостно у нас отсосут, ты понял? Мысль о том, что ты можешь проиграть — уже провал, так что настраивайся на победу. А теперь говори, но тихо, я хочу услышать, о чем они там треплются. Расстояние потихоньку сокращалось. — Эм… Ну, слушай, а видел вчера ту красотку у бара? Просто бомба. Такие формы, а какое личико, но недоступная, черт бы ее побрал… Бекка, кажется. — Ага. Поверь, она так себе, уверен, любая проститутка сосет гораздо лучше. Такие девочки ничем кроме красоты и не отличаются. Оба крайне успешно «игнорировали» потенциальных преследователей. В конце-концов, осведомлен — значит вооружен, и у них было преимущество, но ровно до тех пор, пока компашка не знала, что они в курсе. — Эй, парни, прикурить не найдется? — Не курю, — синхронно отвечают оба, но времени удивляться не было. — Слышь, нам того, что справа, да? — послышалось от самого крайнего. Ближайший к нему сначала кивнул, а потом шикнул, мол, заткнись нахрен, но главный, судя по всему, стоявший спереди, никак на это не отреагировал. — Тогда пойдем, прогуляемся. Ты ведь не против? — О, нет, конечно. Только вот боюсь мой друг будет этим недоволен, — Саша сует правую руку в карман куртки, за одному себе известной целью, а затем кидает крайне недвусмысленный взгляд на Элайджу, тот незамедлительно достает револьвер, и, взведя курок, направляет его на говорящего. Остальные напряглись, кто-то взялся за пушку, но шевелиться не спешили. — Дернешься — сдохнешь, — довольно серьезно заявляет Камски, стараясь вложить в голос всю уверенность, и, честно, вышло даже больше, чем в нем ее имелось. — Ну давай, блять, попробуй, — рыкнул мужчина, дергаясь вперед, почти мгновенно Распутин реагирует на это, чуть склонившись, кидаясь вперед, пытаясь совершить захват, Элайджа прожимает курок с задержкой, и незнакомец успевает отстранить дуло резким движением руки, пуля угодила в другого. — Твою мать, он подстрелил Джонни! — взвизгнул один из оставшихся, и правда, парень с края схватился за руку, мыча от боли, выронив пистолет, который в ней держал. Между Александром и главарем начинается вполне серьезная потасовка, когда как Камски воспользовался моментом, попытался добить, судя по всему, Джонни, но револьвер заклинило, и выстрела в голову не состоялось. Не растерявшись, впрочем, Элайджа, перехватив оружие, как следует ебанул раненного рукоятью по башке, угодив в район виска, отправляя прямиком в отключку. «Очень вовремя, черт подери» — подумал он, осознавая, что его сейчас начнет урабатывать в рукопашке ближайший мужик, весьма грозного телосложения, видимо, не одаренный огнестрелом. Камски прилетает по руке, разумеется, выбить оружие — святое, а затем, как водится — в ебало. Элайджа отшатывается куда-то в подворотню, рядом с которой развернулось сие чудное действие, а затем, собравшись, намеревается дать подошедшему здоровяку сдачи, пытаясь боковым зрением проконтролировать, что происходит. Саша дрался уже с двумя, судя по всему, не очень успешно, но что да как, Камски разглядеть не успел — пришлось переключить все внимание на собственные разборки. Судя по пропущенному удару куда-то в живот, от которого Элайджа чуть не отдал содержимое желудка асфальту, мужику его объемы были даны не просто так. Проглотив стон боли, Камски собирается, кое-как уворачивается от нового удара, и делает довольно сильный замах в область грудины, в дальнейшем соскальзывая на плечо, понимая, что сегодня сосать большой и толстый, скорее всего, будут вовсе не его противники. Черт возьми, а силы-то неравные. Процедура отхватывания пиздюлей продолжалась. Она была довольно длительной и болезненной, отвлекаться удавалось очень редко, и все, что мельком увидел Элайджа за широким туловищем массивного соперника, это схваченного Распутина, остальное ему сказали звуки. Не удивительно, довольно скоро его повалили на асфальт, уворачиваться от пинков сил особых не было, получал он много и безбожно, вероятно даже схлопотал трещину в кости, что уж говорить о том, что синяки выглядеть будут просто безобразно, когда проявятся. Сквозь собственное тихое мычание, сопровождавшее каждый второй удар и сосредоточение на защите самых важных мест, Камски слышит нечеловеческий рев, который, судя по всему, издал его напарник, а затем крик боли, видит, как на асфальт неподалеку валится тело одного из парней, но не может разглядеть, что с ним случилось — возможности не было. Снова крик, чужой, здоровяк отвлекается от своей беспомощной жертвы, чтобы обернуться и проверить, как дела у соратников, это время Камски использует для того, чтобы отползти — тянется за пистолетом, пока ошарашенный верзила пересекается взглядом с Распутиным, но вот это уже теряет всякий смысл, потому что Александр накидывается на его противника. Сильная подсечка — оба валятся рядом, кажется, мужчина даже не особо успевает понять, что происходит — Распутин, взяв находившийся в одной руке нож сразу обеими, замахнулся и ударил его в живот, сильно дернув вниз, распарывая куртку вместе с кожей и мышцами. Здоровяк издает звук удивления, пытается отпихнуть, но Александру это не мешает добить его — серия схожих ударов с меньшей амплитудой в ту же область лишают жертву желания двигаться. Замерев на осознании того, что соперник повержен, Распутин пустым взглядом смотрит на свои окровавленные руки, а затем резко оборачивается на звук взводимого курка. — Чертов сумасшедший ублюдок, сдохни! — главарь стреляет, попадая куда-то в бок, а потом опускает пистолет, тяжко выдохнув, словно этот жест дался ему огромным усилием. Элайджа не мог разглядеть, но запястье одной из рук было прокушено до крови над сухожилием, вторая так же была надкусана, но уже не так сильно. Распутин дергается, рычит, недовольно скалится, зажимает рану одной рукой, поднимается. Элайджа закрывает глаза, рассчитывая, что его сочтут мертвым, потому что понимает — у его напарника припадок, и это может обернуться очень херово не только для напавших. Раздается звук второго выстрела, на этот раз пуля застряла в кирпичной кладке стены. Александр разворачивается, с ненавистью глядя на соперника, и, судя по звукам, не то чтобы идет, скорее срывается. Снова шуршание, возня, приглушенный стон боли и рычание, приглушенные шаги. Камски открывает глаза, и зрелище, представшее ему, было сложно назвать приятным. Оно пугало. Распутин буквально вгрызся в горло мужчины, судя по расположению рук, предварительно воткнув нож в чужие кишки. Главарь уже особо не дергался, только очень тяжело дышал, все реже и тише. Видно было не очень хорошо, но, скорее всего, крови было много. На асфальте зашевелился тот парень, что пошел помогать удерживать Александра, вынул нож из ноги, кое-как поднялся, с вполне очевидным намерением, тихо, медленно вышагивая к Распутину. Камски надо было двигаться, но физически это казалось не особо возможным. Голова кружилась, тело болело, он больше ощущал себя наблюдателем, нежели соучастником. — Стой! — звучит тише, чем планировалось, Элайджа подбирается, стараясь встать как можно быстрее, направляет пистолет на мужчину, намереваясь выстрелить, — Саша, мать твою, обернись! Голова немного кружится, руки болят, прицелиться нормально кажется чем-то нереальным, даже несмотря на то, что расстояние было не слишком большое. Александр не слышит. Камски стреляет, несколько раз, стараясь метить в торс, но уже слишком поздно, потому что замах не был остановлен первой пулей, незнакомец втыкает нож в чужую шею почти со всей возможной силой, еще несколько секунд стоит, а потом падает замертво. Распутин отрывается от чужой шеи, весь измазанный кровью, сплевывает отгрызенный шматок кожи, а потом оборачивается, глядя на своего несостоявшегося убийцу. Разворачивается, делает несколько шагов, падает на колени, а затем оглядывает все три тела каким-то усталым взглядом. — Где четвертый? Элайджа подходит, присаживается, с ужасом рассматривая торчащий из шеи нож, думая, что с этим делать. В анатомии он, конечно, был не очень силен, но прекрасно понимал, что куда ни тыкни в области шеи, попадешь либо в трахею, либо в артерию, либо в шейный отдел позвоночника, так что все в любом случае было херово. Камски невольно присмотрелся к ножу, не особо удивившись, потому что как он оказался там, где есть, было вполне очевидно. Сашин. Складной, не очень большой, и зашел всего-то на половину, что не могло не радовать. Надо было вызвать скорую, но сейчас это был такой же смертный приговор, разве что с более затянутым сроком. Элайджа более чем отчетливо понимал, куда они оба могут попасть, и ему этого не хотелось. Распутин устало прикрыл глаза и тихо дышал, замерев. То, что он скоро упадет, буквально чувствовалось, это явно был вопрос времени. Еще тогда, когда нападавший воткнул его, Камски рассчитывал на то, что нож можно будет вынуть, а шею — перевязать, но судя по расположению ножа, вытаскивать его было очень хуевой идеей, потому что кровь, сейчас неторопливо стекающая, могла ебануть с утроенной силой. — Где… Четвертый, — повторяет свой вопрос Саша, поднимая глаза, они пересеклись взглядом, на секунду повисло молчание. — Что? — спрашивает Элайджа, несколько недоумевая. — Четвертый. Его надо убить. Если он жив, он может… Вызвать подмогу. Тогда убьют нас. Найди его. — Твою-то мать, Саша, ради бога, заткнись, — с отчаянием произносит Камски, чувствуя накатывающую истерику, первые волны которой уже давно разбились о его самоконтроль, — О себе бы, блять, позаботился, тебе охуеть как херово! — Элайджа кое-как подхватывает друга под руки и оттаскивает к ближайшей стене, усаживая. Распутин чуть кренится в бок даже в таком положении, но теперь Камски знает, что тот не грохнется лбом об асфальт. — Найди, блять, — тихо произносит Александр вновь, а затем вздыхает, судя по всему, ему не хватало кислорода. Камски кивает, подбирает револьвер, который был ближе, чем пистолет, и выходит из переулка, оглядываясь. Неподалеку был виден силуэт последнего из шайки, явно звонившего по телефону. Элайджа прошел пару метров, а затем вскинул руку, целясь. Его заметили, но слишком поздно, череда из трех выстрелов, два из которых ушли в молоко, если не прервали жизнь этого человека, то точно очень сильно ее подпортили. Убедившись в том, что туша не особо дергается, Камски вернулся в проулок, садясь рядом с Распутиным, чувствуя чудовищную усталость. Александру хватило сил, чтобы достать из кармана телефон, но что бы он ни хотел в нем сделать, дрожащие пальцы не могли попасть даже по буквам пароля. — Помоги… Надо набрать сообщение, — Элайджа забирает смартфон, вбивает пароль, а затем открывает контакты, с вопросом глядя на Распутина. Выглядел тот довольно херово, особенно учитывая, что весь рот и шея были перемазаны кровью. — «Анри». Напиши адрес. И что может быть хвост. Он все поймет. Камски слушается. Улица была знакомая, располагалась она довольно-таки недалеко, им буквально надо было пройти километра полтора до клуба, но Элайджа прекрасно понимал, что они с этим не справятся. — Черт. Мой неубиваемый телефон распидарасила пуля, — улыбается Александр, глядя на правый бок. Куртка была светлая, и кровавое пятно было прекрасно видно. Элайджа чертыхнулся, понимая, что упустил эту немаловажную деталь, после чего начал возиться с чужой курткой, расстегивая. Распахнул, задрал кофту, оглядывая рану. Вот в этом он нихуя не разбирался, но выглядело это так же хуёво, как и второе ранение. — Твою-то мать. — Переживу. Все в порядке. Просто надо дождаться помощь, — Распутин продолжает улыбаться, и от этого хочется рыдать. Камски не знал, насколько эти ранения смертельны, но тянули они на восемь из десяти по уровню летальности, и это не внушало никаких светлых надежд. Элайджа кивает, поджимает губы, поправляет чужую кофту обратно, даже не задумываясь о том, возможно ли это вообще перевязать, снова садится рядом, потянув Сашу на себя, чтобы тот опирался на него, для большего удобства. Распутин не особо ерзал, разве что постарался зажать рану ладонью. — Да. Ты прав. Мы дождемся. Все будет хорошо. Просто дождаться, — Камски берет чужую ладонь в свою, переплетает пальцы, глядя в асфальт, понимая, что он мерзнет, но ползти до куртки сейчас не представлялось возможным. Болел живот, грудина, предплечья, но эта боль по сравнению с чужими ранами казалась пустым звуком. Повернув голову, чтобы посмотреть на чужое лицо, Элайджа почувствовал чудовищную растерянность и некоторый страх. Саша плакал. Беззвучно, его выдавал только блеск слез на щеках. — Эй… Не переживай. Мы доберемся до больницы, тебя подлатают, и все будет как раньше, — Камски кое-как освобождает вторую руку, осторожно приобнимает напарника, — Все будет хорошо. — Я такой бесполезный, — Распутин поджимает губы, а затем закрывает глаза, удерживаясь от всхлипываний, — Такой жалкий. Взвалив на себя так много я… Я ни с чем не справляюсь. Не могу быть ответственным даже за свою жизнь. Это больнее всех ран, Элайджа, это такое тяжелое бремя, — Александр морщится, а потом открывает глаза, с отчаянием глядя перед собой. Камски, не зная что ответить, молчит, крепче сжимая чужую ладонь в своей. Распутин некоторое время сидит так, о чем-то думая, а потом убирает окровавленную ладонь с бока, это уже все равно ничем не поможет. — Отпусти. Элайджа убирает свою руку от чужой, Александр кое-как снимает с левой руки перстень, и протерев его от крови о собственные джинсы, вручает Камски. — Теперь он твой. Элайджа в недоумении принимает неожиданный подарок, даже не пытается натягивать на пальцы, просто запихивает в нагрудный карман, прекрасно осознавая их разницу в размерах. После они пересекаются взглядами, удивленный — Камски, и неожиданно спокойный, даже немного отчужденный — Распутина. — Почему? — Просто так. Чтобы помнил, — губы Александра расплываются в улыбке, и Камски даже не пытается удержаться от слез. — Ты не сдохнешь, мать твою. Понятно? Ты, блять, будешь жить, — голос начал подрагивать, Элайджа отвернулся, постарался вытереть лицо рукой, но в итоге просто размазал влагу по лицу, — Ты еще всех нас переживешь, понятно? Даже не смей откидываться у меня на руках! Распутин тихо усмехается, глубоко вдыхает, а потом прикрывает глаза, так и не ответив. Устал. Камски понимает. Его адреналиновый прилив закончился еще тогда, когда предпоследний из напавших упал мертвым. — Давай, отдыхай. Тебе сейчас лучше не говорить много. Не шевелиться. Ты отдыхай, я пока с тобой поговорю, хорошо? — Элайджа бережно прижимает Сашу к себе, снова берет за руку, на удивление, его была даже холоднее. Монолог продолжается. И, как Камски кажется, он порет абсолютную чушь, про все и сразу. Про созвездия, про формулу, которую он не выучил, и которую его спросили на зачете, про то, насколько сказки глупые и что он думает на тему журнальных научных статей. Время шло, чужая рука остывала, а он все никак не мог остановиться, иногда прерываясь только ради того, чтобы прислушаться к чужому дыханию. Очередные нервные рассуждения прервал звонок телефона. — Это Анри! — Элайджа слабо толкнул напарника, Распутин что-то тихо промычал в ответ, кое-как разлепив глаза. — А?.. — Анри! Все, конец! Нас сейчас отвезут куда надо, тебя вылечат, меня подлатают, все будет охуенно, — Камски тянется к чужому карману, достает телефон, не с первого раза отвечая на звонок. — Алло, да, черт возьми, мы здесь, проулок напротив двенадцатого дома, у Саши критические ранения, поторопи..тесь, пожалуйста, — собеседник сбрасывает звонок не сказав и слова, Элайджа откладывает телефон, начинает оглядываться, прислушиваясь, стараясь расслышать звук мотора, весь подобрался, готовый подниматься. Распутин тихо закашлялся и снова закрыл глаза, судя по всему сил у него было ровно на то, чтобы оставаться в сознании, и за мыслями о скором спасении здравый смысл Камски пытался подсчитать, сколько крови потерял его напарник. Собственно говоря, ангел хранитель себя долго ждать не заставил. Черный мерседес, теперь понятно, чей он, остановился напротив проулка. Не очень элегантно, зато очень быстро выбравшийся из него Гретфорд, в считанные секунды оценив ситуацию, рванул прямиком к подопечному и подчиненному, присел, определяя примерное состояние первого, а потом очень яростно глянул на Элайджу. — Ты, мерзкая шавка, — рыкнул Анри, — Я бы пристрелил тебя прямо здесь, если бы мог справиться со всем один, — Мужчина осторожно подхватывает юношу, Камски неловко поднимается, а затем помогает начальнику дотащить Александра до машины, забираясь внутрь вместе с ним. — Зажми рану чем угодно и держи, надо приостановить кровопотерю хотя бы немного. Зафиксируй шею, — Командует Анри, а затем захлопывает дверь и обходит машину, подходя к багажнику. Элайджа переводит взгляд на еле ерзающего Распутина, а затем зажимает боковое ранение ладонью, чужой тихий стон боли вызывает сильный моральный отклик, но Камски не убирает руку, второй осторожно обхватив целую область шеи, чтобы не особо дергалась во время поездки. Кажется, от всех этих перемещений рана стала кровоточить еще сильнее, и это просто охуеть как пугало. Багажник открывается, а затем, меньше чем через минуту, слышится звук автоматной очереди и тормозов. Вскоре Анри снова оказывается в машине, за рулем, и вот, наконец-то, они едут, достаточно быстро и черти как, все, что понял Элайджа, так это то, что, скорее всего, за ними гнались. Пиздец. Александр, минут десять лежавший даже слишком тихо, неожиданно стал издавать звуки. Точнее, сначала еле различимо, хмурясь, выдал какие-то два слова, а потом открыл глаза, глядя как будто сквозь Камски. — Элайджа, — тихо выдохнул Распутин, слабо дернув рукой, явно намереваясь протянуть ее, — Я... — Тихо. Не говори, ради бога. Не шевелись. Мы едем, мы в пути. Скоро ты будешь у доктора, — Камски прижимает его к себе крепче, пропуская удар сердца когда заметил, как расширилась струйка крови, черт, Александру не стоило поворачивать голову. Распутин сводит брови, что придает его лицу достаточно печальное выражение, а потом пытается повторить. — Я… тебя… — Солнце, пожалуйста. Осталось терпеть совсем немного, — Элайджа переводит взгляд с Александра на дорогу, и понимает, что не имеет и малейшего понятия о том, где они. Распутин замолкает, закрыв глаза, но от этого путь не становится менее напряженным. Проходит еще минут пятнадцать, прежде чем машина останавливается, Александр больше не приходит в себя, оба, взвалив его бессознательную тушу на плечи, потащили тело в здание. Не удивительно, что на ресепшене кто-то сидел даже ночью. Это была женщина средних лет, которая до их прибытия, видимо, спокойно себе дремала, однако, услышав довольно громкий оклик Гретфорда, открывает глаза, затем с ужасом глядит на Распутина, и начинает суетиться. Короткий звонок по внутреннему номеру — чтобы готовили операционную, и чтобы пара реаниматологов были готовы к тому, что им притащат, и вот минут через семь Александр уже на операционном столе. — Мои извинения, конечно, может нам стоит вызвать полицию? — предложила медсестра, когда дверь операционной закрылась. Анри смерил женщину крайне недовольным взглядом. — Они уже скрылись. Парни сами напишут заявление, если помнят лица. — Уф, если есть свободные врачи, я бы не отказался от осмотра, у меня, конечно, нет ничего настолько серьезного…- тихо отозвался Элайджа, даже не поворачиваясь в сторону Гретфорда, смутно подозревая степень негодования, обращенного в его сторону. — К сожалению, — мотает головой медсестра. Камски понятливо кивает, а потом тихо вздыхает, хочет что-то сказать, но Анри оказался быстрее. — Когда станет ясно, что с ним? — Не имею и малейшего понятия. Ранения очень неприятные. Одно могу сказать точно, когда хирурги закончат, они вам все скажут. — Спасибо, — цедит Гретфорд. Женщина кивает, предполагается, что на этом вопрос исчерпан, и удаляется на свое место, поскольку помощников на операции хватало и без нее. Как только двери лифта закрываются за сотрудницей, Элайдже прилетает сильный удар под дых. — За что, блять, — выдавил Камски, согнувшись, схватившись обеими руками за живот. Прямиком, сука, по синяку. — Чтобы жизнь медом не казалась, — рычит Гретфорд, после чего хватает парня за грудки и вжимает в стену, яростно глядя в глаза, — Это все из-за тебя, мать твою. — В смысле? Я что, наколдовал этих ребят? — устало отвечает Элайджа, не чувствуя ни страха, ни волнения. Конкретно сейчас он смотрел на этого разъяренного человека, прекрасно осознавая, что тот может убить его в несколько приемов, и ему было настолько все равно, что его спокойствию можно было только позавидовать. Потому что в нем не было вины, и потому, что все его эмоции выгорели еще по пути сюда. — Без тебя он бы на них не полез. А еще не согласился на эту очевидную подставу. От тебя одни гребаные проблемы, Элайджа, лучше бы я не мешал ему осенью, убей он тебя, жить было бы куда проще, — Гретфорд неприятно встряхивает Камски, а затем отпускает, коротко оскалившись, и отстраняется, достает телефон, видимо, чтобы кому-то позвонить. Элайджа медленно оседает по стене, и так и остается сидеть на полу, глядя на дверь. Собственная боль осталась где-то далеко, сейчас он чувствовал только утомляющую грусть с налетом волнения, и неопределенность, которая делала куда больнее, чем все его чертовы ушибы. Что с Распутиным? Смогут ли его вернуть в нормальное состояние? Он не знал, и узнает не скоро. Анри уходит, скорее всего — сторожить вход в заведение, чтобы если их и нашли, проблема решилась на корню, и Александра больше не тревожили, Камски же остается сидеть, глядя сквозь дверь, ожидая, думая. Он, черт возьми, был весь в крови, но что самое ужасное - она принадлежала не ему. Руки, кофта, джинсы, насколько много ее потерял Распутин? Элайджа не знал. Так он сидит еще часа полтора, погруженный в свои мысли, после чего, наконец, не выдерживает и задремывает. Ночь обещала быть долгой.