Завтра я буду здоров

Three Days Grace — I Hate Everything About You; Thousand Foot Krutch — Scream; Taking Back Sunday — MakeDamnSure;

Я ненавижу в тебе абсолютно все, Так почему я люблю тебя? Three Days Grace

———

— Вот мне интересно: ты теперь, в принципе, решил не разговаривать или только со мной? — издевательски произносит Арсений, присаживаясь за обеденный стол напротив брата. Отец и мать уходят на работу еще с утра, а Антон планирует провести сегодняшний выходной вместе с Димой, стараясь как можно быстрее смотаться из дома. Находиться в квартире один на один с братом ему теперь совершенно невыносимо. Страшно. Почему именно страшно, он не знает, но трусливо поддается инстинктам. Антону шестнадцать. Торчать дома он совсем не хочет, тем более когда на все лето можно забыть про школу, а выпускные экзамены только через год. Поспешно завтракая, он увлеченно переписывается с лучшим другом, обсуждая вчерашний провальный матч, и поражение любимого клуба тревожит его настолько, что он совсем не замечает еще одного человека на кухне, пока тот сам о себе не дает знать. Когда Арсений заговаривает, сердце ухает в пятки, и Антон испуганно роняет мобильник на стол, давясь едой. Чертовы голубые глаза смотрят с внимательностью ученого, изучающего подопытную мышь: мышь, которая дорога тебе по-своему, но в случае внезапной гибели ты погрустишь денек-другой и затем спокойно найдешь замену. Никаких приветствий далее не следует, только долгий мучительный зрительный контакт, от чего у Антона слегка сбивается дыхание, а мысли в голове сыплются в одну сплошную гору мусора. Он прекрасно понимает, что имеет в виду брат — за последние два дня он не сказал никому из семьи ни слова. Внезапно пропадает желание это делать здесь — здесь, в родных стенах, в этом доме, где он вырос вместе с Арсением — вечно подражающий ему, вечно отстающий и призванный быть в тени, за спиной. В этих стенах, которые помнят, какими они были однажды и какими уже не станут впредь. Антон по горло сыт этим дерьмом, в котором варится уже не первый год, эти недо-братские отношения с Арсением его просто изводят, бесят, сбивают; он мечется в своих чувствах и мыслях, и иногда парню кажется, что еще немного и он точно сойдет с ума, если только не уже. Просто не заметил. В конце концов, все эти странности и непонятные чувства — это только проблема Антона. Это сидит и растет в нем самом. Но что ему делать с собой, глупому подростку, ведь Антон никогда не просил ни о чем подобном, он этого не хотел и даже не предполагал, что такое может случится. И все, что ему нужно, все, что ему действительно нужно — это стать нормальным, как все. Обычным. Влюбляться в знакомых девчонок, прогуливать уроки с друзьями, беззаботно проводить подростковые годы. Его злит почти до слез, что он не такой, каким его видят люди, не такой, каким хотели бы знать его родители. Ведь это ужасно — Антон понимает, не такой уж идиот. О подобных чувствах не рассказывают даже лучшему другу, с таким не живут долго и счастливо. Его тайна — тяжелый камень, повешенный ему на шею, камень, что мешает дышать, камень, что тянет Антона на дно. И все это ему нахрен не нужно. Антон намеревается все-таки что-то ответить брату — возможно, съязвить, — но слова застревают в горле, как если бы он набил полный рот песком, язык тяжелеет, глаза стекленеют. Он ведь просто уже и не умеет — разговаривать с этим человеком. Он его одновременно знает слишком хорошо и не знает совсем. Антон просто тупо пялится, пока Арсений ждет от него реакции. — Да что, теперь и не поздороваешься? — повышает голос он без усмешки. — Какие все обидчивые. Что я сделал не так? Последний вопрос кажется Антону до боли абсурдным. Он не сдерживает истерического смешка. Ты все делаешь не так, хочет он сказать в ответ, выплюнуть эти слова прямо в лицо, но не решается. Все еще не может совладать с собственной речью. — Ну и че смешного я сказал? — Арсений злится, с удивлением понимает Антон. Делает он это совсем не часто, и происходящее перестает казаться парню забавным. Антон, наконец, откладывает ложку в тарелку и отодвигает посуду чуть в сторону. Он снова смотрит на брата, заглядывает в глаза, пытается что-то выискать, как умеет делать это сам Арсений, и внезапно видит в них то, что просто-напросто поражает его воображение. Арсений, его Арсений, именно в этот момент выглядит… расстроенным, одиноким? Антон хмурится и несколько раз моргает, надеясь, что выражение лица напротив сменится на столь привычный беззаботно-насмешливый вид. Но Арсений, кажется, впервые за несколько лет смотрит на Антона серьезно и даже не думает шутить. Все оборонительные стены рушатся в этот же миг. Кажется, Антон даже слышит этот грохот где-то внутри себя, что-то больно колет и будто бы выбивает весь дух. Маленькие солдатики, оберегающие сердце Антона, в бессилии складывают оружие и признают полное поражение. Этот Арсений такой беспомощный, опустошенный, что ли, будто оставленный и забытый всеми старик, вынужденный сутками сидеть под подъездом и глядеть в небо, ожидая скорой смерти. Арсений не был таким, не был таким никогда. И Антон изумленно пялится на брата, не в силах сдержать бегущие впереди разума беспокойство и любовь. Слепое, сука, обожание. Антон медленно сглатывает вязкую слюну и пытается сказать: — Что-то, — голос хриплый и жалкий после длительного молчания, и ему почему-то становится за это стыдно. Он прочищает горло и пытается снова. — Что-то случилось? — Ты перестал вообще со мной разговаривать. Он пытается не поддаваться сладостным мыслям, вторящим, что Арсению настолько не плевать, что он беспокоится, что он, черт возьми, нуждается в нем — не меньше самого Антона. Кончики ушей все равно краснеют, хотя он не позволяет глупой улыбке растечься по лицу, потому что до него доходит другая теория. — Нет, — внезапно для самого себя возражает он с такой твердостью, что ему становится неловко. Он так хочет, так хочет, чтобы это было так, чтобы Арсений изводил себя так же, как Антон изводит себя из-за него уже... несколько лет. Но он думает, что дело не в нем. — Ты сказал… Ты поругался с Евой? И он понимает — попал точно в цель, когда Арсений чуть кривится, как если бы ему принесли нелюбимое блюдо к ужину. Антон и сам мрачнеет на глазах — в глубине души он, конечно, так отчаянно надеялся, что дело именно в нем, что причина переживаний и терзаний Арсения — в нем. Но тогда он был бы слишком везучим сукиным сыном. А таковым он все же не являлся. — Да какая разница, — равнодушно меж тем отвечает Арсений, — мы часто ругаемся в последнее время. И вид у него такой, словно для них обоих — так привычно болтать о жизни и об отношениях друг с другом, словно они часто так делают — сидят на кухне вдвоем, поглядывают на хмурое питерское небо за окном и жалуются на своих девушек. На самом деле Арсений и Антон впервые так делают — говорить о Еве с братом Антон не решается, а у него самого девушки до сих пор нет. — Ей многое не нравится, и она знатно выносит мне мозг, — устало добавляет он, подперев подбородок рукой. — Каждый раз говорит, что бросает меня. — Но вы все еще вместе, — вырывается у Антона, и он произносит это прежде, чем успевает осмыслить. Впервые за все утро Арсений улыбается — не как прежде, но все равно насмешливо. И, Антон готов проклясть самого себя за это, но он идентифицирует эту улыбку как "чертовски сексуальную". Он ненавидит себя за то, что позволяет этой мысли вообще проскользнуть в его нездоровом сознание. — Это да. А, кстати, знаешь почему? Арсений поддевает ногтем уголок чистой и тщательно выглаженной скатерти, задумчиво приподнимает вверх, словно ожидает увидеть под столом новогодний подарок. Но там ничего, конечно же, нет, да и он, в общем-то, не ждет. Сейчас даже не зима. Он задумчиво смотрит куда-то вниз, и понять его мысли Антон не может. Как и всегда, блядь. — Ну и почему? — вновь язык оказывается быстрее разума. Антон не хочет этого знать, не хочет слышать ответ, так как уже чувствует, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но вот он говорит заветное «почему», и Арсений уже обнажает в улыбке зубы, улыбается хищно и самодовольно, словно загнавший в угол добычу лев. И Антону остается только задержать дыхание в ожидании. — Потому что она любит меня, конечно же, — очевиднейшее заявление, сказанное вслух, бьет на удивление больно. — В этом вы с ней похожи, как считаешь? Антон чувствует себя побежденным, разодранным на части, осмеянным. И ему вдруг становится стыдно, как если бы его застукали за чем-то непристойным, как если бы его, абсолютно нагого и бессильного, выставили напоказ публике, словно зверька в зоопарке. И он понимает — он и так наг и полностью бессилен перед Арсением. Тот видит его насквозь, видит все, знает о нем все. И сказать нечего. Хотя Арсений терпеливо ждет от него хоть слова — очевидно ему интересна реакция на свои гениальные выпады. Он, наконец, поднимает взгляд и сосредоточено изучает реакцию брата, улыбается теперь так невинно, что на секунду Антон с сомнением думает, не послышалось ли ему все вышесказанное, может, он так задумался, что упустил, о чем они на самом деле говорят. Но надеяться на это глупо, голубые глаза, в которых безжалостно сталкиваются льдины Антарктиды, теперь лучатся превосходством, они как бы насмешливо его спрашивают: «Кретин, ты правда думал, я ничего не знаю?» Ты правда думал... Думал ли так Антон действительно, считал ли, что Арсений не догадывается о том, что происходит с младшим братом? Он… не знает до конца. Конечно он думал об этом, хотя одновременно и боялся своих же мыслей. Ему стыдно и больно, ведь это не его выбор, никто не спрашивал его самого, хочет ли он эти чувства, хочет ли гореть в этом огне, вынужденный молчать и притворяться перед всем миром, что все совсем не так, как есть на самом деле. И он просто один на один с этой бедой. Вспоминает, как нужно дышать, Антон лишь когда в легких совсем не остается кислорода. Но он бы и не прочь умереть прямо здесь и сейчас, только бы перед глазами не маячил Арсений — ублюдски привлекательный, ненавистный и любимый одновременно. Видимо, Арсений снова все без труда читает на лице брата, потому что он расслабленно откидывается на спинку стула и тихо смеется. Значит, поругался со своей сукой и пришел отыгрываться на младшем брате. Ну и урод. — Короче, мне пора, — мямлит бессвязно Антон, путаясь в ногах, предпринимая попытку сбежать. — Да ладно, мы так хорошо болтаем, — разочаровывается брат как будто бы искренне и поддается чуть следом за Антоном, словно в желании ухватиться за его руку. — Давно не выпадало случая, скажи? Мне кажется, что, может, нам стоит обсудить то, что происходит, пока мамы и папы нет дома? Антон, встав уже из-за стола, возвышается над Арсением вдвое, но замирает испуганной ланью, что прислушивается к шагам охотника за кустами. Антон думает — только не это. Антон думает — это все бред какой-то. Он искренне надеется, что разговор заходит совсем не в ту степь, о чем он сейчас подумал, а потому только собирает остатки мужества, чтобы спросить с деланным равнодушием: — А что происходит? Арсений смеется, но глаза его на сей раз не отражают ни тени улыбки. Становится зябко. — Ну хватит, Антон, ты очень плохой актер, ты же помнишь? Антон сглатывает комок в горле и очень отчетливо это помнит. Не вставая с места, Арсений склоняет чуть голову вбок, словно рассматривая брата впервые за долгое время. Затем чуть опускает веки, добивая Антона словами: — Я вижу, как ты смотришь на меня. Ты ведь думаешь обо мне. — В каком смысле? — шипит растерянно Антон, надеясь до последнего просто отмахнуться от происходящего и скосить под дурачка. И следом повышает голос, намеренно пытаясь все перевести в банальный конфликт: — Ты ебанулся головой? Иди, блядь, подыши немного, что ли. — Если бы это было не так, ты бы иначе реагировал. Ну согласись. Да и я давно знаю, перестань. Внутри Антона все выжигает противная обида напополам с ужасом, он в бессилии стискивает кулаки и борется с настойчивым желанием разбить брату его великолепный нос. Просто потому что — конечно, он прав. Как всегда. Просто потому что — конечно, он упивается тем, насколько он, блядь, прав. Подавляя тошноту, Антон отчаянно шепчет: — Блядь, какой же ты… — Да, и какой? — Арсений вздергивает правую бровь и обнажает идеальный ряд зубов. — Неотразимый? Обаятельный? Дьявольски красивый? Давай, что там еще крутится в твоей голове вместе с безграничным потоком матов? Расскажи, наконец, как именно ты меня... Что-то в очередной раз ломается у Антона в груди. Кажется, кто-то снова бессовестно ходит по его сердцу. Не просто ходит — танцует на нем, пляшет, прыгает, зарывает куда-то под землю. И ему кажется, что в собственном сбитом дыхании он слышит четкое слово: «Ненавижу». Жалкие ошметки мыслей и слов разлетаются в стороны, липнут к стенкам легких и горла, и он почти задыхается, будто астматик во время приступа, но он не знает, что делать теперь. Это удушье охватывает его всего полностью разом с новым мерзким чувством — ненавистью. И это — край. Это — его грань. Он бьет, вкладывая в удар все свои чувства, ебучие чувства; успевает рвануть к брату и сделать это, прежде чем жалеет, прежде чем что-либо понимает. Правая рука движется будто по собственной воле, сжатая в кулак, она мгновенно встречается с чужой челюстью. И хотя дрался он в своей жизни почти что никогда, ему удается вложить в этот удар всю силу и злость. На секунду Антона поглощает такая ярость, что он думает о том, как бы здорово было выбить парочку зубов из этого превосходного рта, стереть эту улыбку надолго, уничтожить это прекрасное воплощение божества, с таким восторгом издевающееся над ним. Уничтожить в Арсении всю его красоту. Навсегда. Чтобы больше никто не смотрел на него. И чтобы сам Арсений не хотел смотреть на себя. И тогда на него будет смотреть только Антон. Идеально же, блядь. — Как же ты меня заебал! Да я тебя... Антон уже замахивается для нового удара, но Арсений внезапно, теряя равновесие, вместе со стулом заваливается назад и с грохотом падает на спину. И это моментально отрезвляет обоих. Антон в страхе отшатывается назад, едва не падает на пол сам, запутавшись в собственных ногах, и спотыкаясь о ближайший стул. Он отпрыгивает в сторону, будто кто-то бросил в него дохлой крысой, и в глазах его нерушимой стеной стоит паника. Он не знает, как мог это сделать, как мог ударить брата. Он никогда не думал, что до этого может дойти. Он не верит, что это его ненависть, он не понимает, откуда в нем такая злость. И Антон обеспокоенно бросается к Арсению, бьется коленями о холодный пол, но игнорирует боль, только надеется встретиться с его взглядом и понять, что все в порядке. — Эй, Арс… — и голос его звучит до тошноты жалко. Но Арсений только дрожит от беззвучного смеха, мотает головой и прижимает руки к животу, глаза открывать совсем не спешит. Из разбитой губы кровь медленно стекает по подбородку и теряется где-то в темных волосах, а улыбка все так же обнажает зубы. Он смеется так безудержно и искренне, почти задыхается от смеха, будто только что он услышал лучшую шутку в своей жизни, а не получил по лицу. Его реакция пугает Антона еще больше. Он одергивает протянутую к брату ладонь, словно обжигаясь безжалостным огнем, и отшатывается в сторону. Вид у его абсолютно безумный, потерянный, одновременно виноватый и раздраженный, как у раскаявшегося убийцы. Он не может оторвать своего взгляда от брата еще полминуты, а потом внезапно подрывается с пола — все так же испуганно, нервно — и спешит к двери. — Да пошел ты! И на выходе его останавливает глухой голос за спиной: — Можешь радоваться, в ноябре я переезжаю. — Пере…что? Куда? Антон резко оборачивается и видит, как Арсений, все еще лежа на спине, проводит тыльной стороной ладони по лицу, вытирая, а на деле — больше размазывая кровь. Он рассматривает собственную кровь с таким неподдельным интересом, будто не ожидал, что она у него действительно красного цвета. Арсений не удостаивает брата даже коротким взглядом в то время, как Антон почти пожирает его глазами. Все мешается в одну кучу — любовь, ненависть, презрение и мучительная нежность, он хочет снова броситься к Арсению, хочет разбить собственную голову о пол, вытряхнуть оттуда весь тот пиздец, только бы отмотать все назад, только бы разговора этого не было, только бы не было того, что живет у него в сердце. Он чувствует вину, но не может позволить себе сказать "прости". Не он это начал, не он. Арсений заслужил. Арсений будто этого и добивался. — Папа обещал купить мне квартиру, если я сдам все экзамены на отлично. Я сдал. Антон со скоростью олимпийского призера вылетает в коридор, обувая первые попавшиеся на глаза кроссовки — кроссовки Арсения — и громко хлопает входной дверью. Игнорируя лифт, он слетает вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки, едва не спотыкается, врезается в стену на повороте, но в рекордное время оказывается на улице. Сердце колотится, как бешеное, дышать нормально никак не удается, он хватается рукой за ближайшую стену и жадно наполняет кислородом легкие. И Антон абсолютно не знает, что кричит в нем громче — облегчение или отчаяние.

Я просто хочу сломать тебя очень сильно, Пока я спотыкаюсь обо все твои слова.

Taking Back Sunday