Трудный путь

Нельзя сказать, что Элайджа был полностью доволен происходящим. Нет, конечно, надо было радоваться тому факту, что он вообще жив, но все же расставаться с новеньким мерседесом, из-за которого он временно и остался на мели, ради возвращения долга было достаточно грустно. Впрочем, ему ли жаловаться? С его шикарной квартирой, чудесной работой, возможностью катать в отпуск каждый год и вообще не заморачиваться с готовкой, поскольку повара во всяких ресторанах справлялись гораздо лучше? Нет, этому парню жаловаться не приходилось. Вставая каждое утро он пускай и думал о том, что его жизнь немного скучновата, но все же был благодарен своему правильному выбору и стечению обстоятельств, именуемому судьбой, за то, что пришел к этому. Глядя на то, что он пережил, это был пожалуй самый спокойный и замечательный кусок его жизни. И, казалось бы, даже призрак прошлого отпустил его окончательно, не нависая дамокловым мечом, ведь деньги он вернул, что могло пойти не так? Память. Все началось с того, что он, лежа в больнице, от нехрен делать вспоминал то дерьмо, которое и привело его к текущему образу жизни. В последнее время Камски настолько сроднился со своей ложью, что, казалось, стал с ней единым целым. Врать он мог по поводу и без, это настолько вошло в привычку, что говорить правду и делиться настоящими эмоциями стало чем-то необычным. Он так много улыбался, но все реже ощущал счастье. Так часто благодарил, но при этом ничего не чувствовал. Признания в любви, слова о дружбе, «радость» от удачного сотрудничества, все это стиралось, смазывалось в одну серую массу, словно глина, которая залепляла его настоящего, маленького и жалкого, создавая что-то новое, статую, которая, разумеется, выглядела гораздо лучше чем обыкновенный человек. Плата за успех и благополучие казалась маленькой, подумаешь — пренебречь отдыхом, подумаешь — проигнорировать собственное недовольство и ненависть, это ведь не так сложно. Самоконтроль с годами давался ему только лучше, и становилось все сложнее отличить, где выдуманный образ, а где он сам. Да, у него были деньги, статус, уважение, но это все казалось таким же фальшивым, как и он сам, только угнетая. Дышать становилось все тяжелее, собственное вранье постепенно затягивалось петлей на его же шее, но понял он это только тогда, когда в тот самый злосчастный день заглянул в «Розу». Тогда Камски ни на что не надеялся и ни о чем не думал. Он просто знал, что там его брат, а о Саше и думать позабыл, потому что все это время старательно убеждал себя в том, что он мертв, чтобы не думать о том, что вернувшись он может начать все сначала. И, казалось бы, все было достаточно просто, пока загадочный красноволосый юноша не заговорил. Увидев знакомое лицо все, что Элайджа ощущал — это ненависть. Эмоция, которая преобразовалась из надежды, любви, долгого ожидания и крепких внутренних противоречий. Он ненавидел в первую очередь себя, за то, что все еще любил. Анри, за то, что помешал им. Сашу. За то, что выжил, и теперь заставляет его чувствовать этот ужасный моральный диссонанс, который, сдетонировав внутри, начал потихоньку обрушать всю ту, как ему казалось, непоколебимую броню настоящими и живыми эмоциями. Камски не выдавал себя, но ему было страшно. Не потому, что Распутин может его убить, он знал, это вряд ли произойдет, хотя и не сомневался в нем. Нет, он боялся, что еще немного, совсем чуть-чуть, и тот разрушит его бережно слепленный образ. Ведь когда тебе действительно больно, когда эмоции по настоящему живые, лгать становится невыносимо. У Элайджи было много времени на размышления. Чем больше он думал, тем больше понимал, что ему надо забыть это все снова. Он так старался, добиваясь текущего положения, на его место зарились многие, если он даст себе поблажку и расслабится, его будет куда легче скинуть обратно. А ведь Камски столького достиг. Обидно было даже не за себя — не хотелось терять с трудом заработанное уважение матери. Кажется, она действительно им гордилась, и это было единственной вещью, которая для него что-то значила. По крайне мере до той клятой встречи. Нет, он не позволит сломать себя. Он будет выше и сильнее этого. Просто отдать деньги, запретить себе даже думать об этом, зарыться с головой в работу, ах да, он ведь сделал Хлое предложение, надо будет еще спланировать свадьбу, но это на будущее. Сначала поднакопить, он хотел чтобы все прошло красиво. В таком темпе прошла пара недель, и он даже успел действительно успокоиться, тот день теперь казался страшным сном, глупым видением, Элайдже даже хватило сил прекратить вспоминать, как вдруг он получил самый неожиданный удар, какой только мог. Рабочий день был в самом разгаре. Все шло вполне хорошо, ближе к обеду позвонила мать, что случалось достаточно редко — они виделись по разу-два на неделе, этого было вполне достаточно, поэтому Камски был приятно этому удивлен. Закончив оформлять очередной документ и приняв звонок, он, впрочем, достаточно быстро потерял это чувство. — Что? Парень с курса? — Ну, по крайне мере, он так сказал. Я ему не поверила, он назвал абсолютно другую кафедру, да и выглядел крайне неуверенно. Представился как Адам, ты такого знаешь? — Нет… Как он выглядел? — О, достаточно примечательно. Высокий такой, худой, белый мальчик, красные волосы, зеленые глаза… Элайджа чуть не подавился воздухом. В голове мелькнула паническая мысль о том, что он еще мог задолжать, отдал ведь все с процентами, до единого цента, как и договаривались. Нет, это явно была провокация. Он просто захотел показать, что чертовски близок к самому дорогому, не только к брату, но еще и к матери. Ах да, Гэвину надо будет отдельно прополоскать мозг за то, что слил адрес. Провокация, угроза, он не просто так открыто заявился на его территорию. Что-то назревало, но Камски никак не мог уловить, что именно, и от того нервничал только больше. Он впервые за долгое время почувствовал такой сильный страх. Если Александр нашел его мать, найдет и его — вопрос времени. Пока Эдна рассказывала о дружелюбии Адама и о том, чего тот хотел, Элайджа нервно перебирал в голове мысли о том, на кой хрен он сдался этому засранцу, но мозг не смог выдать ни одной внятной причины. Хочет еще денег? Да у него своих полно, будьте уверены! Хочет вспомнить прошлое? А по нему и не скажешь, ведь убил бы, если бы Рид не влез в драку. Хочет понтануться? Возможно. Камски не знал. Даже самые логичные причины казались неправдоподобными. Он ничего не понимал, а незнание — это та вещь, которая еще на заре человечества вызывала страх и ненависть у всего людского рода, и Элайджа с радостью погрузился в эти эмоции, пытаясь закрыться снова. Он ненавидит, и эта ненависть придает сил. Закончив разговор с матерью, Камски принялся думать. Надо было готовиться. Эдна дала адрес, но Элайджа искренне сомневался в том, что такой вырожденец улиц, как Распутин, со своим вызывающим внешним видом, словно кричащим, где ему самое место, сможет до него добраться. По крайне мере, пока он сидит в своем кабинете — точно. Нет, конечно, мог отследить от работы до дома, но он ведь не знал графика. Камски старался задерживаться в офисе, и приезжал раньше, чтобы избежать возможной слежки. Хлоя его «тягу» к «работе» не особо оценила, но против не была, в конце концов, именно она подвозила его на своей машине — новую Элайджа покупать пока не хотел — все еще скучал по мерсу. Однако все его старания были заведомо провальны, а надежды рухнули еще тогда, когда открыв кабинет, он увидел разбросанные по столу документы. Все можно было списать на Хлою, но вот только девушка была довольно аккуратна, а на экране монитора обнаружился листочек с росписью. Казалось бы, незнакомая, если бы на ней так четко не виднелись узористо выведенные «А» и «Р». Получается, этот говнюк был в его офисе. Снова. Он снова проник на его территорию, и ничего не сделал. Опять косвенная угроза, держащая в напряжении, и Элайджа все еще не имел и малейшего понятия, на кой хрен чертов Распутин разыгрывает этот спектакль. Все только больше обрастало загадочностью и какой-то наигранностью, что приводило Камски в бешенство. Его до чертиков бесила эта неопределенность, и, пожалуй, эта эмоция ярости была самой искренней и сильной, что он испытывал за эти годы. Элайджа просто хотел все закончить, и, желательно — без потерь со своей стороны. Кто ждет, как говорится, тот дождется. Когда Камски обнаружил следы чужого присутствия, он понял — его нашли. Не просто нашли, вскрыли как консервную банку, не оставив ни одного секрета. Распутин знает, где живет его мать, где он работает, и его визит в гости остался вопросом времени. Разумно попросив Хлою недолго пожить в своей квартире (у Камски была новая, которую он сейчас обживал, и Хлоя неуверенно в нее переехала совсем недавно, не перевезя и половины своих вещей), Элайджа начал выжидать следующего хода, который если и не положит конец этой херне, то точно прояснит причины. Александр не был расторопен, но и ждать себя заставил не особо долго. Услышав вечером звонок в квартиру, при этом полчаса назад расставшись с Хлоей, которая после ужина поехала к себе, ему даже не пришлось думать, кто же там так настойчиво жмет на кнопку звонка. Открыв дверь, Элайджа едва удержался от тяжкого вздоха. Ну вот они и встретились вновь. Распутин выглядел мрачным и серьезным, словно пришел вершить какой-то важный суд, мстить, или что-то в этом роде. Камски же старался отвечать взаимностью, глядя с ненавистью, накручивая себя, чтобы не давать Александру никаких поблажек. — Зачем заявился, Саша? Я чист, долг вернул, в дела не лезу. Какие-то вопросы? — тон вызывающий, но только потому, что агрессией Элайджа пытается подавить волнение и легкий страх, — Или сожалеешь о том, что не добил, и решил закончить начатое? Распутин сжимает губы и заходит в квартиру, уверенно закрывая за собой дверь. Такой разговор на пороге не проводят. — Всего лишь хочу узнать правду. Мне твоя жалкая жизнь не сдалась. — Тогда к чему весь этот цирк? Сначала заявляешься к моей матери, потом на работу, словно всем видом восклицая «бойся меня!». Мог бы сразу прийти поговорить, чего сложного? А мог не избивать меня до полусмерти в клубе. Тоже вариант, не находишь? Камски физически чувствует, насколько неверно и не дипломатично поступает, но никак не может себя сдержать. Снова то странное ощущение внутри, Александр слишком легко заставлял его терять самоконтроль, и эта неожиданная слабость придавала его ненависти больше сил. Распутин морщит лоб, по нему видно, что он удержался от оплеухи божьим чудом, и Камски рад, что заткнул свой фонтан раньше, чем это сделали за него. Надо быть поосторожнее. — У всего свои причины. Я пришел не за тем, чтобы разъяснять тебе свои поступки. Элайджа едва заметно пятится, потому что они стояли слишком близко, и это только сильнее напрягало. Тогда, когда они дрались, он не особо придал этому значению, но, похоже, Саша… Вырос? Он определенно был выше самого Камски. Элайджа постарался как можно быстрее загасить эти мысли напускной агрессией. Он боялся, а будучи зажатой в угол даже мышь кусается. — Куда-то торопишься? На лице Распутина мелькает непонятная эмоция, что-то вроде сожаления и огорчения, но лишь на пару секунд. Камски этого вполне хватает, чтобы почувствовать, что что-то не так, впрочем, и Александр не собирается лгать. — …Нет. — Какое везение, у меня тоже полно свободного времени. Так может ты наконец поделишься, зачем все это? Я жажду узнать, весь внимание, — Элайджа, впрочем, тоже почти не может сдерживать своего волнения. Уверенность обоих в своей напускной ярости таяла с каждой секундой, и Камски продолжал вести себя так не из-за внутренней ненависти, у страха появилась другая причина, поэтому общее настроение постепенно сменялось какой-то паникой. Он словно подсознательно боялся, что… …Что все простит. Потому что если Саша захочет, он легко снимет с него эту лживую оболочку. Она уже потихоньку облезала, и Элайджа молился, что его послабление не было заметно. Впрочем, они оба так нервничали, что на общем фоне действительно не придавали значения обоюдным переживаниям. — Я хочу узнать, что произошло тогда. Почему ты ушел, почему сделал это. Вот и все. Расскажи мне, и я уйду. — О, вот как. Камски поджимает губы, сказанное явилось неожиданным спасательным кругом, потому что кого он точно ненавидел, так это Гретфорда, за то, что он сделал. Ох, если бы не этот чертов азиат, может… …Может они были бы вместе. — С удовольствием. Только сначала… Расскажи мне, что тебе про меня наврали. Давай. Я бы хотел узнать, правда, — Элайджа неприятно улыбается, глядя в чужие глаза с неподдельной ненавистью, но не к Распутину. Тот хмурится, явно испытывая что-то схожее. — Все, что я знаю, это что ты без видимых причин бросил меня в самый ответственный момент и свалил, перед этим использовав информацию, полученную за время работы, в своих целях. Ты поступил как самая настоящая крыса, и я лишь хочу уточнить, чтобы окончательно убедиться, что твои чувства были пустышкой, в чем я не сомневался с самого начала. Распутин злится, Элайджа тоже, но вот только Камски неожиданно понимает, что Александр точно так же пытается обороняться. Похоже у Элайджи все же был козырь в рукаве. — Я так и знал, что этот… (матернулся бы, да боялся в хлебало схлопотать) Анри соврал тебе. Добровольно съебался, да? Меня выгнали оттуда взашей, запретив видеться с тобой. Разумеется я ушел, и разумеется захотел отомстить. Смешно, но меня даже не нашли, неужели вы стали работать настолько плохо, а? Распутин выглядит неожиданно растерянно. Теперь в его голове все сходилось. Значит, недомолвки были провальной попыткой скрыть правду. Он мог понять Анри, но абсолютно не хотел. — Я просто не захотел тебя искать. Камски непонятливо хмурится, не найдясь что сказать. — Может, я тебе и не верю. Анри не стал бы мне врать. — Мне тоже нет смысла. Я пережил это на своей шкуре. Впрочем, твое дело. Александр выглядит… Печально? Камски растерял весь свой напор, чувствуя как будто иррациональное, но одновременно с этим такое правильное и уместное сопереживание. — Сложно поверить, что ты не знал этого. — Мне тоже сложно с этим смириться. Они оба замолкают, Распутин видно о чем-то размышляет, отведя взгляд. — Ладно, мне пора идти. Спасибо, что поделился информацией. Саша разворачивается, готовый открыть дверь, но замешкался, обернувшись на чужой рывок. Элайджа подобрал с тумбочки ключи и закрыл дверь на верхний замок прямо перед чужим носом, после чего спрятал ключи в карман, взволнованно глядя на недоумевающего Распутина. — Выпусти меня, — звучит одновременно возмущенно, удивленно и жалобно. — Не могу. Пожалуйста, подожди немного, — Камски быстрым шагом уходит в свою комнату, только затем, чтобы достать кольцо, которое несколько дней назад вытащил из шкафа — поворошить память и подумать о прошлом. Вернувшись в коридор, Элайджа вкладывает его в Сашину ладонь, протяжно смотрит в чужие глаза, ждет секунд двадцать, наблюдая за шокированным выражением чужого лица, и лишь потом неохотно открывает дверь. Впрочем, Распутин словно не замечает этого. — Ты хранил его? Все это время? — Саша неверяще рассматривает перстень в своей ладони, вспоминая, при каких обстоятельствах его отдал. Эмоции той ночи словно освежились в памяти. Все, что он чувствовал тогда, это любовь, разочарование в себе и сожаление. Прямо как и сейчас. — Да. Первые год-полтора носил. На цепочке, правда, на пальцах не сидит, — честно отвечает Камски, несколько взволнованно наблюдая за Распутиным. Все зашло гораздо дальше, и сейчас он понятия не имел, как все закончится. Одно знал точно — Александра он отпускать не хотел. И, как ему казалось, тот и сам больше не хотел уходить. Тяжко вздохнув, Распутин очень печально смотрит на Камски, возвращает перстень, но не убирает руку, сжимает чужую ладонь в своей, а потом, сделав короткий шаг вперед, склоняет голову и целует. Уверенное прикосновение губ длится секунд пять, после которых Саша отстраняется, отпуская. В чужом взгляде читалась боль, и Элайджа так хорошо его понимал, потому что его самого разрывали изнутри противоречивые эмоции и желания, которые в итоге сливались в одну единственную мысль — полнейшее нежелание оставлять его одного снова. Вот за что он его любил. Распутин заставлял его чувствовать себя живым, с ним вся эта ложь становилась бессмысленной, а эмоции — такими яркими. Осознав это сейчас, снова почувствовав в себе отголоски неугасших за годы разлуки чувств, он понял, что готов лишиться своей кропотливой работы над собой, лишь бы оставить это ощущение жизни, реальности и неподдельности происходящего. Вот чего ему не хватало эти годы. — Не уходи. Сказано так искренне, что Камски почти сам себе не верит. Он тянется, теперь уже сам, и они целуются снова, грубовато, рвано, но вся эта неловкость была образована сильным переизбытком чувств, а потому скрадывалась. Однако по Распутину чувствовалось, насколько сильно он все еще пытается себя сдерживать, поцелуй окончился ударом под дых, Александр выглядел так, словно был на грани. Впрочем, Элайджа даже не сгибается. — Прости. Я… Привычка. — Ничего. Мне не больно, не привыкать, — Камски снова тянется, желая обнять, но Распутин отшатывается, вызывая непонимание. Немой вопрос во взгляде прочитать несложно. — Ты женат, а мои дела здесь окончены. Не вынуждай меня забирать ключ силой. Элайджа окидывает Сашу взглядом полным растерянности и написанного в глазах «ЧТО?». Распутин хмурится, сжимая губы. — Не изображай святую невинность, я все знаю. И тебя вижу насквозь. К чему все это? Хочешь сделать мне больно? Отомстить? Нет, не получится, одно и то же не прокатывает дважды. Ты не сломаешь меня вновь. — Ты о Хлое? — О ней самой. И об этом узнал лично от нее, — рычит Распутин, снова чувствуя прилив ярости, впрочем даже не связанный с ревностью. Камски трет переносицу, чувствуя отчаяние. — Ты не понимаешь. Все совсем не так. Я… Я делал ей предложение, да, но мы вовсе не женаты, мы просто однофамильцы… — НЕ ВЕРЮ, — рявкает Александр, и Элайджа, на удивление, совсем не чувствует страха. — Но это правда! Клянусь матерью, блять, я даже не смогу тебе это объяснить, ты… Это все звучит ложью, но это правда! — Камски чувствует, что еще немного, и он может начать плакать. От безысходности. Человек, которого он любит, причем взаимно, может уйти прямо сейчас, и он понятия не имеет, как все исправить. Он столько лет тренировал свое красноречие, и сейчас, в самый важный момент, от него столько же пользы, сколько от тростинки в ураган. — Просто так вышло. Я даже не хотел с ней быть… Сложно объяснить, это…- Элайджа не успевает договорить, потому что разъяренный Саша отвешивает ему сильную пощечину. Схватившись за лицо, Камски сжимает губы, чувствуя подступающие слезы, отчаянно смотрит на Распутина. — Прости, — сказано тихо, но Саша прекрасно слышит, и это выводит его из себя только больше. Новый удар, Камски даже не собирается сопротивляться, беспомощно прижимается к стене, от которой его впрочем отрывают, чтобы после пары ударов швырнуть на пол. Опустившись на колени, нависнув над Элайджей, Александр выглядел абсолютно невменяемо, разъяренный и дикий, Камски подумал, что даже если Распутин убьет его сейчас — он не имел ничего против. Лучше так, чем жить прежней жизнью, зная, что любящий его человек отверг его из-за глупейшего стечения обстоятельств. — Я люблю тебя. Люблю. Пожалуйста. Я все объясню. Можешь бить меня, вышвырни из окна, прирежь, пристрели. Что угодно. Но хотя бы выслушай. Это все, о чем я прошу. Пожалуйста…- Элайджа говорит быстро, отрывисто, но это не мешает восприятию. Распутин сжимает губы, уже который раз за каких-то жалких полчаса теряя всякую волю к сопротивлению. Ярость, его самая сильная эмоция, окончательно уступала место этой странной, непривычной любви, не выдерживая напора. Это ломало Александра изнутри, но он ничего не мог с ней поделать. Он ожидал многого, когда шел сюда. Рассчитывал, что Элайджа спизданет какую-нибудь чушь и он спокойно убьет его, или они просто тихо поговорят и разойдутся, но черт, когда тот настолько искренне говорил подобное, все кропотливо выстроенные доводы «против», помогавшие ему справляться с этим чувством, стирались в порошок. Он легко переживал боль, много раз возвращался почти с того света, безболезненно сносил почти любые оскорбления, и мог вынести многое, но неожиданно оказался абсолютно беспомощен перед чужой любовью. Распутин явно хотел ударить, но так и замер. Во взгляде читалось так много, со стороны могло показаться, что Александр смотрит сквозь, но на самом деле он просто был слишком погружен в свои мысли. Очередная утомительная внутренняя борьба, принципы не позволяли поддаваться, но ему так хотелось, хотелось поверить в это и остаться. И даже не важно, что они будут делать, главное — что вместе.  — Я жил с ней потому что не было выбора, вот и все. Я должен был жениться, потому что не хотел расстраивать мать, но я ничего к ней не чувствую. Фамилии это просто глупое совпадение, честно, там долгая история. Все эти три года без тебя были настолько пустыми, правда… Я не хочу снова. Вся эта ложь, это просто убивает меня…- сбивчиво тараторит Камски, пытаясь донести до Распутина хотя бы часть, чтобы он понял, что все не так однозначно. Александр все так же смотрит на него с задевающим сердце отчаянием, а потом склоняется, уткнувшись в шею. Камски замолкает, чувствуя влагу. Неужели Распутин плачет? Элайджа неуверенно обнимает Сашу, и, не встречая сопротивления, прижимает к себе, чувствуя чужую дрожь. Нет, Распутин не просто слезился, он действительно плакал, и это было настолько удивительно, что Камски понятия не имел, как реагировать, и что это значило. Только одно было четко определенным — ему было больно от чужих слез, потому что слыша чужие тихие всхлипы он вспоминал, как плакал над своей потерей, вернувшись после всего к Хлое. Столько боли в них обоих, Элайджа слишком хорошо его понимал. — Я больше не уйду. Клянусь. Я не оставлю тебя, слышишь? А если кто-то будет иметь что-то против… — Если ты уйдешь, я убью тебя, — глухо отвечает Распутин, и Камски ощущает внутреннюю дрожь отчаянного предвкушения. Неужели?.. — Да. Это будет справедливо. Элайджа шмыгает носом, а потом крепко целует Александра в висок. Боль в груди уступает место тому, ради чего Камски даже готов отказаться от всего, что нажил. Прекрасное чувство, пробуждающее тягу к жизни, долгожданное, мать его, счастье. Слезы выступали сами собой, но уже вовсе не от грусти. Однако, несмотря на неожиданное воссоединение, они все еще лежали на холодном полу. Элайджа еще недавно открыл окно, чтобы проветрить, поэтому дуло вполне ощутимо. Распутин первый сообразил подняться, встал, помог Камски, а потом крепко обнял, так, что, казалось, отодрать его насильно можно будет только с мясом. Элайджа обнимает его в ответ, уткнувшись, наконец-то чувствуя что-то вроде умиротворения. Говорить ничего не хотелось, да и на ум слова особо не шли, они так и простояли минуты две, просто вцепившись друг в друга, пытаясь отойти от слишком сильного эмоционального всплеска. — У меня в гостиной есть замечательный мягкий диван. Может посидим? А то мне даже немного неловко после всего продолжать стоять в коридоре, — усмехается Элайджа. Распутин молча кивает, неохотно отпускает, впрочем, взяв за руку, и наконец-то оглядывается. Квартира выглядела круто. Коридор визуально не отделялся от больших комнат, поэтому как минимум гостиную и часть кухни Александр уже смог разглядеть. Видимо, стенами это просторное пространство архитекторы решили особо не обременять, поскольку просторная гостиная и кухня были разделены только условной границей в виде барной стойки. Может и спальня тоже, отсюда не видно. Камски уверенно берет управление на себя, и ведет Распутина к дивану, сажает, присаживается рядом, настолько полный эмоций, что даже не знал, куда их девать. Саша, видимо, был в похожем положении. — Я бы предложил чай, но ты ведь не отпустишь меня, верно? Распутин кивает, с таким выражением лица, словно сдерживал улыбку, а потом властным жестом заставляя Элайджу лечь на мягкие подушки наваливается на него, удобно устроившись, уткнувшись, разве что не урча. Камски понимающе гладит чужие пушистые волосы, глупо улыбаясь. Так мило. — Я скучал по тебе. Очень сильно, — Саша глубоко вдыхает, а потом усмехается, зарывшись лицом в белую рубашку, Камски не успел переодеться с работы. — У тебя такие дурацкие духи. Учуял еще в кабинете. Не ожидал от тебя такой безвкусицы. — Да что ты говоришь? А сам-то? Раскидал мои документы, словно маленький ребенок. И на том спасибо, что хуй мне ножом на столешнице не вырезал, — счастливо вздыхает Камски. Александр смотрит на него с улыбкой, а потом приподнимается и коротко целует, чувствуя в этом необходимость. — Я думал об этом. Но ты бы не оценил. — Еще бы, — Элайджа снова чувствует, как влага начинает скапливаться в глазах, а затем уже сам целует Александра, опустив веки. — Я тоже по тебе скучал. Распутин сжимает Камски в своих объятьях только крепче, кажется, что оторваться от чужих губ просто невозможно. Не сказать, чтобы он не пробовал целоваться с кем-то еще, но это вызывало столько омерзения, что дальше пары-тройки попыток не зашло. Сейчас отсутствие опыта ему возмещал собственный энтузиазм, страсть не утихла, но по крайне мере они лучше осознавали, что делают, поэтому из урывчатых и неловких поцелуи стали куда более тягучими и мягкими. Впрочем, одними чмоками сыт не будешь. Осторожно отстранив Сашу, Элайджа на секунду задумался, как бы наиболее корректно раскрыть партнеру суть французских поцелуев. Тот, в свою очередь, глянул на него с вопросом и ожиданием, словно щеночек, которому вот-вот должны кинуть мячик. — Приоткрой рот, пожалуйста. На словах долго, а так сразу все поймешь. Распутин улыбается. — Тот самый глубокий поцелуй? Как в фильмах, да? Камски усмехается, кивает, а потом снова притягивает Сашу к себе. Тот послушно расцепляет челюсти, а потом просто замирает, прислушиваясь к новым ощущениям. Необычно, но сначала все его силы уходят на то, чтобы не прикусить язык, а затем на то, чтобы контролировать дыхание и не дышать чужим воздухом. Спасибо Элайдже, тот отнесся с пониманием. Однако, привыкнуть не составляет труда, и вскоре Распутин пытается старательно отвечать, четко осознавая, что входит во вкус. Да, пожалуй, ему определенно это нравилось. Было в этом что-то, вылизывать чужой язык оказалось действительно приятно, и либо это все из-за его моральных установок, либо просто Саша оказался неожиданно чувствительным. Оба лизались в свое удовольствие, и продолжалось бы это еще уйму времени, если бы Камски не почувствовал чужой стояк. — Оу, — отстранившись выдал Элайджа немного удивленно, а потом улыбнулся, — Тебе настолько понравилось? Распутин немного смущенно кивнул, а потом положил голову на грудь, просяще глядя. — Мы ведь можем продолжить? — Я бы с удовольствием, но… Ужинал недавно, если ты понимаешь. Но могу отсосать тебе, или попробовать голландский штурвал, не проблема. Саша выглядит немного расстроенным, а затем задумывается. — Я… Не ел с самого утра. Чист. Вот… Так что можем попробовать. Не все же тебе быть снизу, — неловко улыбается Распутин, вызывая у Камски восторженный вздох. Мысль о том, что после всего Саша настолько ему доверяет вызывала в груди приятный трепет. — Не поверишь — мечтал об этом с первой встречи, — улыбается Элайджа, чмокает Распутина в лоб, а затем мягко спихивает с себя, побуждая встать. Неохотно поднявшись, Александр окидывает квартиру задумчивым взглядом в поисках спальни, но поднявшийся Камски ведет его совсем не туда. Стоя посреди просторной ванной комнаты, Распутин с некоторым недоумением смотрит на партнера, впрочем, стягивая с себя кофту, потому что и сам понимал важность гигиены в человеческой жизни. Неторопливо расстегивая пуговицы, Элайджа внимательно рассматривает тощие телеса Саши, пока тот стягивал с себя джинсы. Да уж, вытянулся и как-то похудел, потому что выглядел гораздо тоньше, чем Камски его помнил. Однако его внимание очень быстро привлекли красные дуги на запястьях. Стесанные костяшки никогда не были сюрпризом, с его-то родом деятельности, но эти жуткие следы от укусов… — Это что? От припадков? — Элайджа подошел, осторожно взяв чужую руку, разглядывая. Раны были покрыты корочкой, но выглядели не такими уж давними. Распутин поджимает губы, отводя взгляд. Разумеется. Камски тяжко вздыхает. Интересно, чем были вызваны эти приступы? Он надеялся, что не их ситуацией. — Все в порядке. Я часа два назад выжрал обезбол, так что саднить под теплой водой не будет. Даже под горячей. Мне уже давно не больно, — улыбается Саша натянуто. Элайджа кивает, а затем мягко пихает Распутина в сторону ванны, стягивая рубашку и принимаясь за брюки. Забравшись в ванну, юноша задумчиво покрутил вентили, раза с третьего наконец включил сам душ, и к моменту, когда Камски встал рядом, уже натирал пенной мочалкой грудину, думая о том, как приятно гель для душа пахнет кокосом. — Классный запах, — Саша протягивает вторую мочалку Элайдже, сдвигаясь под струю, чтобы тому тоже было место под водой, но так капли начали попадать в глаза, поэтому пришлось зажмуриться, смешно пофыркивая в процессе — капельки почти попадали в нос. Камски занялся тем же, впрочем не отрывая взгляда от чужой тощей тушки. Пожалуй, Распутин был даже слишком костлявым. В голове мелькнули мысли о возможной анорексии, но вот только зная его любовь к еде вряд ли он умышленно морил себя голодом. — У тебя проблемы с метаболизмом? — Разумеется. Мне столько раз стреляли в брюшину, было бы удивительно, если бы я был в порядке, — фыркает Распутин, а потом в пару шагов обходит Камски, чтобы плюхнуться задницей на дно — стоя оттирать длинные ноги было не особо удобно. Пронаблюдав за этим, Элайджа снял насадку для душа с ее законного места, и, переключив режим на сильные струи, не удержавшись, прыснул Саше в лицо. Это обиженное негодование определенно того стоило. Впрочем, вскоре он поднялся, чтобы отомстить. Пока Камски, вернув лейку на место, беззащитно намывал свои волосы, Распутин прижался сзади, положив руки на чужой живот. И Элайджу бы правда все устраивало, если бы Саша не решил его ущипнуть. — Ты охренел? — вполне резонно спросил Камски, оборачиваясь. Пожалуй Распутин выглядел слишком довольным. — Ты мягенький. Элайджа несколько смутился. Он, конечно, старался держать себя в форме, но все же сидячий образ жизни давал о себе знать — животик имелся. И сейчас Саша жамкал его, абсолютно беспардонно, вызывая весьма смешанные эмоции. — Дай хоть шампунь смыть, — несколько растерянно произносит Камски, физически ощущая насколько скоро им будет не до этого. Надо отдать Распутину должное — смыть позволил. — Вылезать, я так понял, не будем? — фыркает прижатый к стене Элайджа. Саша отрицательно мотает головой, спуская руки с поясницы на задницу, сжимая почти болезненно. — Вылезем — надо будет голову сушить, одеться во что-нибудь… Начать можем здесь. Тебя ведь потом хватит на второй раунд? Камски смущенно что-то пробурчал в ответ, но противиться не стал — упирающийся в собственный пах возбужденный член этому не особо способствовал. Снова поцелуи, неловкие попытки облапать друг друга, сдавленные постанывания, им даже не надо работать руками чтобы кончить — просто тереться друг о друга уже достаточно. Это казалось непривычным, но, неожиданно, правильным. — Мне понравилось выражение твоего лица, — Саша, уткнувшийся лбом в чужое плечо, наконец выпрямляется, вытирает сперму с чужого живота рукой, думая, что был бы не против попробовать при других обстоятельствах. Затем задумчиво трогает почти опавший член, вызывая волну очевидного негодования. — Ну не сейчас, это больно, — фыркает Камски, мягко отпихивая от себя Распутина — чтобы не наебнулся, а затем выключает воду и вылезает из ванны. Партнер на это только загадочно улыбается. Пара минут ушла на то чтобы завернуться, Элайджа — в халат, Саша же просто обернул бедра полотенцем чтобы задница не мерзла. Таким вот образом и перебрались на кухню. — Посушишь меня? — улыбается Распутин, взяв из стоящей на столе миски с фруктами яблоко и плюхнувшись на ближайший стул. Камски такая наглость, конечно, не очень устраивала, но глядя в чужие глаза отказать было сложно. Включив фен, Элайджа принялся ерошить чужие волосы под струей теплого воздуха. Интересно, цвет был достаточно яркий, а покрашенных корней видно не было. Недавно покрасился, или просто обновил? — Вкусное яблоко, — громко, чтобы перебить шум фена, произносит Саша, откусывая от фрукта очередной кусок. Камски опустил взгляд на чужие руки. — Это что за хрень? Распутин удивленно запрокидывает голову назад, глядя на Элайджу с непониманием. Тот, в свою очередь, указывает на руки. Корочек уже не было, зато были слабо кровоточащие дуги. — А, полотенцем содрал, — отмахнулся парень, задумчиво посмотрев на левую руку и легко содрав еще одну, — они размокли и отклеиваются, значит и раны зажили. — Ты дурачок? — Камски выключает фен, откладывая, грозно смотрит на Сашу. Тот выглядит растерянным. — Есть немного. Тебе тоже не мешало бы. — Из-за этого шрамы и образуются. Ты ведь столько ранений пережил, разве тебе не объясняли как с ними обращаться? — Ну, знаешь ли, есть разница между ножевым и укусом! Подумаешь, след. Его даже не видно будет. Элайджа, всем своим видом выражая недовольство, удаляется в ванную. Пока он ищет аптечку и возвращается с ней, Саша уже успевает доесть яблоко, найти мусорку и воспользоваться феном, который, впрочем, вскоре был отобран, потому что Камски нужна была как минимум одна рука, а сушился Распутин сразу двумя. — Дурень. И не грызи себя больше, — ворчит Элайджа, применяя полученные от Хлои навыки обработки ран. Глядя на то, как перекись шипела на коже, Саша недовольно морщился. — Тебе ведь не больно. — Шипучка напрягает. Меня обычно сразу антисептиками, а не этими детскими штуками. Элайджа недовольно смотрит на Распутина, вздыхает, а затем принимается перевязывать. Да уж, выглядело это как рукава, потому что там, где зубы не доставали, виднелись порезы. Буквально до самого локтя. Закрепив бинты Камски поднялся, тяжко вздохнув. Неожиданно Саша склонился и обнял его, утыкаясь в живот, видимо, это было подобием благодарности. Положив ладонь на чужую голову, Элайджа задумчиво погладил чужие еще влажные волосы. Надо бы досушить. — С тобой приятно обниматься. — Потому что я «мягкий», да? — фыркает Камски, мягко отстраняя от себя Распутина затем, чтобы снова взяться за фен. Тот выглядит неожиданно серьезным, мотает головой. — Нет. Потому что ты — это ты. — Звучит глупо, но я понял, — вздыхает Элайджа, снова принимаясь за дело. Дальнейшие минут двадцать проходят в бессмысленной болтовне о чем-то абсолютно не имеющем отношения к их жизням. Ну, почти. Пока Саша отвечал Камски взаимностью, перебирая мокрые длинные пряди, тот рассказывал о своих планах на домашнее животное. Когда он планировал собаку, в его голове была лишь мысль о том, что он в доме должен любить хоть кого-то. Теперь же думал о том, что бегающая по дому пушистая подушка, которая умеет выполнять команды, при этом теплая и милая — это вообще здорово. — А если еще и умная… Ты какую породу хочешь? — Не знаю. Вообще это в долгосрочной перспективе, но так… Наверное, корги. Они милые. — Я думал, ты хочешь что-то большое и пушистое. — Нет, было бы неплохо, но… — Тибетский мастиф. Камски запрокидывает голову, чтобы увидеть непередаваемое выражение уверенности на чужом лице. Непроизвольно улыбается. — Ты гуглил? — Ой, да заткнись! Конечно гуглил, откуда еще люди узнают о породах собак? Я бы и сам от такого не отказался. — Ну тогда расскажи. Впервые слышу о такой породе. — Хреновое у тебя планирование, если ты до них не дошел. Ну что ж… На момент, когда Саша закончил рассказывать о собаках, волосы были сухими уже минут как пять, но заметил это Саша не сразу. Растерянно выключив фен, Распутин отложил его, а потом, не удержавшись, взъерошил чужие волосы. Недоумевающий Элайджа выглядел забавно. Впрочем, в долгу он не остался, так что на момент, когда они добрались до спальни, оба были ужасно лохматые, но довольные. — Тебе, кстати, идут длинные волосы. Хочешь заплету? — Распутин садится на кровать, сразу отодвигаясь, пока Камски ищет в тумбочке расческу и резинку, — А то я знаю, во время секса жутко мешаются. Не хочу есть твою чудесную волосню. — Только не сильно туго, ладно? — Элайджа садится на край, поправляет взъерошенные волосы и вручает Саше расческу. Впрочем, через пару секунд жалеет об этом, потому что расчесывал Распутин жестко. Это было достаточно неприятно, но терпимо, к тому же после пары возмущенных возгласов Саша умерил пыл. Ну вот, коса готова, правда Камски больше привык к высоким хвостам, и сейчас чувствовал себя достаточно необычно. Развязав пояс, он стягивает халат и забирается на кровать с ногами, придвигаясь к Саше вплотную, мягким нажатием на грудь укладывая, затем той же рукой проводя по животу и забираясь под полотенце, находя на ощупь где там Распутин заправил уголочек, распуская, стягивая его и откидывая на пол. Саша, было задумавшийся о чем-то, отвлекшийся на секунду, окинул обнаженного Элайджу взглядом, останавливаясь на груди. — Ого. Ты его оставил? — Распутин коснулся маленькой металлической штанги, на ощупь, разумеется, была все такой же гладкой и прикольной. — Да. Думал вынуть, но… В общем, мне понравилось, — жмет плечами Камски, ложась рядом. Саша переворачивается на бок, кладет уже вторую руку, и продолжает тискать оба соска, на удивление ласково и осторожно. — Слышал, повышают чувствительность. Планировал еще уши проколоть в паре мест, но подумал, что с меня и татуировки хватит, — придвинувшись ближе, Распутин утыкается в чужую шею, чмокает партнера в кадык, а затем мягко кусает над ключицей, прикрыв глаза, принюхиваясь к легкой отдушке геля для душа, прижимаясь всем телом. Пожалуй, он давно этого хотел. Элайджа приобнимает его одной рукой, не сопротивляясь, пальцы второй запуская в мягкие волосы. Все тело приятным осознанием наполняла мысль о правильности происходящего. — Да. Думаю, тебе бы пошел индастриал, — Камски слегка вздрагивает, когда чужая теплая ладонь касается члена, подается на прикосновения, притягивает Сашу к себе и целует, долго, влажно и настойчиво. Элайджа почти ощущал, как Распутин от такого тает, и не преминул возможностью завладеть инициативой, снова уложив партнера на спину и заняв место сверху. Неохотно оторвавшись от тонких губ, Камски незамедлительно впивается в шею почти болезненным засосом, имея огромное желание оставить на Саше как можно больше следов, одновременно с этим достаточно резко мастурбируя чужой полувставший член. С каждой секундой оба заводились только больше, и Камски действительно боялся представить, насколько сложно будет нормально растянуть партнера, с таким огромным желанием сразу приступить к делу. — Эй… Ты вроде планировал меня выебать? Лично я такими темпами минут через пять кончу, — сдавленно произносит Распутин, томно глядя на партнера. Оторвавшись от чужой груди, подняв взгляд, Элайджа снова ощутил это чувство, близкое к первым ощущениям влюбленности. Нет, он знал, что Саша может быть настолько милым, но каждый раз наблюдая это заново, не переставал восхищаться. — Разумеется. Это просто подготовка чтобы расслабить тебя, но ты не переживай, сейчас я займусь твоей тощей задницей. Переворачивайся. Саша, видимо, смущенный ситуацией, отползает, переворачивается, и, уткнувшись в подушку, задирает бедра. От переизбытка эмоций, Камски рвано выдохнул, мысленно предвкушая. Ему самому с головой хватило бы и одной растяжки. — Подожди немного. Достану смазку, — Элайджа метнулся к тумбочке, быстро перерыв содержимое, достал заветный полупустой тюбик, и, удобно устроившись между чужих ног, восторженно развел ягодицы обеими ладонями, мягко сжимая, с некоторым чувством внутреннего удовлетворения созерцая. — Ты что, знал, к чему все приведет? — Камски проводит пальцем по промежности, довольно ощущая как Саша вздрагивает от этого. — Ты про что? -приглушенно недоумевает Распутин. Элайджа повторяет свое движение, в этот раз доведя палец почти до мошонки. — Про это. Гладкий, как личико младенца. Было не видно, но Саша смущенно вспыхнул. Вжался в подушку лицом сильнее, ворча что-то про случайное совпадение и собственную нелюбовь к волосатости, но Камски уже не слушал. Ухватившись поудобнее, он уткнулся промеж чужих ягодиц, и, мысленно пожелав себе приятного аппетита, принялся вылизывать чужой сфинктер, иногда отвлекаясь, чтобы укусить за задницу, не особо сильно, но ему действительно нравилось. Поначалу Распутин, с непривычки наверное, пытался отстраниться и вздрагивал, но потом, видимо, вошел во вкус и расслабился настолько, что проникнуть внутрь языком не составило большого труда. — Пожалуйста, еще, — тихо просит Саша, когда Камски прекращает, ерзает, разводя ноги шире для удобства, но вместо языка к сфинктеру прислоняются уже пальцы — он вылил лубрикант заранее, поэтому тот уже не был прохладным. Первый палец вошел легко, и это не заняло много времени, Элайджа просто дал Распутину привыкнуть к ощущению, не особо много ерзая им внутри. Второй пошел несколько тяжелее, но через пару минут уже достаточно свободно двигался внутри вместе с первым. Наблюдать за тем, как Саша неуверенно переминается, видимо, не особо понимая эти ощущения, было отдельным удовольствием, но Камски этого было мало. Загнав пальцы так глубоко, как это было возможно, Элайджа попытался нащупать простату. На это ушла где-то минута, но результат был потрясающий — Распутина от неожиданного ощущения давления на чувствительное место от удивления слегка подбросило, и это было чертовски мило. — Ну как тебе? — Камски совершает фалангами пару возвратно-поступательных движений, а затем снова нажимает на слегка выступающую область, заставляя Сашу вздрогнуть вновь, уже не так сильно. — Это приятнее, чем когда ты просто ерзаешь внутри, — сдавленно отвечает Распутин, — Сделай так еще… Элайджа не может удержаться от улыбки. Положив вторую ладонь на чужую эрекцию, мягко лаская, Камски принимается массировать простату, чувствуя как в груди разливается приятное тепло от чужих тихих постанываний. Вскоре он умудряется протиснуть и третий палец, конечно, уже не так приятно, но, кажется, Саша этого не особо чувствует. Да, может тот и сидел на обезболивающих, но это не отменяло желания сделать все максимально безболезненно и приятно. — Хватит доводить меня, — выдавил Распутин через некоторое время. Приподнявшись на локтях, Саша отстранился, Элайджа послушно вынул пальцы, с некоторым трепетом глядя на партнера. О черт, в свое время он так много мечтал о подобном, и сейчас… — Чего ты хочешь? Скажи, — Камски кладет освободившиеся ладони на чужие ягодицы, жамкая в свое удовольствие, — Давай, иначе я продолжу. — Я… Блять, мы что, в порнухе? Тебе обязательно просить у меня такие странные вещи? — смущенно возмущается Саша, вызывая у Элайджи улыбку. — Давай. Я так долго этого ждал, просто скажи одну фразу, тебе ведь не сложно, а мне будет очень приятно. Распутин молчит еще секунд десять, явно размышляя, послать Камски сейчас, или позже. — Просто запихни в меня уже свой член, — фыркает Саша, призывно вильнув задницей, но Элайджа остается непреклонен. Неожиданный шлепок вводит Распутина в ступор. — Мягче, малыш, — Камски меняет позицию, приподнимаясь, облокачивается на Сашу сверху, прижимаясь всем телом и шепча на самое ухо, — Пожалуйста. Я прошу тебя. Распутин сжимает губы, ощущая себя в какой-то западне, смущенный до степени критической точки, и с одной стороны хотелось дать Элайдже по лицу, но с другой… — Возьми меня, пожалуйста. Я хочу этого, — неуверенно выдает Саша, ощущая себя какой-то хуевой порноактрисой. Для него эти слова ничего не значат, но каким же медом они легли на душу Камски… Подобрав с кровати заранее изъятый из тумбочки презерватив, Элайджа отстраняется, чтобы разорвать упаковку, нетерпеливо раскатывает резинку по члену, а затем, к сущему недовольству партнера, переворачивает его на спину, довольно созерцая легкий румянец смущения на чужих щеках. Общее выражение лица Распутина, который явно негодовал, вызывало только больше умиления. — Я уже жалею, что согласился, — ворчит Саша, натягивая на лицо подушку, чтобы не смотреть на самодовольное лицо партнера. — Не жалей. Тебе понравится, будь уверен, — Камски направляет себя рукой, трется головкой о сфинктер, чувствуя приятное предвкушение, а затем мягко надавливает, проникая. Конечно, это было не так легко, как с пальцами, на пару секунд Элайджа даже испугался, что Распутину может быть больно. — Дыши глубоко, попытайся «вытолкнуть» меня, — на всякий случай проинструктировал Камски, и это действительно помогло, — Все, можешь расслабиться. Замерев, ощущая, как его эрекцию обволакивает приятное тепло, Элайджа довольно выдохнул, внутренне высчитывая секунд пятнадцать перед тем, как делать пробный толчок. Саша был такой тугой и приятный, что вопрос, висевший в воздухе уже достаточно давно, сам напрашивался на язык. — Ты девственник? — А ты, видимо, не особо обременен интеллектом, да? — ворчит Распутин, еще не успевший свыкнуться с мыслью, что в его заднице находится член, инстинктивно чувствуя себя слегка «опущенным». Его все эти пошло-смущающие вещи уже изрядно подзадолбали, хотя бы потому, что собственное смущение неимоверно бесило. Камски растекается в счастливой, глуповатой улыбке, и слава богу, что Саша ее не видел. Мысль о том, что он первый у любимого человека, действительно была очень приятна. — Смотри, не обкончайся от радости, — фыркает Саша недовольно, — Давай уже, двигайся… — Как скажешь, солнце, — Элайджа стягивает подушку с чужого лица, склоняется, обнимает, мягко целует в скулу, продолжая неспешные толчки. Распутин выглядел недовольным, но будто Камски не знал, что на самом деле это не так. Обняв Элайджу в ответ, Саша неохотно целует его, чувствуя как эта неловкость и идиотское смущение постепенно уходят, наконец-то не мешая ему получать удовольствие от процесса. — А ведь это… Действительно приятно, — задумчиво выдает Распутин, предусмотрительно затыкая открывшего рот чтобы сказать очередную глупую вещь Камски настойчивым поцелуем. Впрочем, для Саши весь процесс и близко не имел такого значения, как факт того, что он делает это с Элайджей. Минут десять они просто нежно любятся, словно пытаясь заново привыкнуть друг к другу, даже о чем-то урывчато разговаривают, но потом у обоих заканчивается терпение, и Камски наращивает темп, теряя нить мысли, думая только о том, как же это хорошо, вспоминая всю эту книжную и киношную любовную чушь, и неожиданно начиная в нее верить. Приятный физический процесс как-то сближал, улавливая каждый чужой возбужденный полустон, любое изменение в выражении лица, Элайджа думал, что это действительно как-то… Роднит, что ли. — Я люблю тебя, — шепчет Камски, ласково целует Распутина, в щеки, скулы, принимается бережно выцеловывать шею, тяжело дыша, иногда постанывая от удовольствия. Приятно, и по большей части даже не физически, хотелось, чтобы это не прекращалось. — Ты скоро? Я уже почти, — хрипло выдает Саша, нерешительно протиснув ладонь между их телами, сжав свой член у основания, прекрасно понимая, что ему хватит и малого. — Я тоже. Позволь мне, — Камски заменяет чужую ладонь своей, раз пять сильно проводит по чужому члену рукой, слыша чужой тихий стон, а затем и сам теряется в оргазме, потому что сокращения чужого сфинктера оказались слишком приятными, чтобы вытерпеть еще хоть секунду. Еще недолгий отрывок времени оба просто замирают, подрагивая, ловя это уходящее чувство, затем же Элайджа выходит, стягивает презерватив, завязывая и отшвыривая не глядя, лениво вытирает руку от чужой спермы о покрывало и ложится рядом с Сашей, притягивая его к себе, обнимая, чувствуя глубокое внутреннее удовлетворение. — Люблю. Распутин утыкается куда-то рядом с ключицами лицом, жмурится, прижимается крепче, тяжко вздыхает, видимо, переполненный примерно тем же коктейлем эмоций. Так они и лежат до тех пор, пока не остывают — стало прохладнее, так что забрались под покрывало. — Мне понравилось, — ультимативно заявил Саша, прижимая к себе Элайджу в крепких объятьях, даже не желая открывать глаз. Весь день был как морально, так и физически весьма утомляющим, так что он бы точно не отказался от того, чтобы вздремнуть. Камски улыбается, ласково поглаживая чужую спину, моральное тепло никуда не ушло, и сейчас согревало его изнутри нежным счастьем. Хотелось обнимать Распутина вот так если не всю жизнь, то по крайне мере две трети — точно. — Я ведь говорил. — Да. Прозорливый ты засранец, вот что я тебе скажу, — Саша ерзает, устраиваясь еще удобнее, и окончательно расслабляется. — Если не будешь меня отвлекать, я сейчас усну. — Конечно, отдыхай. Я тоже скоро отключусь, наверное. Саша довольно вздыхает, а затем замирает окончательно, погружаясь в свои вялые мысли. Слушая чужое спокойное дыхание, Элайджа и сам особо не замечает, как задремывает, умиротворенный уютом чужого тощего тела и собственными чувствами. На периферии засыпающего сознания вертелась единственная мысль о том, что отступать больше некуда, и в этот раз он в ответе за свои чувства собственной жизнью. И, пожалуй, сейчас он к такой ответственности более чем готов.