Трудный путь

Камски очнулся от тихого шума — из палаты вывозили каталку. Помимо прочего, один из хирургов подошел к нему, явно не особо понимая, что перед палатой делает этот окровавленный молодой человек. Ему даже не приходится особо ничего говорить, долгая пауза и вопрос в глазах сообщают гораздо больше, чем слова, которые он мог бы сказать. — Я… Ждал его, — тихо произносит Камски, а потом встает, чувствуя боль если не во всем теле, то в половине — точно. Да уж, ему определенно было не очень хорошо, но что поделать, надо терпеть. — Помощь не нужна, все в порядке. Хирург кивнул, а потом удалился восвояси, Элайджа же последовал за каталкой, благо ее везли достаточно медленно для того, чтобы сильно не отставать и не терять ее из виду. Так он путешествует до четвертого этажа, на котором пострадавшее бессознательное тело завозят в палату, номер которой Камски записывает в заметки, чтобы не забыть. Скамеек напротив не было, поэтому он снова сел на пол, и, если честно, ему было откровенно наплевать на неудобство, прохладу, омерзительные ощущения от прилипшей из-за свернувшейся крови одежды, он чувствовал себя в некоем состоянии анабиоза, замерший в ожидании. Вот только чего он дожидается? Голова устала думать. Хотелось отключить мысли и надеяться на лучшее, верить в него, но прекрасное осознание текущих реалий этому чертовски мешало. Допустим, Александр выкарабкается. Его уже вывезли из реанимации, это ли не благо, значит, пока он должен быть жив — не в морг же. Допустим, он сможет победить это и выпишется через месяц, два, три. Что с ним будет? Такие раны предполагают серьезные последствия. Подумав о том, что ПТСР стать хуже уже не может, Элайджа поймал себя на грустном смешке. Как бы он не пытался оправдать ситуацию, его напарник был в глубоком дерьме. И, по большей части, исходя из слов Гретфорда, по его вине. Камски ненавидел, когда его беспочвенно обвиняли, но Анри не выглядел человеком, который разбрасывается словами, да и, судя по всему, Распутина он знал гораздо лучше. Может, он был прав. Так или иначе, Элайджа хотел так думать. Проще было взвалить вину на себя, в конце концов, это он не смог осилить даже одного мудака, Александр же разделался почти со всеми. Новые мысли отягощали только больше. Хотелось есть, но Камски игнорировал чувство голода, думая о том, что напарник страдает сейчас гораздо больше. Он может и потерпеть. Дрема приходит снова, и на этот раз Элайджа приходит в себя под утро. Здание больницы, как и весь город, просыпается, в коридорах становится не так тихо, спать больше не представляется возможным. Открыв глаза, Камски щурится, оглядывается, замечая вдали идущие в его сторону фигуры. Одна знакомая, другая — выше, светлее. Анри и… — Это все та чертова банда, претендующая на нашу территорию, уверен, они решили воспользоваться нашей временной слабостью. Ещё, у нас были засланные, видимо они и узнали, на что надо давить. — Мы решим этот вопрос. Как он?— незнакомый голос звучал достаточно внушительно, Камски закрыл глаза, притворяясь спящим, справедливо полагая, что так на него им будет наплевать, и он сможет услышать продолжение диалога. Интересно, кто этот второй мужчина? Элайджа не имел и малейших предположений. — Он… Жив, это все что я могу сказать. Одна черепно-мозговая травма, пулевое в бок, ножевое в шею. Откачали. Восстанавливается, но… Оба подходят к палате. Останавливаются. Камски не смеет смотреть, по необъяснимой причине чувствуя страх и причастность к тому, к чему отношения не должен иметь. — Послушай, — звучит не то чтобы заискивающе, скорее с некоторой долей сожаления и боли, — Я… Я сделал все что мог. Знаю, что это моя вина, и… Не имею права упрекать тебя, если ты захочешь наказать меня за это. Если он умрет… — Хватит, не пытайся соблюдать клятвы, которых не давал. Я тебе не сюзерен, но брат, и ты мне ничего не должен, равно как и моему сыну. Элайджа задержал дыхание, удивленно осознавая услышанное. Повисло молчание. Вдохнуть было страшно — боялся, что раскроют. — Кто? Очевидно, сказано было по обращению к нему. — Напарник Александра, я про него рассказывал. — Раз так, то это мы уже обсуждали. Убери любым способом. Судя по звукам, дверь открывается, один из них заходит внутрь, второй остается, подходит ближе. — Я знаю, что ты не спишь. Гретфорд. — Забудь то, что слышал, и про Александра — тоже. Уходи отсюда, не возвращайся, и больше никогда не попадайся мне на глаза. Сегодня ты уходишь отсюда живым, но в следующий раз, клянусь богом, я покалечу тебя так, что мать родная не узнает. Элайдже хватает смелости поднять голову и посмотреть в чужие глаза. Холодный тон не допускал сомнений, явно как и взгляд, полный ненависти. Страшно ловить себя на этом, но, кажется, Камски его понимал. — Не хочу. Я люблю его, и не смогу оставить просто так. — Мне плевать на твои чувства. Он страдал из-за тебя, а значит ты мой враг. Врагов я не жалею. Если так любишь его — береги свою жизнь. Элайджа хмурится, пытаясь уловить неожиданное осознание. — Я сказал то, что хотел, и так, как хотел, а ты правильно меня услышал. Теперь проваливай и не провоцируй меня на насилие. Так вот оно как. Камски бы улыбнулся, если бы услышал это раньше. Теперь же это знание было абсолютно бесполезно. Отчаяние, разрождавшееся из вполне очевидных выводов о том, что они, скорее всего, больше никогда не увидятся, только больше подогревалось фактом того, что он не одинок в своих чувствах. Черт возьми, разве это может закончиться так глупо? Губы непроизвольно растягиваются в улыбке. — Почему? — Потому что это не приведет ни к чему хорошему. Слезы выступают словно сами по себе, Элайджа их даже не особо чувствует. Кое-как поднявшись, он упирается взглядом в пол, чувствуя вставший в горле ком. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может. — Не заставляй меня повторяться. Я убью тебя, если ты вздумаешь что-то предпринять. Камски кивнул, ощущая, как истерическая улыбка растягивается только шире. Чуть не сказал спасибо за чтение мыслей. Казалось бы, все они люди, Гретфорда можно уничтожить или обезвредить тысячей различных способов, но Элайджа чувствовал свою беспомощность перед ним настолько явно, словно пытался выпендриваться перед вежливым ураганом. Все внутри него ревело о том, что сейчас, прямо сейчас, ему надо что-то сделать. Договориться, подраться, убить — все что угодно, его жизнь все еще в его руках, но он прекрасно понимал, что любое лишнее слово приведет к тому, что на него наставят пистолет, а лезть драться к этому человеку — крайне изощренный способ самоубийства. Диссонанс буквально разрывал его изнутри, мешая уйти просто так, но Камски пересиливает себя, уходит в направление, как он запомнил, лестницы, уже сейчас чувствуя эту боль и обиду, в первую очередь, на самого себя. И не было ничего хуже этого отвратительного чувства. Мыслей о том, чтобы пойти домой, даже не было. Идти к Хлое после всего вошло в привычку, и сейчас, покинув больницу и уточнив свое местонахождение, Элайджа направился именно к ней. Люди странно на него смотрели, и это вполне очевидно, он был окровавлен и выглядел не очень, но ему было все равно. Дойдет — постирается, какая к черту разница, кровь все равно не его. Правда вот смотреть на себя в зеркало не хотелось — синяки уже проявились и болели, а значит, руки и торс выглядели довольно пугающе. Подругу напрягать не хотелось. «И тем не менее, ты каждый раз идешь к ней, когда случается что-то хуевое, зная о ее чувствах, и зная, как сильно она "волнуется". Это сложно принять за доверие.>> Но, с другой стороны, если она не высказывает ничего против, значит ее все устраивает Камски более-менее успешно отвлекся на мысли о семье. Он часто уходил на ночевки к друзьям, вряд ли для Эдны стало сюрпризом его неожиданное отсутствие, но, все же, надо было бы предупредить. Остановившись у пешеходного перехода, Элайджа достает из кармана почти разрядившийся телефон, сначала отправляет СМС маме, а потом Хлое — уточнить, дома ли она вообще. Как оказалось — не было. Ну, разумеется, она уже уехала на работу, которую успешно совмещала с обучением. На улице было не так уж холодно, и Камски решил подождать. Что дергать человека, когда у него свои дела? Многочасовая прогулка на свежем воздухе из состояния истерики вывела его в тяжелую апатию. Он все еще был готов начать слезиться при упоминании о произошедшем, но, по крайне мере, находил в себе ресурс думать о чем угодно, кроме этого. Все еще как-то не верилось в такой идиотский исход. Разве такое вообще возможно? Элайджа, конечно, подозревал о том, что ему симпатизируют, но думал, что это больше дружеское. И почему чертов Гретфорд так на него взъелся? Что происходит? Камски даже предполагать не мог. Он чувствовал себя ведомой овцой, и это бесило только больше, потому что когда ты всю гребаную жизнь гонишься за самостоятельностью, подобное дерьмо очень сильно бьет под дых. Где-то часа в четыре он встретился с Хлоей. Заехала она домой только за тем, чтобы забрать вещи и поехать на учебу. Камски кратко разъяснил, что в порядке, и не может заявляться к родственникам окровавленным, и за сим был оставлен в квартире — отмываться и отогреваться. Собственно, отсутствие подруги в доме было как нельзя кстати — можно было не особо стесняться путешествовать по комнатам в одном полотенце. Руками отстирать, естественно, почти не вышло, поэтому он, в надежде на лучшее, закинул вещи в стиралку, понадеявшись, что хотя бы немного чудо-машинка их да отмоет. Пока машина крутила барабан, он успешно оккупировал кухню, изъяв из холодильника вчерашние макароны и сев за их поглощение. Есть не хотелось, хотелось давиться слезами уткнувшись в подушку, но что поделать — надо. Черт возьми, как же сильно его морально исчерпало произошедшее. Столько дерьма на него одного за жалкие сутки, такое надо запрещать на законодательном уровне, иначе какой тогда вообще смысл в жизни? К моменту, когда Хлоя вернулась, вещи еще не закончили сушиться, поэтому пришлось завернуться в халат. У девушки было много вопросов, несмотря на усталость, и Элайджа решил, что будет вполне справедливо ответить на них, в конце концов ему разрешили остаться здесь, и это было как нельзя кстати, можно же хоть что-нибудь дать взамен. Обосновались, привычно, за кухонным столом. — Можешь рассказать мне, что произошло? — Не могу. Лучше спрашивай. — Чья кровь? — Одной девушки. — Ты ее ранил? — Нет. — Что с теми, кто это сделал? — Мертвы. — Что с девушкой? Камски неосознанно вжимает голову в плечи, снова чувствуя эту накатывающую из глубин боль. Говорить об этом не хотелось, равно как и думать. — Мертва. Хлоя выглядела весьма озадаченной. Она лишь частично знала, с чем Камски имеет дело, и никогда не думала, что он мог столкнуться с таким дерьмом. Для обычного мирного жителя это был просто форменный пиздец, вот только Элайджа этого особо не понимал. Ему было наплевать на все, кроме того, что касалось лично его. Кроме Саши. — Уф. Ты причастен? — Нет. — Она — та самая, да? О которой ты говорил раньше. Камски кивает, не находя в себе сил что-то сказать. Его кокон из лжи, обвивающий его фразой «все хорошо» и «не беспокойтесь», сейчас сжался с такой силой, что хотелось попросить Хлою забыть все то, что он сказал, и забить на это болт. И так бы и было, если бы не адское желание высказаться и как-нибудь выплеснуть эти чертовы эмоции. — Прямо у меня на руках, — выдавливает Элайджа, чувствуя, что потенциально близок к тому, чтобы снова начать плакать, — Я пытался довезти ее до больницы, но она умерла прямо у меня на руках. А потом я узнал, что она тоже меня любила. После того, как она, блять, умерла. Я думал, я ей никто. Знакомый, не знаю, друг. Я все просрал, Хлоя, все просрал. Все могло, сука, сложиться иначе…- Камски замолкает, вытирает глаза руками, зажмурившись, пытается успокоиться, и, если честно, нихера у него не выходит — слезы остановить уже не получается. Молчание нарушается звуком пододвигаемого стула, девушка садится рядом и обнимает Элайджу, заменяя этим отсутствие слов. Потому что говорить было нечего. В такой ситуации утешить человека невозможно, и они оба понимали это, Камски не претендовал на красивые речи и пафосные фразы, не претендовал на помощь. Он просто хотел умереть. Остаток вечера они пили и разговаривали ни о чем. Буквально. Хлоя старалась поднимать крайне нейтральные темы, много чего рассказывала, пытаясь отвлечь от основной проблемы, а Элайджа думал о том, насколько же сильно она к нему привязана, раз терпит все это. Наверное, это его сердце сделало неправильный выбор. Влюбляться так было очень глупо, и это он осознал еще тогда, когда почувствовал это, почти сразу осознавая, что ему мало что светит, впрочем, не собираясь с этим смиряться, и сейчас, слушая чужой голос, Камски думал о том, что, все-таки, у него есть планы на дальнейшую жизнь. Грусть и ненависть окончательно уступили место апатии. Последующие два дня прошли словно в тумане. Он помнил, что вернулся домой то ли поздно ночью, то ли ранним утром, и последующее время просто сидел на кровати, залипая в потолок, иногда прерываясь на сон, еду и туалет. Иначе говоря, Элайджа серьезно думал. Пора было устроиться на нормальную работу, но сначала надо было прийти в себя. Вечером третьего дня он пришел в «Розу», просто потому что не знал, куда еще ему идти. Люди вокруг ощущались настолько чуждыми, а тело — бесплотным, что ему даже начало казаться, будто за это время он успел сдохнуть и превратиться в призрака. Сев за барную стойку, он заказал какой-то не очень крепкий коктейль, пустым взглядом наблюдая за тем, как бармен работает, а потом, уловив в лице знакомые черты, понял, что у него есть вероятность перестать бездействовать на целый вечер. — Эй, работенки не найдется? Парень глянул на Камски с лицом, полным какой-то странной эмоции, словно смесь сочувствия и пренебрежения с крошечной долей любопытства. — Для тебя? Ты ведь Элайджа, да? Камски просто кивнул, а потом пожал плечами, — Ну и что с того? С каких пор здесь рабочие руки стали лишними? — Ну… Ладно, найдется. Сейчас, спрошу подробности, а то ведь знаешь, меня до последнего держат в неведении, — бармен окидывает стойку взором, и, не увидев новых клиентов, довольно быстро удалился. Допив свой коктейль, Камски тяжело вздохнул. Нетрудно было догадаться, что происходит. Вернулся парень довольно быстро, вручил Элайдже листочек с адресом и причиной поездки. Далековато, конечно, но он все равно планировал пройтись пешком. — Спасибо, — Камски сворачивает листик, сует в карман куртки, а затем встает с места, думая, заходить ли ему домой за пневматом. Развернувшись, его окликнули. — Эй, ты… Ты ведь знаешь, что тебе за это не заплатят, да? — Знаю. — Тогда зачем? Элайджа промолчал, удаляясь. Мир встречал его огромными снежинками и холодным ветром. Все же Камски решил взять оружие, думая о том, почему не сделал этого раньше. Наверное потому, что ожидал, что его в клуб даже не пустят. Было бы вполне логично. Хотя, охранник новый, его не знал, проскользнуть внутрь удалось по щелчку — стоило лишь назвать случайное имя и упомянуть одного из местных ребят. Город потихоньку заваливало снегом. Метель расходилась не на шутку, но это не мешало Камски с уверенностью паровоза двигаться вперед, игнорируя летящие в глаза снежинки и ветер. Добраться до чужой квартиры удается даже быстрее, чем он думал. Хорошая новость. В подъезде было тепло, сухо и безветренно, поэтому общий настрой даже немного поднялся. Морально приготовившись к разносу, Элайджа крепко сжал пневмат, легко уместившийся в бездонном кармане парки, а потом позвонил в дверь. Ничего. Еще раз. Снова ничего. Только на пятую попытку ему открыл очень потрепанного вида худой молодой человек, ниже его самого сантиметров на десять. Выглядел он очень грустно. — Ты кто? — Я от «Розы». Ты задолжал им за ЛСД. — А… — парень потерянно улыбается, а потом отходит назад, — Ну, проходи. У меня, правда, нихуя нет, но можем поискать вместе. Камски щурится с некоторым подозрением, конечно, парень не выглядел как человек, который сможет дать ему достойный отпор, но мало ли что. Делать нечего — заходит. — У тебя после меня много дел? — Ни одного. — Тогда можешь не торопиться. Раздевайся, если хочешь, могу заварить чаю. А еще у меня осталась бутылка замечательного коньяка. Хочешь? В любой другой отрезок своей жизни Элайджа мог подумать, что этот человек — поехавший, но сейчас ему было все равно. — Начнем с чая. Разувшись и стянув куртку, пневмат на всякий случай заправив за пояс (незнакомец, кажется, даже не обратил на это внимания), прошел внутрь квартиры. Коридор выглядел пустовато, но каково же было удивление Камски, когда оказалось, что на всю квартиру мебели было меньше, чем на одну только его комнату дома. Одна жилая комната, санузел, кухня. В комнате был шкаф и кровать, на кухне холодильник, стол, пара стульев, раковина и плита. Лампочки светили как-то до безобразия тускло, он успел заметить, что в комнате потолок был украшен флуоресцентными звездами. А еще она была завалена какими-то книгами и бумагами. — Как тебя зовут? — незнакомец залил в чайник воду и поставил кипятиться, после чего достал из холодильника пакетик с чаем и почти закончившуюся пачку печенья. — Элайджа, — Камски усаживается за стол, задумчиво разглядывая расставленные на подоконнике свечки. — Приятно познакомится. А меня — Август, Луначарский. — Красивая фамилия. — Не представляю как нужно ненавидеть своего ребенка, чтобы оставить ему такое сочетание имени и фамилии. Кроме тебя мало кто так думает. Не против если вместо света я зажгу свечи? Лампочка все равно скоро сдохнет, и светит просто отвратительно. — Твой дом — твои правила, — жмет плечами Камски. Август задумчиво кивает, что-то пробормотав, легким движением руки вместе с крошками скидывает лежащую на столе папку на пол, ставит небольшую миску, тоже стоявшую в холодильнике, высыпает туда печенье. Выкидывает упаковку в мусорку под раковину, затем уходит в коридор — гасит свет, возвращается с зажигалкой. Пара минут — свечки зажжены, чайник вскипел. В дальнейшем в тишине Август разлил кипяток по чашкам, которые раздобыл невесть откуда, а потом закинул в каждую маленькое ситечко с чаем. Затем сел напротив Элайджи, задумчиво глядя в чашку, словно пытаясь разглядеть, как чаинки отдают свой цвет воде. — Я могу убить тебя в любой момент. Почему ты так радушен? — Именно поэтому, разве ты еще не догадался? — Луначарский улыбается, вынимает ситечки, откладывая их на стол, а затем берет печеньку и начинает грызть, потихоньку запивая чаем. Камски в недоумении нахмурился. — Жить надоело? — Есть немного. Поэтому сейчас предлагаю немного отдохнуть и поговорить, а дальше как пойдет. Я не шучу, денег у меня нет, из полезного только старый ноут и раздолбанный телефон, можешь забрать их, если хочешь, мне они все равно больше не пригодятся. Элайджа задумчиво отпивает чай, осторожно, чтобы не обжечься. Вкусный, фруктовый. Он часто слышал, чтобы люди говорили подобное, но впервые — чтобы с такой уверенностью. Августу было сложно не поверить. — Мне тоже. Раз у тебя нет денег, мне ничего от тебя не нужно. Луначарский удивленно склонил голову. — Разве те мордовороты не вычтут мой долг из твоей зарплаты, если ты не придешь к ним с прибылью? — Не вычтут. Я там, похоже, больше не работаю. — О, вот как. Ты ушел добровольно? — Меня выгнали, хер пойми за что. Я не знаю, что делать теперь. Надо искать нормальную работу, но, сука, как же я хочу понавставлять им палок в колеса… Август улыбается. Камски вопросительно приподнимает бровь. Кажется, незнакомцу было, что ему сказать. — Жизнь порой складывается просто удивительно, Элайджа. Давай решим так, ты поможешь мне, а я — тебе. Без лишних вопросов, хорошо? — Враг моего врага — мой друг, как водится, так что я согласен. Луначарский кивнул, и после этого начался долгий диалог, длинною в ночь. Выходя из чужой квартиры, Камски оставлял за собой остывающее тело. Инсценировка самоубийства, пневмат пришлось оставить, разве что голову все еще не могла покинуть чужая предсмертная улыбка. Луначарский улыбался так, словно пуля телепортирует его в рай, к людям, которых он любит. Кто знает, у каждого своя трагедия, и, Элайджа был уверен, у Августа имелись свои причины. Так или иначе, это была его, Камски, расплата, за возможность развернуть свою жизнь и хотя бы немного испортить Гретфорду день. Ну или месяц, там уж как получится. Перед смертью Луначарский дал ему контакты очень полезного человека, который работал в «Розе». Именно его долги так милостиво принял на себя Август, и он все еще работал в клубе, а значит мог послужить нехилым подспорьем. Направляясь домой, Камски думал о том, сколько сможет выручить, и как убережется от вероятных преследований. Главное — помнить правило перехода на личности — этого быть не должно. Любые идиотские клички, никакой личной информации, никакого доверия. Так он думал, открывая дверь квартиры. Утро достаточно ранее, родственники еще спали. Стянув куртку и ботинки, Элайджа идет в ванную, в коробке на стиральной машине ищет старую серебряную цепочку, вытаскивает из кармана джинс кольцо, которое носил с собой все эти дни, пропускает сквозь него цепочку, а затем застегивает ее у себя на шее, после чего долго и задумчиво смотрит в зеркало. В одной книге он читал, что кольцо на цепочке носят вдовцы, потерявшие своих жен. Конечно, перстень был красивый, и просто так оставлять его пылиться в тумбочке было бы очень обидно, но это была лишь одна из причин. На самом деле, Камски просто хотел помнить, что его любят тоже. Или любили, черт его знает, живой Распутин или уже нет, Элайдже не хотелось об этом думать. Он просто не желал, чтобы все закончилось так просто.

***

Подготовка к делу длилась две недели. Встречи, обсуждения, Камски и его напарник попросту выжидали нужный момент, и все получилось даже лучше, чем они оба могли представить, потому что удалось не только своровать, но и вернуть, загнав за приличные бабки им же. Клуб и правда был в плачевном состоянии, раз этого не заметили, перепалки с копами, подорванное начальство, все это хреново повлияло на «Розу», но Элайджу это уже не волновало. Ловко обведя вокруг пальца своего горе сообщника, он прибрал к рукам почти всю сумму, и теперь оставался только один почти решенный вопрос — куда ее деть. Разумеется, вместе с остальными его накоплениями, лучшей инвестицией был дом. Элайджа хотел дом на другом краю города, как минимум, чтобы не было и малейшей возможности пересечься с местными, но увы, это не тот вопрос, который можно решить так легко, недвижимость по щелчку не покупается. В итоге все сделала Эдна, Камски так и не смог сказать ей о том, что лучше бы им выбрать другой район — посыпались бы вопросы, пришлось бы многое объяснить и опуститься в ее глазах, ставка делалась исключительно на то, что его родню в клубе не знал никто, и к ним не явятся. Вопрос с наймом был решен почти в рекордные сроки, Элайджа, как ему тогда казалось, чудом божьим нашел себе неплохую работенку в относительно небольшом городке где-то между Хьюстоном и Новым Орлеаном. Камски был легок на подъем, очередной переезд не заставил себя ждать, и расставаться с семьей в свете прочих событий было почти не жалко, но даже проработав там месяц, он все еще чувствовал легкую тревогу, и сняв цепочку, ему не стало легче. Было ли это предчувствие, зов прошлого, или бессмысленное волнение? Он не предполагал, и даже не пытался. Перед ним стояла одна цель, и он старался придерживаться ее, не смотря на тревожность, всецело доверившись своей удаче. И, вероятно, это было самым правильным выбором.