Трудный путь

— Саша, очнись! Где-то вдалеке слышится голос. Но он не такой громкий, как хруст поломанной руки, или звук выстрела. «Промазали», — безразлично и тихо откликается собственная мысль где-то в голове. Кто-то дергает его за плечо, он перехватывает нож поудобнее и как следует, не оглядываясь, заезжает им по тому, кто осмелился полезть. Будет знать. — Саша, мать твою, приди в себя! Он выдергивает нож, а затем подрывается — на этом парне его работа окончена, он уже труп, надо идти дальше. Ни одного знакомого лица. Вокруг сплошные маски, и каждая просит содрать ее и разорвать в клочья то, что под ней. Он беспрекословно слушается. Отголоски узнаваемого голоса ему в этом не мешают. Его уже даже не пытаются схватить — себе дороже. Кто-то бежит, кто-то пытается обороняться, его это не волнует. Он делает то, что предписано. — Блять. Процеженное достаточно тихо, гудящая тишина в голове резко сменяется громкими звуками, которых он до этого просто не слышал. Конечно, знакомый голос, это же… Кеннет не съеживается и не убирает руку, в которой застрял нож Распутина. Только сжимает зубы, очень грустно смотря в его глаза. Александр замахивался не на него. — Прекрати. Распутин замирает на пару секунд. Этого достаточно, чтобы Хейз уловил временное преимущество и совершил захват. Этого достаточно, чтобы Александр понял, что он своему телу больше не хозяин. Звуки обрушиваются на него с новой силой. Он слышит свой рев, и словно видит себя со стороны — дикое зверье, прыткое, ловкое, и бешеное. Многие здесь могли бы ему противостоять, но они боятся. Разумно. Говорят, бешенство передается через слюну. Кусаться он не брезговал. Он борется, вырывается, все здравые мысли вытесняют какие-то жуткие инстинкты. Даже боль уходит под неутомимым натиском припадка. Полностью потеряв себя, в голове остается только неряшливо обведенная тысячу раз огромная надпись «Убей». Он беспрекословно слушается. *** — Сколько раненных? Александр не открывает глаза, он еще даже не полностью проснулся, разбуженный тихим диалогом, ему пока сложно воспринимать чужую речь, но голос кажется знакомым. — Скорее уж сколько трупов. Это пиздец. Он как будто берсерк, просто взбесился, а потом пошел всех расшвыривать, словно умом тронулся. Его вообще ничем было не остановить. Я, конечно, мало чего видел, меня такое охренеть как удивляет. Кеннет? Распутин вздыхает, подавляя зевоту. Хочет перевернуться на бок, но, только двинувшись, чувствует сильную боль где-то под ребром и в плече. Нахмурившись, замирает. Снова писк кардиографа. Опять больница. В который раз? Он перестал считать где-то в семнадцать. — ПТСР, приступы агрессии. Ты прав, но лишь отчасти. Впрочем, я еще сам не видел, чтобы все было настолько плохо. Это… Да, возможно всему виной тот случай. Анри. Наверное, говорит про тот очередной раз, когда Распутин чуть не сдох и чудом выжил. Сейчас это воспринималось как событие настолько рядовое, что Александр про него забыл. Ну, разве что, иногда по утрам глядя на свои шрамы думал, что лучше бы, все же, сдох. Элайджу он старался не вспоминать. — Полагаю, спрашивать бессмысленно? — Разумеется, я не расскажу тебе ничего из его жизни, пока он сам об этом не попросит. В любом случае, как показывает сегодняшний инцидент, приступы настолько ухудшились, что лучше их не допускать. Сам понимаешь, раз на раз не приходится, его могут убить. Впрочем, он с этим отлично справится даже без чужой помощи. Ах да, помимо прочего болела голова. Александр тихо мычит, даже не пытаясь поднять руки, потому что не знает, в какой из них катетер. Кое-как открывает глаза, глядя сначала в потолок, а потом на Гретфорда. Тот, как обычно, старался выглядеть, как будто ему все равно, но Распутин знал, что так только при чужих людях. Он его понимал. — О, наш страдалец очнулся. — Обезбо-ол…— тянет Распутин, снова закрыв глаза. Ситуация настолько же для него привычна, насколько она его бесит. Анри тихо вздыхает, а затем жестом посылает Хейза сбегать за медсестрой. Когда дверь за Кеннетом закрывается, Гретфорд садится рядом с больничной койкой, глядя на Александра со смесью сочувствия, сожаления и легкого разочарования. — Почему на этот раз? Распутин сжимает губы, сразу так и не вспомнишь, но если смотреть сейчас… Повод был почти пустяковый. Он не стоил всего того, что произошло потом. — Парень навязал драку. Я не стал сопротивляться. — Врать старшим нехорошо. Чужие слова больно хлестнули по чему-то внутри, словно он снова маленький ребенок, который пытается выгородить себя в глазах родителей. Ему не впервой, но, почему-то, каждый раз стыда не убавляется. Он совсем забыл, что Хейз, конечно же, все растрепал. — Тогда зачем спрашиваешь? — Я хочу, чтобы ты анализировал свои действия, понимал, к чему они приводят. Ты раздуваешь пожар из спички, почти каждый раз, и смотри, к чему это приводит! На тебе живого места нет. Я в свои сорок потрепан жизнью меньше, чем ты, понимаешь? Если это будет продолжаться, ты выгоришь очень быстро. Я этого не хочу. — Я стараюсь. Правда… — Вижу я, как ты стараешься, хоть себе, черт возьми, не ври, а? — Гретфорд чудом не переходит на рычание, и вовремя замолкает, когда дверь в палату открывается. Уступает место медсестре, отходит к Хейзу и выводит того из палаты, «на пару слов». Распутин знал, о чем они будут говорить. Это, кажется, точка, поставившая крест на его, до сего момента, довольно разгульной и свободной жизни. Как говорится, прощай детство, привет юность. Насколько бы он не считал себя взрослым, из-за обстоятельств, вынудивших его морально вырасти достаточно быстро, это не смогло так сильно изменить его разум. С этим могли справиться только время и опыт, а так же насильственное вмешательство. Что ж, значит, пора снова взрослеть. Он чувствовал, как подходит к этому, еще где-то полгода назад. Непривычное смирение с жизнью, он становился спокойнее, потому что понимал — дальше будет хуже. Вероятно, поэтому приступы становились все более дикими. Или это он сам одичал, запирая себя в клетку из лживых слов? Больше ему так нельзя. Нельзя давать всему этому взять верх. Стоило полагать, что ему не дадут. По крайне мере, он надеялся, потому что держаться самому не представлялось возможным. В тело привычно вливается доза, он никогда не запоминает названия лекарств, потому что они постоянно меняются. Медсестра уходит, возвращается только Кеннет, излишне уверенный, словно на него взвалили нечто важное и очень ответственное. Что именно — догадаться не сложно. — У-у, ебало попроще сделай, смотреть на тебя не могу. Еще не хватало, чтобы светиться начал, — ворчит Распутин, недовольно прищурившись. Хейз ехидно улыбается. — И что ты мне сделаешь? Ебало набьешь? Не в первой. Александр переводит взгляд на сложенные на груди руки. Одна из них перебинтована. Ну конечно. Вспомнить все, разумеется, не составляет никакого труда. Его память не была настолько услужлива, чтобы удобно стирать моменты собственных ошибок, и он не знал, к лучшему это, или к худшему. Впрочем, воспоминания о том, как он травмирует людей, его немного грели. Иногда он тщетно мечтал, что они при смерти чувствуют себя почти так же, как он сам. Страдать в одиночестве не хотелось. — Что с моим револьвером? — спрашивает он, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более равнодушно. — А? Который с белой ручкой, еще такой узористый, да? — Ну? Я помню, что выронил его, кажется, потому что когда потянулся за ним — не нашел. Ну, тогда, когда почти все разбежались. — Правильно, выпал. Точнее, я его выдернул. Мало-ли в кого бы тебе приспичило целиться. Александр вздыхает, а затем отворачивается, глядя в окно. — Если бы я тогда выстрелил, меня бы в плечо ножом не ткнули. — Жив — и на том спасибо, ворчун. — Где. Моя. Пушка. Хейз подходит, задирает кофту, достает из-под ремня всунутый туда Револьвер, а затем кладет рядом с чужой рукой, на всякий случай этой же кофтой и прикрыв — мало ли, кто войдет. Распутин, почувствовав мельком прикосновение оружия, забрался под кофту рукой, обхватывая рукоять, прикрывая глаза и как-то умиротворенно выдыхая. На душе стало легче. — Носишься с ним как курица с яйцом. Что-то особенное? — Тебе какое дело? — огрызается Александр, хмурясь, повернувшись к Кеннету. Тот отвечает ему неожиданно серьезным и даже немного обиженным взглядом, заставляя Распутина немного растеряться и осадить агрессию. — Подарок от важного человека. Если потеряю его - проще расстаться с жизнью. — Отец? Александра так чертовски бесит чужая проницательность, что хочется взрыкнуть, но он терпеливо сцепляет зубы, отведя взгляд, и очень глубоко вздыхает, успокаивая себя внутренним счетом. — Да. На руку поверх кофту ложится чужая ладонь. — Посмотри на меня. Распутин неохотно глядит в чужие глаза, и неожиданно чувствует, как в воздухе повисает все то, что сейчас Хейзу так сложно сказать. Точнее, озвучивать это бессмысленно. Все это сочувствие, понимание, и... Близость, что ли. Александр чувствует себя омерзительным ежом, который просто свернулся в тугой клубок и колет всех без разбора. Как отчаявшаяся псина, кусающая любую руку, которая к ней протянется. Он имел на это полное право и все основания, но это не мешало ему чувствовать вину и отвращение к себе. — Прости. Многое остается неозвученным, и многозначительные взгляды не заменят слов, но, может, оно и к лучшему. *** — Пачка сигарет в моем кармане заставляет жить меня этот день… — Саша, напевая прилипчивый мотив, ковыряется в карманах куртки, зажав сигарету губами, в попытке найти зажигалку. Зажигалка находиться никак не хотела. — Я достану телефон, позвоню своей маме… Да где же ты, блять, — карманы перерыты, в джинсах ничего нет, Распутин перехватывает сигарету рукой и, скинув с плеча почти пустой рюкзак, начинает в нем копаться, в поисках хотя бы пачки спичек, которая всегда лежала там именно на такой случай. —…Мама почему я хочу умереть. Сука-а, я так никогда не покурю, — недовольно тянет Распутин, застегивает рюкзак и оглядывается в поисках людей, у кого можно прикурить. Впрочем, можно было дотерпеть до «Розы», на крыльце кто-нибудь всенепременно курит. Да, решено, так и сделает. Закинув рюкзак на плечо, он прибавил шагу, чувствуя, как холод потихоньку пробирается к нему через дырявые джинсы и летние кеды. Нехорошо, конечно, но заболеть он все равно не боялся, не столько рассчитывая на свой крепкий иммунитет, сколько подспудно мечтая о том, как сильно его может скосить болезнь. Жаль, но вместо заботливого Гретфорда, который, почти не попрощавшись, уехал по своим делам в далекую Азию, теперь с ним жил внимательный Хейз, который, мало того, что просек и пресек его попытки голодать, так еще и периодически следил за его режимом сна. Наверное, скоро заметит и это, но какая разница. От мыслей о том, что его потащат в магазин покупать зимнюю одежду, у Александра все внутри скрючилось. Он ненавидел эти дурацкие пуховики, ботинки, плотную ткань, потому что она была тяжелой и объемной. В ней ты ничего не чувствуешь, а еще много шуршишь и топочешь, ему это не нравилось как с профессиональной точки зрения, так и с житейской. Слишком уж он сам в последнее время стал хрупким, ему бы свое тело как-нибудь на ногах носить, да удар держать, а не утруждать себя этими удушающими утяжелителями. Не тренирует, только мучает. Вдохнув полной грудью, думая, о том, как приятно холодный воздух пахнет морозом, Распутин задумчиво остановился у крыльца. Ну вот как бы да, никого. Охранник-то внутри, это ясно, но у курилки было пусто. Грустно. Тяжко вздохнув, Александр открывает дверь, окунаясь в теплый воздух и отзвуки музыки. Разумеется, внутрь он заходит безо всяких проблем. Хейз сегодня вышел раньше и без него — по своим загадочным делам — и теперь задачей Саши было найти его и отобрать жигу, потому что если ее у него нет, значит в один прекрасный момент, пока он был ужратый, Кеннет забрал ее — это и к гадалке ходить не надо. Поиски отнимают у него целых пятнадцать минут жизни, и несут в себе столько же смысловой нагрузки, сколько ее несло все Сашино существование. Нашел друга Распутин с какой-то бабой, лизались у стенки, чтоб их, а он здесь раза три пробегал и не заметил. «Ворваться» Александр решил оригинально. — Третьим буду? — Мурлычет наигранно парень, прижавшись к Хейзу сзади, положив голову на плечо и очень провокационно уложив одну ладонь на чужую ягодицу, а другую — почти на сиську незнакомой брюнетки. Эффекта это произвело гораздо больше, чем если бы он просто разодрал их, потому что из-за охуения тянки прекратился, как минимум, поцелуй, да и внимания он заработал куда больше. — Че, блять, надо, — недовольно рыкнул Кеннет, утыкаясь в шею пьянющей, судя по перегару, девушки, которая успокоилась так же легко, как и охренела, — Не видишь? Занят. — Жигу верни, я сейчас если не покурю начну по потолку бегать, — Александр ладонью шарится по чужим карманам, пытаясь обнаружить заветную вещицу, но, увы и ах, не находит, — Ты ее что, в жопу себе засунул, лиходей? Верни! — Она кончилась, я ее выкинул. Не паникуй, утром куплю новую. — У, сука, это была моя любимая! — Саша отстраняется, недовольно ерошит отросшие волосы, глядя куда-то в пол, а потом рычит, чувствуя какое-то бесконечное раздражение. Незнакомка неожиданно небрежно отстраняет Хейза, с интересом глядя на Распутина. — Парень, не стрессуй. Ты же хотел быть третьим, да? Хочешь отсосу? — легкомысленно предлагает девушка. Александр тяжко думает о том, что никакой отсос (в мыслях со скоростью Флэша промелькнули воспоминания о том, какой именно может) не в силах потягаться с парой хороших сигарет, но лишь устало кивает, соглашаясь. Хейз выглядел недовольным, не то, чтобы им, скорее тем, что его прервали. — Раз уж все так повернулось, продолжать здесь смысла особого нет, не находишь? — выдает вполне разумную мысль Кеннет, заставляя девушку задуматься. — Ну, это не проблема, парни. Поехали ко мне? Всегда мечтала о мжм~ Распутин направляется к выходу первым, думая, что от шлюхи эта юная особа отличается только отсутствием прайса. Интересно, Хейз хоть цент потратил на выпивку для нее? Александр в этом искренне сомневался. — А ты далеко живешь? — послышался знакомый голос. Здравый вопрос, потому что ехать домой после веселой ночи за тридевять земель искренне не хотелось, да и, скорее, он съебется даже раньше, чем утром. Ответа на него Распутин то ли не слышит, то ли не хочет слышать, но сходятся все на том, что едут на хату к парням. Плевое дело. У Кеннета еще нет машины или байка, поэтому все втроем забиваются в Сашин Мустанг. Настроение у него все еще охрененно паршивое. По пути, пока он был за рулем, Хейз, который, видимо, тоже уже как следует выпил, вовсю лизался с подцепленной бабой, Александр же мрачно думал о том, как он от всего устал, и как сильно он хочет курить. Дома должны быть спички, как минимум, после не особо радостного соития можно будет наконец удовлетворить потребность организма в никотине. И чего такого особенного люди находят в поцелуях? Только задумавшись об этом, Распутин сразу же старается переключиться на что-то другое. Если все так обожают лизаться, значит в этом и правда что-то есть, и это только его проблемы, что он не может целоваться с кем захочет. Точнее, что он не хочет делать подобное с кем попало. А он ведь, вероятно, и не отказался бы. — Слышь, ты можешь поаккуратнее? Не мешки с картошкой везешь, — недовольно отзывается Хейз на резкий поворот. Александр мотнул головой, кое-как разжал пальцы, побелевшие от того, с какой силой он сжал руль, а затем тихо вздохнул. Его ежедневная близость к припадку словно росла с каждым месяцем, и это было просто ужасно. Они едут еще минут пять. Затем был долгий путь до квартиры. Долгий, потому что пока они ехали в лифте, Девушка сочла своим долгом лезть к Александру. Пьяные поползновения вызывали только дискомфорт и усталость, у Распутина не было даже желания делать вид, что ему это нравится. — Блять, Саш, не порти, я весь вечер стараюсь поддерживать ее в кондиции, не так уж это и просто, — недовольно шепчет Кеннет, пока Александр возится с замком, — Ну чего ты такой недовольный? — Потому что не покурил, — огрызается парень. Вот, дверь открыта, все дружно заваливаются внутрь. Зачем переться до кровати? Останавливаются прямо в коридоре, и пока друг снова оккупировал чужой рот, Распутин пристроился сзади, сначала просто обнял, уткнувшись в шею носом, словно прислушиваясь к своим ощущениям, а потом кусает. Сильно, еще чуть-чуть — и прокусил бы кожу. Девушка, что не удивительно, жалобно стонет, давая понять, что ей такое не особо нравится, Саша получает легкий щелчок по лбу от Хейза. В чужих глазах буквально читалось «Да что с тобой», и Распутин не мог ответить на этот вопрос. На секунду за себя даже стало стыдно. Следующий укус был не таким жестким, но ласковым все равно быть не хотелось. Кто она ему? Правильно — никто. Он даже не хотел с ней зависать, это все воля случая. Значит остальное — не его проблемы. Применив удивительные навыки командной работы, Александр и Кеннет без особых проблем оставили девушку без одежды, но вот как им так устроиться в коридоре, чтобы сразу втроем и удобно — это, конечно, проблема. Хейз по привычке уводит обоих в свою комнату, и Распутин чувствует себя очень странно, когда забравшись на кровать, его принимаются раздевать, потому что память о том, что здесь обычно спал Анри, свежа. Кофта с футболкой летят на пол, брюнетка трется лицом о его пах, чуть ли не урча, и казалось бы, живи да радуйся, да вот только в груди было настолько пусто, что даже лицо не выражает никаких эмоций. — Ты такой холодный, сам же хотел присоединиться, — расстроенно вздыхает незнакомка, а затем приподнимается, Распутин настолько утонул в своих мыслях, что даже не заметил, когда ее лицо оказалось настолько близко. Прикосновение чужих губ к своим стало последней каплей на сегодняшний день. Александр не успевает даже начать обратный отсчет, чтобы успокоиться. Звонкая пощечина, девушка отстраняется, ошалело глядя на него, Распутин спешно вытирает рот тыльной стороной ладони, растерянно глядя куда-то перед собой. О. Он сказал что-то нехорошее. — Знаешь, блять, я многое могу стерпеть. Все эти недовольные взгляды, грубость, но это… Это последняя капля на сегодня! — в чужих глазах удивление довольно быстро сменяется обидой и злобой. Распутин не собирается этому сопротивляться, как кажется, от этой пощечины незнакомка даже протрезвела. — Лили, прости моего друга идиота…—начинает Кеннет, в попытках успокоить, но девушка от этого ярится только больше. — Я Клаудия! Да пошли вы, блять, оба, — прикрывшись брюнетка недовольно удалилась в коридор, одеваться. Хейз даже препятствовать не стал, лишь очень удивленно посмотрел на друга, не понимая, что сейчас произошло. — Нет, я, конечно, понимаю, что подцепил ее в клубе, но почему сразу шлюха? — Не знаю, вырвалось. Ты же видел, что она лезет целоваться, знаешь, как я на это реагирую, мог бы и пресечь, раз уж так рассчитывал на перепихон. Кеннет только тяжко вздыхает. Хлопок дверью знаменует, что леди покинула этот дом. — Ну пиздец, что я могу сказать. Ладно бы она просто расстроилась сейчас и на этом все закончилось, но это ведь бабы. Расскажет своим, и никогда не знаешь, как тебе это прилетит, — Хейз недовольно натягивает футболку обратно, Распутин же соскальзывает с кровати, поправляя ремень на джинсах, а затем принимается копошится в тумбочке. — Тебе ли не похуй. Баб миллионы, ну, в твоем случае есть еще и пацаны, весь мир в твоих руках, твоему члену какая разница, кого ебать? Выбор просто огромный, а ты паришься о таких мелочах, — философски изрекает Александр, затем находит зажигалку на вполне привычном месте и уходит в коридор — за пачкой сигарет. Возвращается уже в тапочках и накинув на голый торс первую попавшуюся куртку, после чего идет на балкон. Задумавшийся Хейз присоединяется к нему, на улице было холодно, балкон открытый, поэтому пока Распутин прикуривал, Кеннет все же сбегал за курткой тоже. — Знаешь что, а ты прав. И почему мне должно быть не похуй? — Хейз стреляет у друга сигарету, и они еще пару минут просто курят вместе, молча разглядывая внутренний двор. Александр, затушив бычок о перила и выкинув во двор, потянулся за второй. — Хочу покраситься в красный. — Что? — усмехнулся Хейз, тоже выкидывая бычок, засовывая руки в карманы, а затем коротко зевая, — ну и нахуй тебе это? — Помнишь ту шутку про коричневые штаны из Дэдпула? Так вот, если у меня будут красные волосы, никто не увидит, что моя башка в крови, — улыбается Распутин, после снова прикуривая, крепко затягиваясь. Кеннет жмет плечами. — Ну так себе, не очень затея. Я бы понял, если бы у тебя были голубые глаза там, много синего шмотья, тогда ты был бы, как Блум, горячей рыжухой, но… — Слыш, Ядовитый плющ зеленоглазая, и она горячая рыжуха. Дело не в цвете глаз, понимаешь? Дело в сиськах, — тяжко вздыхает Александр перед очередной затяжкой. Хейз понимающе кивает. — Ну тогда да, в добрый путь. Только если хочешь реально пиздатый красный готовься, это займет… Ну часа два-три точно. — Пиздец, тупо три часа сидеть на месте… Проще сдохнуть. — Красота требует жертв. Осветление и покраска это долбанная куча времени, но, думаю, оно того стоит. Распутин согласно кивает, затем кидает протяжный взгляд на Кеннета, явно о чем-то думая. — Знаешь такое высказывание — целуют только по любви? Хейз кивает. — Ну так вот, а родственников считается? Типа, я же их люблю, все такое. Ну, родственников и друзей. Или там какая-то особая трактовка смысла слова? — Ну, типа того. Не целуешь никого, кроме чуваков, с которыми реально хочешь, не знаю, прожить жизнь, но который при этом не твои друзья и не семья. Ты понял. Распутин снова отвернулся. Не смотря на то, что уже была почти ночь, во дворе кто-то выгуливал детеныша. Наблюдая за тем, как малой скатывается с горки, Александр думал о том, что делать и как жить дальше. — У тебя ведь кто-то остался в прошлом, да? Кеннет недовольно поежился, но не от холода. — Предпочитаю об этом не думать. А у тебя? — Тоже. Оба замолкают на некоторое время. Распутин выкидывает бычок, снова вздыхает, а потом запрокидывает голову, глядя в затянутое тучами небо. — Полагаю, все надо оставить в прошлом, и просто двигаться вперед. Чем меньше думаешь о дерьме, тем меньше оно к тебе липнет, правильно? — И не поспоришь, — кивает Кеннет. Александр поворачивается к нему, смотрит некоторое время, а затем обнимает. Так они и стоят некоторое время, до тех пор, пока… — Я замерз, — тихо произносит Хейз, не желающий спугнуть момент, но уже ощущающий дискомфорт. Саша понятливо кивает, отпускает друга, а затем возвращается в комнату, вешает куртку на место и идет на кухню — кушать. Растущий организм требовал. — Да ебаный крот! — раздается разгневанное из кухни, вынуждая Хейза припылить на шум. — Что такое? — заглянул на кухню Кеннет, созерцая недовольного Александра. Когда он злился по мелочам — выглядел как злой воробушек, и это умиляло. — Хавки нет. Сука, у меня уже живот сводит, а тут, чтобы что-то приготовить, нужно как минимум минут двадцать! — Да ладно, были же макароны. — Ладно, хорошо, десять. А мне есть надо сейчас! У-ух, сукабля, Распутин достал из холодильника пиво, открыл не глядя, и, приложившись, начал вытаскивать нужные для готовки продукты. Отлипнув от горлышка и утерев рот, недовольно зыркнул на Хейза. — Что стоишь, помогай давай! Суп сварганим. Литра на два. Овощей всяких ебучих вполне хватит, еще яйца, все дела. И фасоль. По лучшим батиным заветам. Кеннет тихо вздохнул, но подошел, покорно принимая две луковицы, садясь за стол, принимаясь их чистить, а затем — резать. За бытовой возней и сам Распутин немного успокоился, окончательно для себя что-то решая. С прошлым расстаться, конечно, непросто, но… Он постарается.