Завтра я буду здоров

30 Seconds To Mars — A beautiful Lie; Starset — My Demons; Нервы — Ангелы;

Я не могу противостоять этой болезни, Она захватывает разум и тащит меня в никуда, Я нуждаюсь в тебе, я не могу бороться с этим вечно. Starset

———

— Антон? — доносится до него смутно знакомый голос откуда-то неподалеку. Он поднимает взгляд, все еще затуманенный переизбытком эмоций, пытается сфокусировать его, дышит глубоко и ищет источник звука. У подъезда на две ступеньки ниже стоит младшая сестра Сережи — та самая противная капризная ябеда Аделина, которую он так не любил в детстве. Теперь, впрочем, она уже совсем другая — по крайней мере, в куклы его играть с ней больше никто не заставляет. Невысокого роста и с двумя низкими короткими хвостиками она так напоминает Антону ее брата — такой же большой острый нос и чуть нахмуренные густые брови, как у Сережи; Аделина даже не девочка, больше смахивает на пацаненка — бойкого такого, шустрого, — только и того, что не стрижется под мальчика, иначе и не определишь. Глаза у нее темные и большие, унаследовала от волевого отца Бориса, подбородок широкий, а кожа чуть смуглая, будто опаленная солнцем. Таких не называют красавицами даже с натяжкой, зато такие, как правило, отпечатываются в памяти, когда мелькают в толпе. Аделине сейчас четырнадцать лет, занимается спортом, запугивает дворовых парней, неплохо прописывает хук справа и, как и все подростки, хочет быть взрослой и самостоятельной. Как и он сам. Она всего на два года младше Антона, но на фоне такой каланчи выглядит уж слишком беспомощно, даже несмотря на решительный взгляд, такая тоненькая, низкая, что у кого-то, кто не знаком с ней, может невольно возникнуть желание помочь найти дорогу домой и спросить, где ее мама. — Ты че вообще, в порядке? — произносит Аделина, когда не дожидается приветствий, и отходит на пару шагов, чтобы дать Антону пространство. У ног ее слоняется маленькая лохматая собачонка, и девочка крепко держит дорогой кожаный поводок в правой руке, не позволяя животному отходить от себя дальше, чем на полметра. — Привет, — по-глупому отвечает Антон, наконец, выровняв дыхание. Аделина смотрит на него сперва немного удивленно, но вскоре теряет всю свою серьезность, улыбаясь в ответ по-доброму и открыто, на ее широком лбу разглаживаются мелкие морщинки, и теперь она уже больше похожа на обычную девчонку — ну, чуть-чуть. — Ну да, привет, — говорит в тон ему. — А вы что, завели собаку? Антон снова бросает короткий взгляд на коричневый комок шерсти. Он не знаток в собаках, в общем-то, и знает не так много пород, чтобы определить, но у него вообще с трудом поворачивается язык, чтобы назвать собакой эту волосатую дамскую сумочку на привязи. Скорее уж белка, причем не самая симпатичная. Но судя по блестящему ошейнику, стоящему больше, чем вся его коллекция браслетов, можно предположить, что псина не из дешевых пород. — Не, это Ники. Антону требуется еще пять секунд, чтобы вспомнить, что Ника — это старшая сестра Сережи и Аделины, которая учится в Москве на врача. Видимо, Аделина воспринимает молчание собеседника как призыв продолжить рассказ, так как она, чуть дернув за поводок, говорит: — Его зовут Скалли, хотя Ника называет его Скальпель, это его полное имя. — О, — растеряно произносит Шастун. — Скальпель, мило, — он слабо улыбается. — Ну да, Ника тоже так считает, хотя мне это кажется слегка жутким. А ты куда так летишь-то? Все нормально вообще? — А? — Да ты прям вывалился из подъезда, будто от кого-то убегал, — она окидывает парня взглядом и неловко чешет запястье. — Ах да, — смеется Антон. — Все нормально, Ада, я просто…спортом решил заняться, бегать там, качаться. — Эм, ну... удачи, конечно. Хотя ты же, вроде, и так занимаешься баскетболом? — допытывающий взгляд Аделины прочно вонзается в парня, она смотрит на него снизу вверх с присущим ее возрасту любопытством и морщит нос, словно уловив какой-то резкий запах. — Да, да, занимаюсь, — растеряно соглашается Антон, желая только как можно скорее убраться отсюда прочь. Просто слегка потерял форму, в конце учебного года было совсем не до баскетбола. Посмеявшись с каких-то своих мыслей, Аделина переводит тему: — Ну а как Арс? — Она совсем не замечает, как Антон напрягается всем телом. — Готовится, да? — К чему? — Разве у него не сегодня выпускной? — произносит она уже с меньшей уверенностью, решив, должно быть, что могла перепутать дни и числа. Но Антон в этот момент понимает, что... нет. Аделина совсем ничего не путает. У Арсения действительно сегодня выпускной, сегодня, черт возьми. И Антон хотел тоже присутствовать там, о, он так хотел. Но теперь… ему кажется, что это будет немного неуместно, да и красоваться с разбитой губой Арсений будет ведь на таком важном мероприятии по его милости. Он не хочет этого видеть, не хочет снова видеть Арсения. У Антона у самого скоро выпускной — девятый класс, конечно, но все же, — и даже своего выпускного Антон не ждал с таким трепетом, как выпускной брата. А потом просто взял и забыл о нем всего за пару дней, слишком углубился в себя, потерялся во времени. Как обычно, все проебланил. И Антон действительно смеется — нервно и почти что страдальчески, а Аделина смотрит на него во все глаза и совсем не понимает этого странного поведения. Скальпель тихо скулит, опасливо трется вокруг ног девочки и провожает долгим взглядом бродящую собаку на том конце улицы, но сама Аделина этого не замечает, она смотрит на своего соседа, как на поехавшего, аккуратно уточняет: — Так… то есть, нет? Она неловко мнется рядом, не зная, куда деть себя, пока Антон, вспомнив, должно быть, какую-то старую, но потрясающую шутку, не обращает на нее никакого внимания. — Нет, нет, то есть, да, сегодня! — восклицает он чересчур весело, продолжает улыбаться, но на улыбку эту совсем не хочется улыбаться в ответ, а скорее — взять крысеподобную псину подмышку и скрыться в подъезде. Эта улыбка будто вопит: «я не в порядке» на весь квартал, она столь вымученная и кривая, что на лице девочки отражается какая-то непонятная грусть или даже жалость. — Конечно, Арс готовится. Это же Арс — уже подбирает, какой галстук будет смотреться с сегодняшней погодой и укладывает волосы. Аделина, поймав эту беззлобную насмешку, негромко смеется и неосознанно наматывает поводок на кулак. — Ну да, чего еще ожидать, ну супер! Передай ему мои поздравления. Сережа-то только в следующем году выпускается. И следом говорит, опомнившись: — А, ой, Ника уже ждет Скалли, ей уезжать скоро. Ладно, побежала, бывай! Она прощается с ним, стоя уже у открытой двери, неуклюже машет рукой, чуть запутавшись в поводке, и снова пытается улыбнуться. Антон кивает и отвечает тем же жестом, про себя радуясь, что Аделина сама решает побыстрее смыться, и теперь ему не нужно придумывать срочные дела, чтобы уйти. А уйти ему нужно действительно срочно и в обязательном порядке. Нахуй отсюда подальше.

———

Антон хотел доехать до Димы на автобусе, но, конечно, денег у него с собой ни рубля — выскочил-то он на улицу в домашней одежде — в старых потертых штанах и растянутой футболке. Пешком идти к дому друга, в принципе, не далеко — минут пятнадцать. И он идет нарочно медленно, скользя отрешенным взглядом по лицам прохожих, и сворачивает в нужных местах исключительно на автомате. Сегодня выпускной Арсения. А Антон не пойдет. Не потому, что его не пустят — Арсений, наверняка, и слова не скажет в протест, во всяком случае, при родителях, — но сам себе Антон не позволит это сделать. Стоит ему вспомнить, как идеально на брате сидит его дорогой черный смокинг, как его соблазнительную шею обхватывает старомодная, но чертовски идущая Арсению, бабочка, и как он любит по-киношному ее поправлять, умело пародируя Одиннадцатого Доктора, у Антона перехватывает дыхание от восторга и злости одновременно. Арсений ведь показушник, он всегда пытается сиять ярче всех, как ебанное солнце. И у него, блядь, получается. Антон знает, даже с разбитой губой Арсений будет самым красивым из всех выпускников, он не сомневается. Кажется, еще недавно он готов был под поезд броситься и позволить проехаться по своим длинным ногам, лишь бы увидеть этот призрачный образ Голливудского актера снова. А теперь он самолично запрещает себе это, хочет разрыдаться посреди улицы, хочет послать нахуй каждого прохожего по очереди, не объясняя никому ничего, но он только кусает внутреннюю сторону щеки, заламывает ожесточенно пальцы и точно знает, что на выпускной брата не сунется и ногой. Господи, Арсений, думает он, почему тебе приспичило все это устраивать именно сегодня?

———

Они бродят по городу, обсуждают предстоящие каникулы, и Дима пытается затронуть тему выпускного, но сразу понимает, что эту затею лучше оставить. Почему — он понятия не имеет, но Дима замечательный человек — он никогда не станет вытряхивать и выпрашивать из других что-то силой, если те не хотят это обсуждать. Он не просит говорить больше нужного, он никогда не копается в чужом грязном белье. И сейчас Дима тактично молчит, хотя наверняка замечает, что что-то здесь явно не так. Но потом Антон просит у него денег в долг, поясняет — на сигареты. И Позов не выдерживает: — Тох, блядь, в чем твоя проблема? Ты ведь не куришь! — он строго смотрит на друга из-под очков и ловит каждую его эмоцию. — Чета ведь случилось? Антон страдальчески вздыхает, будто его заставили сидеть и весь вечер слушать нудные истории тети Фелиции, как это часто бывало в детстве. — Да Ди-и-м, — тянет он с мольбой в голосе, и пытается выглядеть предельно весело, развязно, мол, чувак, что за дела, это чисто для кайфа. Он пихает друга локтем в бок и широко улыбается. — Все нормально, просто я хочу расслабиться, веришь, нет? Дима некоторое время просто молчит в ответ, хохлится, как курица-наседка и уже готовит в уме долгую и неинтересную лекцию о вреде курения. Впрочем, думает сокрушенно Антон, у них с тетей Фелицией есть что-то общее. — Да кто тебе сказал, что нормальные люди так расслабляются? Это же страшная зависимость, а потом начнутся… Шастун терпеливо не перебивает, дает выговориться Позову вдоволь, тот любит говорить долго и красноречиво, а Антону вовсе не впадлу его слушать — или делать вид, что слушает. Он засекает время: четырнадцать минут и восемь секунд, и удовлетворенно хмыкает — еще легко отделался в этот раз. Когда у Димы иссякает лимит аргументов, он подытоживает все ранее сказанное авторитетным: — Да тебе никто не продаст даже, нам нет восемнадцати. О-о-о, это не проблема, думает с улыбкой Антон, уж он знает место, где ему продадут все, что он захочет, и даже не спросят. Да приди он туда с учебником по алгебре за седьмой класс и дурацким портфелем с изображенным на нем трансформером, никого это не смутит.       Все это он спешит объяснить и самому Диме, но тот верит его словам с явной неохотой. Сам Дима не курит и не хочет лаже пробовать, какой молодец, конечно, он не хочет, чтобы лучший друг обзавелся столь пагубной привычкой, ведь это вредно для здоровья и…. Но путем мытарства и долгих уговоров он-таки сдается — всегда сдается, — достает для Антона деньги, а на его счастливое «Поз, век не забуду, верну с процентом!», культурно шлет того прогуляться в далекие и неизведанные края. Единственное обещание он берет с Антона — тот не станет распечатывать пачку, пока они гуляют, и Шастун почти сразу соглашается с этим условием. — Тебе типа хочется в крутого поиграть? — поправляет очки Дима, когда Антон с небольшим волнением разглядывает в своих руках небольшую упаковку никотинсодержащей продукции вместе с зажигалкой. Ему кажется, что он делает что-то очень плохое, но нужное. Косится на Диму ворчливо: — Да пошел ты, просто... — Насмотрелся на старшаков, я понял. Ну дело твое, конечно. Первую сигарету Антон выкуривает у подъезда, когда они с Димой расходятся. Скрывшись от лишних глаз подальше к стене за деревьями, он с опаской озирается — не хватало, чтобы завтра к матери пришла какая-нибудь Нина Васильевна и рассказала о том, каким непотребством увлекся ее младший сын. Курить Антон не особо так умеет — несколько раз баловался с одноклассниками за школой, но на большее прежде не тянуло. Когда он делает первую затяжку, все внутри стягивает тугим узлом — он кашляет и вытирает выступившие слезы, и ему кажется, что он сейчас выплюнет собственные легкие на грязный асфальт. Вкус табака мерзотный, оседающий на нёбе и языке, и Антону хочется срочно запить сигарету чем-то сладким-сладким, но он только зачем-то делает новую затяжку и старается не думать о том, где сейчас Арсений, как прошла официальная церемония выпуска в школе и насколько он был неотразим. У него идет кругом голова, а ноги плохо держат навесу. Хочется упасть на землю. Хочется, раскинуть руки и подставить лицо ветру. Антон только курит дальше, сосредоточено поглядывая, чтобы никто рядом не ошивался. К концу сигареты уже почти не чувствует горчащего привкуса. Бычок он тушит о подошву любимых кроссовок Арсения с особым усердием и откидывается затылком к бетонной стене. Да, Дима, конечно, прав. Он хочет просто почувствовать себя взрослым — не пустоголовым мальчишкой, в чьей комнате до сих пор висят плакаты Человека-паука и Мадары, а крутым парнем с крутыми проблемами и крутым байком. Только не помогает это, Антон все такой же, только теперь еще и должен Диме денег. Когда он курит вторую, ему кажется, что дым внутри липнет к стенкам легких, оседает где-то на дне и тяжелит все тело. Кончики пальцев чуть покалывает, а Антон осознает, что то, что он ощущает сейчас, ему даже нравится. Он не рад этому осознанию, но и не ловит себя на мысли, что стоит прекратить. Когда-то, когда-то, о, конечно, он, как и все, клялся самому себе, что никогда и ни за что не станет курить. Ведь это пиздец противно. И затратно. Нахуй надо вообще. Антон усмехается и делает последнюю затяжку. Затем гуляет под подъездом еще десять минут, надеясь выветрить запах из одежды, и заедает табак мятной жвачкой, купленной в том же магазине, где добыл сигареты. В прихожей его встречает мать, она все еще в длинном вечернем платье, стоит у зеркала и вынимает из ушей дорогие массивные серьги. — Антош? — она оборачивается на звук закрывшейся двери. Смотрит на сына с удивлением и беспокойством. — Где ты был, мы тебе звонили. Парень неловко перекатывается с пятки на носок и чешет затылок. — Да я телефон забыл, — Тот, должно быть, по-прежнему валяется на кухонном столе. Он позволяет матери чмокнуть себя в щеку и про себя молится всем богам и демонам, чтобы от него не разило куревом. — У Арсения сегодня выпускной, ты забыл? — мягко спрашивает она, возвращаясь к зеркалу. Должно быть, официальная часть закончилась, а родители решили не мешать своим чадам отмечать такое важное и радостное для них событие. Пьяные медалистки, чужая рвота в углу зала, возможно, легкие наркотики, чьи-то голые задницы — лучше гордым отцам и матерям этого не видеть. Где-то из гостиной доносится строгий голос отца, разговаривающего с кем-то по телефону, судя по тону, он был не очень доволен положением дел. Антон бросает на закрытую дверь всего секундный взгляд, но проницательная Виктория Артуровна уловливает и его. — А, не переживай, у папы просто сорвалась одна сделка, но это ничего, побурчит чуток, да успокоится, — женщина мягко улыбается и машет рукой. — Так что, у тебя все хорошо, Антош? — Антон вопросительно вскидывает брови, но не успевает задать наводящего вопроса. — Ты куда-то пропал, еще и без телефона. Разве ты не хотел пойти на выпускной брата? Арсений расстроился, что ты так и не появился…        «Ну как же»       — …он ждал. Ах, а как его директор хвалил, знаешь, у него одни из лучших результатов по экзаменам в классе! И столько наград, Антош, за активное участие в театральных постановках и… Погоди, это что сигаретами пахнет? Женщина подходит ближе к сыну и принюхивается. — Ты что, курил? Да блядь. — Я не курил, мама, — заявляет Антон чересчур уверенно, делая самый честный в мире взгляд. — Это Поз. Он курил. Врать Антону почти не совестно. Виктория Артуровна оторопело роняет серьгу на пол и даже забывает сказать Антону спасибо, когда тот ее поднимает и кладет на тумбу рядом. — Дима? А он начал курить? — Ну... — О, — мать отмирает и не сдерживает удивленного вздоха. — Надо же, я была о нем лучшего мнения. Пожалуй, мне стоит позвонить его родителям и… — Мам, не надо! — А вот теперь он пугается не на шутку. Только сейчас приходит в голову мысль, что можно было назвать любое другое имя — одноклассника или парня из соседнего дома. Да даже придумать несуществующего человека, кто, блядь, узнает? Подставлять так Диму совсем не хочется, но ведь поздно уже, в стрессовых ситуациях у Антона первым капитулирует мозг. — У него там сейчас… не очень здоровая обстановка в семье, родители… ссорятся, — поспешно выдумывает Антон на ходу. — Вот он от нервов и закурил. Не надо звонить его родителям, иначе только хуже станет. — Ох, Антон, — сострадательно протягивает Виктория Артуровна. — А чего ты молчал? Ну конечно, конечно, когда в семье проблемы — это просто ужасно. Бедный Дима, приглашай его к нам почаще, ты ведь знаешь, как я его люблю. Только… скажи ему, что все того не стоит, я понимаю, в таком возрасте кажется, что никотин помогает отпустить проблемы, расслабиться, и мысли будто бы очищаются… но это не так, поверь мне, дорогой, это просто иллюзия, а на деле только хуже делаешь для себя. Скажи ему об этом, ладно? — Конечно, мама, я скажу, — соглашается Антон. — И будь с ним подобрее, ему сейчас, наверное, очень нужна твоя поддержка. Болванчиком кивает снова, повторяя это приторное: — Конечно. Виктория Артуровна чуть растрогано гладит его по плечу и в последний раз обращается к зеркальной тумбе, чтобы сложить оставшиеся украшения. — Ладно, проходи давай, мой руки, ты, наверное, проголодался, сейчас я, минутку… Антон скидывает обувь наспех, действительно идет мыть руки в ванную, но отчаянно хочет убраться отсюда, скрыться от чужих глаз, даже если это — его любимая семья. Он осторожно говорит: — На самом деле, мы поели, мам, я не хочу. Пойду спать, что-то голова болит. Доброй ночи. В этот раз он сам целует мать и быстро скрывается за дверью своей комнаты.

Я не прав, не здоров, словно враг для своих миров. Слышишь? Слышишь? Я кричу. Холодно так. Я не врал, но внутри черный пепел и вкус тревоги. Нервы