Трудный путь

С трудом придя в себя все, что чувствует Распутин — это боль. У него нет сил, чтобы открывать глаза, веки кажутся такими тяжелыми, как будто слипшимися, Александр не собирается даже пытаться. Мысли не шевелятся, он теряет сознание так же быстро, как и обрел, успевая только услышать тихий писк кардиограммы. В следующий раз ему удается очнуться на более продолжительное время. Он успевает подумать о том, что, скорее всего, жив, а значит его таки дотащили до больницы, на дальнейшее его попросту не хватает. Перед тем, как отрубиться, Распутин ловит мелькнувшую мысль о том, что потеряв сознание он может больше не проснуться. Впрочем, страха на этот счет в нем не возникает, не то чтобы не успевает, Александра это неожиданно не волнует. Жизнь кажется чем-то абсолютно незначительным, и ее ценность приближается к нулю, пока кардиограф медленно пищит, показывая ничтожные изменения пульса. Еще несколько пробуждений, и оно несомненно впечатается в его подкорку, как нечто привычное и игнорируемое. Через некоторое время, когда организм восстановился достаточно, чтобы не тратить все силы на самовосстановление, Распутин наконец-то смог очнуться дольше, чем на пару минут, и ему больше не хотелось проваливаться обратно в небытие бессознательности. Кое-как открыв глаза, Александр обводит палату мутным взглядом, жмурится, а затем тихо вздыхает. Судя по ощущениям, обезболивающее в него вливали исправно, потому что ожидаемая от таких ранений боль была приглушена и почти не чувствовалась. Наверное, надо было шевелиться, например, протереть глаза, но один бог ведает, как ему этого не хотелось. Не хотелось двигаться, дышать, и даже думать, все, что он чувствовал, это какую-то иррациональную усталость. «На кой-черт я жив?» — так думалось ему, пока он пытался прислушаться к тому, что происходило за тихим писком. Кажется, за окном гаркнула птица, и, вероятно, кто-то прошел в коридоре, а может ему показалось. «Лучше бы не просыпался». Александр сидит так еще, кажется, целую вечность, а потом засыпает — в этот раз по нормальному. Даже видит какие-то размытые сны, которые, конечно, не удается вспомнить и на четверть, когда он просыпается утром. С каждым разом открывать глаза становится все легче, сегодня, например, он смотрел в окно, до тех пор, пока не заболели глазные яблоки, уловив в голове блаженную тишину, которая так редко посещала его. Сложно ни о чем не думать, когда у тебя тысяча и одно дело, и нынешний покой устраивал его более чем полностью. Он не считал, когда именно, но однажды очнувшись он увидел отца. Конечно, мысли начали потихоньку роиться в голове и до его появления, но стоило Распутину заметить Алексея, как они буквально заполнили его, заставляя вспоминать, заставляя чувствовать. Если до этого его согревала глубокая апатия, то сейчас под ней неторопливо расцветало беспробудное отчаяние и моральная боль, которые, впрочем, не покидали его, пожалуй, почти всю осознанную жизнь. — Александр? Похоже, его пробуждение не осталось незамеченным. — Отец. Лицо Молотова как всегда безэмоционально. Все остальные видели лишь бессменную маску, словно выражавшую безразличие и презрение, но Распутин, пожалуй, как никто другой умел распознавать малейшие изменения, в большинстве случаев прекрасно понимая, какие эмоции испытывает его родитель. Например, сейчас Алексей, без сомнения, был взволнован, и, пожалуй, это доставляло Александру гораздо больше неудобств, чем все его текущие проблемы вместе взятые. Он чувствовал себя виноватым. В комнате повисает молчание, но Распутину и не нужны слова, он прекрасно читает их в чужом взгляде. Он знает — отец волновался тогда и переживает сейчас. Сложно сказать, есть ли в его светлых волосах седина, но, безусловно, если и имеется, то, скорее всего, из-за него и его бездумных, идиотских поступков. Он снова подвел свою семью. Алексей накрывает чужую ладонь своей, а потом тихо вздыхает, опустив взгляд, и Александр физически чувствует себя ублюдком, идиотом и слабаком. Отец никогда не скажет ему такие слова, вероятно даже не подумает об этом, но Распутин сам навесил на себя это клеймо. Это он заставляет своих родных волноваться, своими решениями подвергая себя опасности, совершая столь глупые и необдуманные поступки. Это все его вина. Он хочет начать оправдываться, но понимает — это не нужно, он только сильнее опустит себя в чужих глазах. По крайне мере, он так думал. В горле потихоньку зарождался ком, в голове неоновой вывеской крутилось «От меня одни проблемы». — Прости меня. Я думал, что справлюсь. Нас было двое, на четверых мы бы отлично управились, если бы не…- Он замолкает, поймав на себе чужой взгляд, и от него хочется плакать. Молотов выглядел подавленным, а в глазах читалась только грусть. Он снова оправдывался. Потому что это все, что он мог. — Ты — мое наследие. Меня волнует вовсе не этот бизнес, с его мелкими проблемами. Деньги приходят и уходят, как и люди, а ты… Ты у меня один. В воздухе повисло немое «Береги себя». Александр перевернул ладонь, сжимая чужую руку в своей. Один бог ведает, как ему было больно от разверзшейся бездонной пропастью давнишней душевной раны. — Я стараюсь, отец. Правда. Я не хочу расстраивать и подводить тебя, только как лучше… Снова оправдания. Такие же глупые, как и сложившаяся ситуация. Молотов коротко кивает. Конечно, он понимает Распутина, но разве это чертово понимание что-то изменит? — Врачи говорят, что серьезных проблем быть не должно. Тебя выпишут через недели три, затем будет реабилитация. Ты легко отделался. Александр задумчиво смотрит на чужую руку. В голове всплывали обрывочные воспоминания о том, как его везли в больницу. Не самые лучшие воспоминания. Он хочет сказать, что видел кое-что, даже, можно сказать, кое-кого, но замолкает, понимая, что этим все только усугубит. Сдерживать слезы становилось все труднее. «Я должен был умереть вместе с ними. Тогда было бы куда меньше проблем» Молотов не умел читать мысли, зато отлично считывал эмоции. Расстройство Александра объяснялось вполне логично, но, к сожалению, Алексей не знал глубины проблемы. — Ты жив — это главное. Все остальное можно исправить. «Я неисправим» Где-то в голове тихим, болезненным эхом раздается «Лучше умереть, чем жить таким». Распутин закрывает глаза, глубоко вдыхая. Пускай у него были проблемы с контролем своей ярости, но уж отчаяние и печаль подавлять он точно умел гораздо лучше. — Спасибо. За то, что терпишь меня и помогаешь мне. Я правда очень ценю это. Прости, что заставляю тебя волноваться. Мне правда так жаль… — Оставь прошлое, живи сегодняшним днем и думай о будущем. Рефлексия усложняет жизнь. Александр кивает, тяжко вздыхает, а затем поднимает взгляд к окну. Небо было затянуто серыми тучами, шел снег, погода словно отражала его ментальное состояние. Подавив волну старых загонов, Распутин неожиданно вспомнил о еще одном немаловажном факторе. Камски. — Есть один человек, о судьбе которого я бы хотел узнать. Элайджа Камски. Я понимаю, ты, наверное, не осведомлен, но, может, Анри занимается этим вопросом, в конце концов, он мой напарник. Он ведь жив, да? Алексей выглядит абсолютно беспристрастно, но переведя взгляд на чужое лицо, Александр успел уловить другую эмоцию, которая породила в нем некоторую долю сомнения. — Спроси у него сам. Я этим не ведаю. Распутин долго, задумчиво смотрит в чужие глаза. Не верить своему отцу он не смел, но родитель явно ему чего-то недоговаривал, и раз так... На это должны были быть свои причины. — Когда он придет? — Вечером. На этом диалог заканчивается. В дальнейшем они сидят молча еще минут сорок, после чего Молотов уходит, по своим, разумеется, важным делам. На самом деле Александр давно не видел его, почти с тех пор, как приехал в Америку, и был действительно рад повидаться, поскольку ему не хватало общения с отцом, пускай даже в таком его виде и при таких обстоятельствах. Однако, его все еще гложило, что с Элайджей. Увидятся ли они? Сколько он пролежал в отключке? Все ответы должен был принести Гретфорд, но время шло, а Анри все не появлялся… Распутин даже задремал ненадолго, приходя в себя уже от посторонних звуков. Ага, кто-то сел рядом, и он, разумеется знал, кто именно. Протерев глаза, Александр тихонечко зевнул в ладонь, а потом посмотрел на Гретфорда. Тот выглядел немного запыхавшимся, как будто очень спешил, и это вызывало смешанные эмоции. — Привет, пап, — Распутин выдавливает из себя улыбку. Если Молотов был относительно эмоционально стабилен, потому что эмоции были одной из его слабых сторон, то вывести из равновесия Анри было достаточно легко — стоит лишь узнать болевые точки, одной из которых так некстати являлся Александр, именно поэтому ему нужна была поддержка. — Ты как? Не переживай, скоро тебя переведут на нормальное питание, да и ходить сможешь уже через недельку абсолютно спокойно. У тебя… Ничего серьезного, никаких проблем, я обещаю тебе, — Гретфорд улыбается в ответ, немного нервно и грустно. Будем честными, Распутину хотелось обнять его, и не отпускать до тех пор, пока тому не станет легче. Да уж, скорее мама, хотя на такое заявление Анри справедливо обидится. — Все в порядке, даже почти ничего не болит. Что с моими волосами? В смысле… Их нет. Так надо? — У тебя была травма черепа, пришлось брить налысо, чтобы оперировать. Согласись, жизнь иногда бывает ценнее волос. Александр согласно кивает, а потом тихо вздыхает. Шевелюры ему определенно будет не хватать, но отращивать такую же уже не хотелось. — Всяко. А с Элайджей что? Мы так хорошо держались в паре, что я даже не против продолжать с ним работать. В смысле он не буйный и гордый, как остальные, просто делает что ему скажут. Большего мне и не надо. Анри на некоторое время задумывается, почти как Молотов, только вот ему лгать куда сложнее. Впрочем, Александр все равно слишком доверял ему, чтобы ставить слова под сомнения. — Он ушел. Никаких предупреждений, ничего, просто свалил черти куда. Я не искал. Думаю, ты понимаешь. Распутин сначала открывает рот, желая что-то сказать, потом хмурится, закрывает, отводит взгляд, раздумывая. Человек, ради которого он выжил, просто взял и бросил его в самый тяжелый момент. Чего он испугался? Его возможной инвалидности? Произошедшего? Ответственности? Ожидания? Александр не знал. Так или иначе, волнение и трепетное ожидание в его груди медленно перерастали в отрицание, которое порождало только грубую ненависть. «Предатель» Распутин никогда не ожидал от людей хорошего, поэтому удивлялся ему каждый раз, как в первый, и поэтому всегда был готов к дерьму. Он с самого начала не верил в чувства, про которые тот говорил, все эти попытки доказать их смотрелись так грубо, но… Какой же он все-таки глупый и наивный. Наверное, ему стоит поучиться уму разуму, как никому, блять, другому. Теперь поддержка нужна была уже ему самому. Гретфорд понимающе вздохнул, а потом развел руки. Распутин кое-как сел, что было удобно, потому что кровать сама по себе была не плоской, и он находился в полусидячем положении, а затем неловко обнял Анри, положив голову на плечо. Тяжко, хотелось то ли проныться, то ли поплакать, но ни того, ни другого сделать он все равно не сможет. Мужчина обнял отпрыска в ответ, ласково погладил по спине, задумчиво глядя куда-то в сторону, раздумывая. — Пап, расскажи мне что-нибудь. — Хорошо. Про что-то конкретное? — Я бы хотел узнать больше о матери. Каждый год я прихожу к могиле, чтобы вспомнить, но я ведь даже не знаю ее. Только как она умерла, этого слишком мало. Гретфорд тяжко вздыхает. Они никогда не поднимали эту тему раньше, и на то были свои причины и обстоятельства, но, наверное, сейчас момент был достаточно подходящий. — Поверь, знаю я не многим больше. Тебе с самого начала? — Да. Начиная со знакомства с отцом. Гретфорд нахмурился, вспоминая прошлое. Каждое мало-мальски важное событие этого периода помнилось четко до безобразия, но не то чтобы Анри хотел этого. — Итак… Это определенно были не самые простые времена в их с братом жизни. Алексей оставил его в Японии, когда как сам поехал решать достаточно важные проблемы, и Гретфорд просто ждал. Ждал приказа, весточки, чего угодно, потому что в Осаке все было налажено, и следить-то, по сути, было не за чем, а влезать в какие-то новые контракты сейчас было идеей не лучшей, потому что вся их группировка стояла под большим вопросом. Анри буквально не знал, чего ожидать от жизни, и был в крайне напряженном состоянии. Им надо было найти отца, но все, что он делал, это беспомощно сидел в фамильном доме, контролируя то, что, по сути, контролировать было не надо. То, что это была неуклюжая попытка брата о нем позаботиться, Гретфорд узнал потом, и не то чтобы это его порадовало. Хотя кто знает, как бы сложилась ситуация в противном случае. Впервые он узнал о ней, когда ему пришло письмо. Алексей не умел писать развернуто, и от этого четыре коротких предложения заставляли волноваться только больше. ≪Почти убили. Новый союзник. Отца не нашел. Буду к весне.≫ Молотов сдержал слово. Весной он приехал, не один. Тогда Гретфорд впервые увидел её. Ни фамилии, ни семьи. Суровая, жилистая и тощая, от нее исходила сила, тогда Анри с завистью подумал, что они отлично смотрятся вместе, наверное от того, что так похожи. Зеленые, пронзительные глаза, короткие светлые волосы, тонкие губы, ее сложно было назвать идеалом красоты, но в ней определенно было что-то особенное. Сначала он подумал, что она просто молчаливая, и только потом узнал, что у нее не было языка. Два сапога пара. Взаимодействие ее с Алексеем было настолько естественным, что Гретфорду становилось обидно. Он жил с братом столько лет, они тренировались вместе, работали вместе все это время, и какая-то женщина затмевает его буквально за несколько недель. Их взаимоотношения в последнее время и так были довольно шаткими, в следствие нервяка и сложившейся ситуации, но это определенно стало последней каплей, и если раньше он даже не задумывался о своей жизни без семьи, то теперь потихоньку размышлял о том, чтобы отделиться, жить самостоятельно. Куда он мог уехать, чтобы его не нашли? Вариантов было много. Он не хотел узнавать об Анне ничего, но так вышло, что общался с ней даже больше, чем Молотов. Язык жестов выучить было не сложно, Алексей был в постоянных разъездах, а Анна почему-то осталась в Осаке, и так они познакомились гораздо ближе, чем он предполагал, настолько, что поразительную новость о беременности первым узнал далеко не счастливый отец. — О том, что это будут близнецы, тогда не знал никто, но, если честно, сам факт того, что у брата будет ребенок, очень взволновал меня, — признался Гретфорд. Александр улыбнулся. — Ты поступил очень благородно. Анри вопросительно нахмурился, Распутин понял, что ляпнул, и неловко опустил взгляд. Пускай Гретфорд старался рассказывать все довольно сухо, Александр дураком не был, и прекрасно все понимал. — Ничего. Но, скажем так, на твоем месте мне бы не хватило на подобное сил. — Не понимаю, о чем ты, — раздраженно отозвался Анри, серьезно глядя в чужие глаза, — И, надеюсь, ты будешь держать язык за зубами. Александр кивает, хотя ему есть что еще сказать. — Продолжай. Алексей объявился дома только через несколько месяцев, и тогда уже было поздно. Она сбежала. Анри мог ее понять, Анна не хотела, чтобы с ней возились, как с калекой, а еще она знала, чем ей обернутся роды, и поэтому, словно животное, предчувствующее смерть, пряталась. Молотов не мог разорваться между любимой и отцом, поэтому отправил на поиски брата. Гретфорд не имел понятия, где искать, но делал все что мог, до тех пор, пока не получил весточку, с указанием страны, адреса, и имени. Он был ближе к указанному месту, поэтому успел гораздо раньше, чем Молотов, добрался меньше чем за сутки. Роддом. Остывающее тело Анны, ее дочери, и маленький новорожденный комок, который был еще жив. Он знал русский, договориться с врачами не было проблемой, и, если честно, Анри было плевать, какой ценой, потому что для него в тот день родился смысл жизни, который он, казалось, потерял еще много лет назад. Держа на руках спящего младенца, Гретфорд думал о многом. О цене жизни, о превратностях судьбы, и о счастье. Конечно, ему было грустно, пускай он не успел привязаться к Анне, но ее было жалко, как и ее мертворожденную дочь. С другой стороны, на его руках мирно спал отпрыск его любимого брата, маленькое существо, которое он сможет воспитать сам, ведь Алексей не справится один. Глядя на сморщенную моську (давайте будем честными, новорожденные выглядят просто ужасно), он гадал о том, каким вырастет этот малыш, мысленно обещая подарить ему столько любви и заботы, сколько сможет, научить всему, что знает. Анри замер, потерянно глядя в сторону. Саша осторожно положил ладонь на чужое плечо, Гретфорд неловко тряхнул головой, а затем неловко улыбнулся, поправляя волосы. — Прости, замечтался. Распутин непонятливо сводит брови. — Получается, она могла бы сделать аборт, и все были бы счастливы. Это… Не знаю. Мне трудно понять ее, но, кажется, я могу. — Нет, Саша. Если бы тебя не было…- лицо Гретфорда меняется, он хмурится, становясь серьезным, — То меня бы не было тоже. Понимаешь? Ты многое значишь для меня и Алексея, и даже не смей забывать об этом. Если иногда тебе становится тяжко и грустно, если тебе кажется, что умереть проще, ты можешь просто прийти ко мне, и высказать все, что лежит на душе, мы всегда найдем выход. Эта жизнь твоя, ты ей распоряжаешься, и как бы я ни хотел, я не имею права говорить, что ты живешь не ради себя, так что знай, ты — причина, по которой я все еще живу, и если с тобой что-то случится, на мне это отразится, как ни на ком другом. Потому что я люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Понятно? Саша не зная, что говорить, вжимает голову в плечи, чувствуя себя невероятно неловко. Он был буквально переполнен теплыми чувствами, но не мог выразить этого, что всегда усложняло подобные моменты. — Я... Распутин глубоко вдыхает, а потом снова обнимает Анри, гораздо крепче, пускай это и отозвалось болью в боку. — Я тоже тебя люблю, папа. — Все будет хорошо. Раны всегда проходят. Скоро выпишут, и будет все как раньше, — тихо бормочет Гретфорд, приобняв Сашу, — Ты только больше не рискуй так, ладно? Я всегда рядом, просто предупреди, если что. Саша кивает, после чего повисает уютная тишина. Через некоторое время Гретфорд отстраняется, чтобы уложить Распутина обратно. — Погоди, — Александр хмурится, — А как они познакомились? — Анну наняли чтобы убить его. Он стал ее первым проваленным заданием, а она — первой, кто выжил после его ответной атаки, — улыбнулся Анри. — Как романтично, — закатил глаза Распутин, — Я от отца меньшего и не ожидал. Анри тихо усмехается. — Согласен. Ну, фотографию ее, думаю, приносить не нужно. — Я в детстве насмотрелся. Папа же давал мне доступ к архиву. Я и правда похож на нее. — Но и на отца — тоже. Не соотноси себя с ними, ты другой. — «Особенный», да? — фыркает Саша. Очередь Анри закатывать глаза. — Да, особенный. У тебя свой путь, и не стоит стремиться к тому, к чему душа не лежит. Я все еще помню, кем ты хотел стать в детстве. — Ой, пф, я уже сто раз передумал, — смущенно отмахнулся Распутин, а потом отвернулся, — Нашел что вспоминать. — Смотри мне. — Голосую за смену темы! Они разговаривали до тех пор, пока Саша не устал, ближе к ночи, тогда Анри удалился, оставляя его отдыхать. Настроение на фоне остальных дней значительно улучшилось, и Распутин засыпал в светлых чувствах, уже не думая о будущем, как о череде бессмысленных событий, снова принимая свою жизнь, поставив себе как цель работать и не сдаваться. И, честно говоря, цели своей он, на удивление, придерживался. Правда это мало что меняло. Встать на ноги не оказалось проблемой, после выписки он еще пару-тройку недель образцово проводит дома, за чтением книг по психологии, считая, что это необходимо его работе, и затем… Возвращается к своей обычной жизни. Конечно, было тяжело, потому что времена наступили не самые легкие. Терки с полицией, терки с другими бандами, но «Роза» неплохо держалась на плаву даже несмотря на это. Разгребая что потяжелее Распутин вспомнил о делах поменьше, чем спасать чей-либо зад, через значительное время. Работы непочатый край был везде, взялся за первое попавшееся — пропажа ебучего мешка героина (им повезло, кто-то перепродал за меньшую цену в скором времени примерно то же количество, что заставило Александра сильно задуматься о происхождении этих наркотиков). Не так уж это было и просто. В любом случае, возня бы длилась куда меньше, будь у него больше времени, поскольку в их положении заниматься чем-то одним было весьма сложно. Бери все, что можно, или жри дерьмо, вот как выглядела политика «Розы» в последнее время. Ну, дерьма никому не хочется, вот Распутин и работал. Неожиданная развязка по делу наступила через два месяца, Крыса была выловлена, допрошена с пристрастием, и убита, Александр получил в этот день много интересной информации, которая являлась серьезной пищей для раздумий. Конечно, он маленько разгрузился с работой, времени на раздумья оставалось гораздо больше. Кеннет — слабый и больной, трогать его не стоило как минимум неделю, человеку нужно прийти в себя, а это значило, что Распутин оставался один на один с самим собой, пускай ему и казалось, что он нашел этому решение. Удостоверившись, что Хейза довезли куда нужно (одна пустая однушка, сохраненная буквально для любой нужды), он поехал к себе, размышляя. Мысли были тяжелыми. Во-первых, Камски был причастен к этому делу. В свете пережитого, казалось бы, пустяк, но не для него. Во-вторых, он… Все еще чувствовал. Симпатия снова превращалась в тупую боль, раздражитель, который хотелось клещами выдрать из груди и сжечь. Ему не нужны эти гребаные чувства, он не просил об этом. «Элайджа во всем виноват» — услужливо подсказывает уставший разум, и Александр охотно соглашается. Чертов Камски, вот надо было ему лезть? Распутин сделал многое, чтобы отвадить этого ебанутого от себя, и помогло целое нихуя. Упрямый идиот, испортил все, что можно, включая чужую жизнь. «Эгоист» — высвечивается в голове, и Распутин яростно бьет по тормозу и рулю, взрыкнув. — Да, черт возьми! Он пустым взглядом смотрит на перекресток. Ночь, притом поздняя, так что отсутствие машин на нем вовсе не удивительно. — Ебаный эгоист. Чтоб ты сдох, Камски! — Александр снова бьет руль, рыча, а потом хватается за голову, жмурится, пытаясь успокоиться. Машина не имеет никакого отношения к Элайдже, ее бить не за что. Мимо проезжает легковушка. Звук заставляет отвлечься, Распутин открывает глаза, тяжко вздыхает, отпускает тормоз, прожимает газ, въезжая в поворот. До дома оставалось минуты две, но он все равно включил радио. Так было легче. Тело не чувствовалось, когда он заходил в квартиру, мысли свелись только к одному. Ему нужна доза. Выпить тут будет явно недостаточно, в доме нет столько алкоголя, чтобы он мог реально потеряться, а вот Героин вполне мог ему в этом помочь. Александр обещал себе бросить, и он правда не кололся, с тех пор, как отдал свою порцию Камски, но сейчас ему это было нужно. Потому что он слишком долго терпел, мысли довели его, нужно было расслабиться, а то так недалеко до суицида или приступа. Впрочем, в данном контексте это было одно и то же. Сбросить куртку, стянуть кеды, запереть дверь, проверить, нет ли кого дома — уже на автомате, он знал — Гретфорд вернется утром, как обычно. К тому времени он сам уже, скорее всего, будет в отключке. Главное — не передознуться. Поймав себя на этом, Александр грустно улыбнулся. Мысли о смерти давно перестали вызывать страх, только смирение и печаль. Он помнил, для кого живет эту чертову жизнь, и не имел права распоряжаться ей так, как хотел. Откопав старую нычку, Распутин заперся в своей комнате. Все по старому. Игла, ложка, зажигалка, ремень, короткое время томительного ожидания, а затем полный релакс. Сначала хорошо, почти сразу после укола, настолько, что даже жизнь кажется гораздо лучше, а потом просто блаженное ничто — апатия, укрывающая своим теплом словно плед в холодную ночь. О, да, ему однозначно было лучше. Только вот незадача. Во всей сложившейся ситуации у него был как минимум один вопрос, который он хотел задать Элайдже, чтобы ответ не оставил пустот в этой истории, и он мог спокойно забыть и жить дальше. Телефон достать не проблема. Знакомый номер набирается в считанные секунды. Из трубки доносится равнодушное «Номер не существует или набран неправильно», Александр хмурится, сверяет цифры. Ну нет, он ведь написал все верно. Снова и снова, раз десять, до тех пор, пока до него наконец-то не доходит. — Элайджа, сукин ты сын, — жалобно тянет Распутин. От желания поехать и разобраться во всем лично удерживает только мысль о том, что по пути он во что-нибудь въебется. Машина дедушки, раритет, такую жалко, как и барракуду, до которой, впрочем, переть и переть. — Сукин сын, но не идиот. Сменил симку, не появляешься… Наверное и переехал, да? Тебе бы хватило ума...- Александр падает спиной на кровать, растягивается, а потом переворачивается на бок, свернувшись. — Где же ты, черт возьми. Хочется встать у окна и смотреть в него, пока глаза не выльются из глазниц, но сил нет даже на то, чтобы элементарно подняться с кровати. Положив ладони на затылок, он сводит локти, жмурится, ощущение — как будто он вернулся назад во времени, и сейчас он лежит не на кровати, а на земле, и его бьют ногами те ребята из пригорода Делисьяса, которым он попался, когда поздно возвращался домой. Тогда у него отняли нож, деньги и мобилу. Сейчас же его ломали его собственные эмоции, и очнется он заплаканный, с искусанными руками, совершенно опустошенный. Как бы сильно он ни хотел умереть, он не имел на это права, и это выматывало только больше. Внутренняя пустота разрасталась до каких-то невообразимых пределов, и он не знал, на сколько его еще хватит. Год? Два месяца? Неделя? Однажды это все доломает его окончательно, но он предпочитал не думать об этом. Распутин раскидывается по кровати, словно морская звезда, бездумно глядя в потолок. Эмоции уходят так же, как и пришли, но он знал, что это повторится ещё не раз. Он был готов. *** Приятно знать, что тебя ждут. Конечно, Хейз не сидел в этой квартире просто так, за ним ухаживали. Одному безотказному побегунчику было назначено таскать Кеннету лекарства и готовить, с чем он прекрасно справлялся, остальное юноша вполне спокойно делал сам, и уже дня через три даже проявил интерес к своему спасителю, о чем Александр узнал непосредственно через курьера, которому за эту заботу лично доплачивал. Все же, приехал он почти ровно через неделю, когда был уверен в том, что Хейз в нормальном состоянии. За это время он прошел пару осмотров в больнице, остался только курс таблеток от какой-то болезни, и специальная диета, чтобы он полностью поправил здоровье. Это не было проблемой. Если честно, подъезжая к дому Распутин чувствовал себя на очень странном подъеме, словно ребенок, которому дали денег и сказали ехать в питомник — выбирать себе щенка. Конечно, ошибок прошлого он повторять не собирался, и, как бы не было ему жалко Хейза в дальнейшем, за любую оплошность он обещал себе его строго наказывать, но какие же надежды он возлагал на этого человека… Конечно, многие скажут, что доверять интуиции глупо, и Александр был бы с ними полностью согласен, если бы его интуиция столько раз не вытягивала его из задницы. Первый взгляд не должен обманывать, и он искренне надеялся на то, что этот парень его не подведет. Второй разговор состоялся. Распутин остался доволен. Они говорили несколько часов, и этого было достаточно, чтобы понять, в чем они сходятся, и в чем — нет. Партнер из него выйдет отличный, так думал Александр на радостях. Хейз буквально забил все его мысли, и это было к лучшему. Интуиция не подвела.