Завтра я буду здоров

Hozier — Take Me To Church; Three Days Grace — The Mountain; Imagine Dragons — Battle Cry; Spoon — I Ain`t The One;

Каждое воскресенье мрачнее предыдущего, Каждую неделю свежий яд. «Мы родились больными», — слышишь ты от них, Моя церковь не предлагает отпущение грехов. Hozier

———

Когда в прихожей едва слышно хлопает дверь, Антон не спит. Он воровато курит в своей комнате уже седьмую сигарету за ночь, умостившись на широком подоконнике, как в самых тупых сопливых романах, и бездумно считает звезды. Сбивается, считает снова, думает о брате, матерится, считает еще раз. Окно открыто нараспашку и кожу холодит не по-летнему колючим петербургским ветром, руки покрываются мелкими мурашками, а светлая челка чуть колышется из стороны в сторону. Родители ложатся спать в одиннадцатом часу, прежде отец еще долго оскорбляет неизвестного Михаила, обещает завтра же его уволить со всем заслуженным позором и «почестями», а Виктория Артуровна терпеливо ждет, пока муж не остынет, затем они ужинают наедине, и этот ужин больше похож на романтический вечер для молодоженов. Антон слышит за стеной их веселые голоса и редкий смех, и сам невольно улыбается отчего-то, закусывает губу, устало разглядывает окна из многоэтажки напротив, но улыбается. А когда там тухнет последнее окно, ему становится совсем тоскливо. И тогда он поднимает взгляд к небу. Антон не романтик и небо совсем не любит, но этой ночью буравит его взглядом часами — бездумно, безвольно, ощущая неожиданно накрывшее безразличие. Раз за разом он проворачивает в голове воспоминания утра. Я вижу, как ты смотришь на меня. Ты ведь думаешь обо мне. Конечно, Арсений видит. Конечно, Антон думает о нем. Хочется хохотать и захлебываться слезами от абсурдности происходящего. Мало того, что Антону не нравятся девушки, так ему еще не нравится и никто так, как нравится собственный... брат, блядь. И тот, судя по всему, презирает Антона за его чувства, раз задевает так больно, издевается и становится для него совсем чужим. Антон и сам от себя хочет шарахаться. А затем Арсений приходит домой. В три ночи. «Приходит», наверное, не самое подходящее слово, скорее плетется или тащится. Добирается до нужной квартиры — уже молодец. Арсению в этом году уже исполнилось восемнадцать лет, он совсем-совсем взрослый парень, так что может себе позволить отметить выпускной с еще большим размахом. Но он все равно приходит домой, Антона, на самом деле, это удивляет — он бы скорее поверил, что брат захочет всю ночь гулять и вернется едва ли не к завтраку. Но он здесь, слышит Антон, и нет, он не собирается высовываться, в такое время он обычно спит, так что не обязан выходить и встречать брата с распростертыми объятьями и поздравлениями. Он бы, возможно, сделал так, будь они... другими, не будь между ними всего того, что полностью руинит скрепляющее их слово "семья". В это время звезд уже почти не видно, и над домами брезжит сонный рассвет. Антон испуганно подбирается на подоконнике, когда слышит возвращение брата, застывает с сигаретой в зубах, забыв даже выпустить из легких дым, когда об его дверь что-то ударяется. Он осторожно прислушивается — из прихожей не доносится больше ни звука. Антон не сдерживает внезапный приступ кашля — в горле горчит, будто ему в рот пачку черного перца насыпали, но панически всеми силами он пытается заглушить кашель в рукаве толстовки. В этот момент из коридора доносится слабое копошение, а после — стук. Стук в дверь, в его, блядь, дверь. Ну и какого хрена ему надо? Недокуренная сигарета летит из окна, а сам Антон едва не падает с подоконника, не зная, что делать: открыть, притвориться спящим или прыгнуть вслед за сигаретой. А стук, тем временем, повторяется — должно быть, Арсений настолько пьян, что не в состоянии самостоятельно дойти до своей кровати. Антон опускает ноги с подоконника медленно, будто опасаясь, что вместо ковра его ступни окутает лава, как в любимой детской игре, но он чувствует босыми ногами мягкий ворс и отчего-то начинает волноваться еще больше. Тук-тук-тук-тук. Четыре раза. Любимое число Арсения — четыре. Тук-тук-тук-тук. Просто невозможно громко. Или это так гремит ебанное предательское сердце Антона? Он роняет пачку сигарет на пол и сам же испуганно дергается в сторону, как от гранаты, готовой разнести все вокруг. Делает первый шаг и почти не дышит. Он идет нарочно слишком медленно, чтобы оттянуть время, дверь ведь так далеко, пока он идет, что-то может измениться — Арсений уйдет или родители проснутся и сами уложат сына спать; может, Антон внезапно провалится сквозь пол или в их дом прилетит астероид и сровняет здесь все с землей. Почему бы нет? Но вот он добирается до двери, кладет ладонь на ручку и медленно тянет на себя. Арсений сидит под его комнатой, прислонившись спиной к широкому шкафу-купе, голова его запрокинута к потолку, а рука застывает в воздухе, видимо, собирался, стучать снова. — Ты перепутал двери, — шепотом говорит Антон, в темноте встречаясь с голубыми глазами брата. Пытается держаться равнодушно и отстраненно. — Твоя комната — напротив. — Ничего я не перепутал, — Арсений медленно качает головой, и по его речи Антон понимает, что тот, в общем-то, не сильно пьян. Нет, пьян, конечно, но не так, как предполагал Антон изначально. — Ты что же, еще и говорить можешь? — усмехается он. — Я думал, ты придешь в ебеня… что, не знаешь, как надо пить на выпускном? Да еще и пришел так рано, кто рассвет встречать-то будет, а? — Ты меня ждал? — Арсений пропускает мимо ушей все слова брата и расслабленно улыбается, потершись затылком о дубовую стенку шкафа. В своем помятом смокинге и с долбанным галстуком-бабочкой он все еще чертовски привлекателен. Даже сидя на полу в прихожей под чужой дверью, с задранным воротником и закатанными рукавами, с пьяным помутненным взглядом и растрепанными волосами — все еще сраный ходячий секс; развязно-расслабленный, ехидно улыбающийся, будто, блядь, домашняя версия Деппа или Франко. — Нихуя подобного, — шипит на него Антон и радуется, что в таком плохом освещении не видно, как у него краснеют уши. Ему чертовски стыдно, потому что, вообще-то, да — ждал. — Я спал. Арсений не верит ни на секунду — опять все читает, все, сука, знает — даже в темноте, даже будучи не совсем трезвым — все равно видит брата насквозь, будто глядит сквозь рентген. И он тихо смеется на эти слова, почти беззвучно, но с отчетливым оттенком жестокой насмешки в голосе. — Ты не спал, — воркует Арсений, склонив голов набок. — Ты ждалменя. — Много на себя берешь. Вали к себе. Антон уже хочет захлопнуть дверь обратно и избежать дальнейшего разговора, он просто хочет, чтобы между ними было что-то весомое — дверь, стена, не важно, так он чувствует себя в относительной безопасности. Ведь ему сейчас совсем не по себе, ему, в отличие от брата, как-то не очень весело. Свежи еще воспоминания о том, что Арсений сказал ему утром. Антон совершенно не знает, как теперь вести себя с Арсением, когда ему больше не приходится гадать, чтобы быть уверенным наверняка: Арсений знает. Арсений знает о нем все. Это так стыдно, так мерзко. Антон бы хотел больше никогда не видеть его улыбающуюся рожу. Но Арсений внезапно совсем притихает и перестает смеяться, на секунду в голове Антона даже пролетает беспокойная мысль, что ему стало плохо, но вцепившийся в него взгляд напротив четко говорит об обратном. Арсений принимает серьезный вид и шепчет, шипит почти с угрозой: — Это чем несет у тебя? Табаком? Антон неловко переминается с ноги на ногу и не может ответить — ни да, ни нет. Не свалит ведь он снова все на Диму, тогда как его здесь даже нет и быть не может? Только взгляд стыдливо тупит и снова заламывает пальцы. Какая ему вообще, блядь, разница, Антону ведь не девять лет. Антон — это не собственность Арсения. Он не смеет ничего запрещать ему и указывать, что он должен делать. — Ты что, блядь, курил? — повышает голос старший брат, и Антон серьезно беспокоится, как бы они не разбудили с таким темпом родителей, спящих в дальней комнате. — Да, блядь, нет, — по-глупому отнекивается он, абсолютно точно зная, что Арсений ни на секунду ему не поверит. Его жалкое «нет» звучит совсем неубедительно. И почему ему вдруг приспичило включить режим строгого старшего брата? Так на него действует алкоголь? Арсений поднимается на ноги — не так ловко, как обычно это делает, но все равно довольно быстро. Едва Антон успевает испуганно отступить назад, чтобы забежать в свою комнату, брат левой рукой хватает его за запястье, дергает, удерживая на месте, а второй тянется ему за спину, захлопывая дверь позади Антона, обрубая пути к отступлению. Антону становится откровенно страшно от этих ледяных глаз напротив, что, кажется, и вовсе светятся в темноте от разжигающего их гнева, конечно, это все разыгравшееся воображение подростка, но убедить себя сейчас в этом не так-то просто. Кисть руки больно сдавливает чужая хватка, и вырваться Антону не удается, как бы он не трепыхался. Он почти не дышит, только нервно перебирает мысли в голове и даже не моргает, не в силах отвести взгляда от Арсения. Арсений приближает свое лицо к лицу брата и медленно принюхивается, щекоча оголенную кожу дыханием. Арсений кривится — почти презрительно. С отвращением. И жестче выворачивает Антону руку. — Ай, да еб... отпусти,— разносится злое и напуганное по темной прихожей вместе с хрипом. Брат его не слушает и отпускать совсем не собирается, напротив, перехватывает и второе худое запястье, когда Антон уже порывается отпихнуть старшего от себя; Арсений настойчиво опускает его руки по швам, продолжая надежно удерживать, сжимать с такой силой, будто пытается раскрошить его кости в порошок. Синяки останутся точно. А в спящей квартире по-прежнему стоит гробовая тишина, привычный ночной покой, и из гостиной щелкают ежесекундно настенные часы, а Антону кажется, что каждый его отрывистый вдох сотрясает пространство вокруг. Но он мучительно дышит, словно через плотину в горле, и ощущает сводящий с ума запах буквально в нескольких сантиметрах от себя — дорогой одеколон Арсения напополам с перегаром — то ли водка, то ли коньяк. Антон находит в себе силы показательно скривиться, как недавно сделал сам Арсений. И кто еще будет ему предъявлять насчет запаха? Арсений медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы, и дыхание, обдавшее снова шею, кажется парню холодным, колюче-холодным, совсем не таким, как раньше. И он снова видит эти проклятые льдины в его глазах. — Ты, блядь, курил, — Арсений больше не спрашивает. — Ну а ты пил, и че теперь? — Антон больше не отпирается. И его ответ Арсению совсем не нравится, Антон понимает это по сведенным к переносице бровям и поджатым губам; брат глухо рычит, почти по-волчьи, и грубо толкает его назад, припечатывая всем телом к двери. Антон больно бьется затылком и лопатками о деревянную поверхность, едва не прикусывает язык от неожиданности, но не успевает даже возмутится подобной наглости, как Арсений уже спрашивает — требовательно, гневно: — Ну и какого черта? Он не позволяет отвести взгляд ни на секунду, решительно ждет хоть каких-нибудь слов, между тем, пытаясь что-то найти в этих больших, по-детски больших зеленых глазах самостоятельно. Антон только глотает ртом воздух, растерянно подрагивает, и они оба долго молчат. А потом вдруг Арсений, кажется, что-то понимает или думает, что понимает; он спрашивает уже без прежней злости, словно бы даже с легким шлейфом призрачной вины: — Это… из-за того, что было утром? Из-за того, что я сказал? Если бы можно было краснеть еще сильнее, Антон непременно сделал бы это — от смущения или злости, он и сам не знает. Но лицо его и так все пылает, благо, при таком скудном освещении, а точнее, при его полном отсутствии, Арсений не мог этого разглядеть. Антон слабо дергается в крепких руках, даже не надеется высвободиться, клацает зубами и показательно фыркает — со всем напускным пренебрежением: — Пошел наху... И тут же получает от Арсения коленом в живот — не в полную силу, но все равно весьма ощутимо, настолько ощутимо, что Антон давится воздухом и собственными словами, чуть сгибается, со стыдом чувствуя наворачивающиеся слезы; он бы осел и на пол, если бы не все еще удерживающие его руки. — Только не ври, идиот, — раздраженно чеканит Арсений где-то в районе его затылка. Антон опускает голову еще ниже, позорно утыкается подбородком в собственную ключицу и с трудом выравнивает дыхание, пытается, во всяком случае. А мерзкий липкий страх закрадывается ему куда-то за шиворот, проходится по коже мелкой дрожью, отдаваясь в учащенном сердцебиении. — Какая тебе в жопу вообще разница? В голове сплошное месиво из сотни глупых вопросов и несмелых предположений. Живот сводит от резкой боли, но что-то другое внутри Антона болит еще яростнее, еще дольше, и почти готово вопить об этом, обо всех невысказанных чувствах и мыслях — прямо перед этим опасным и самым дорогим в своей жизни человеком. Хочет рассыпаться на крупицы, чтобы просто перестать чувствовать хоть что-то и сбежать отсюда. И обо всем этом Антон моментально забывает, стоит ему почувствовать прикосновение чужих губ к своей коже. — Прости, — тихо-тихо, голос Арсения будто бы даже дрожит. Рубцы на сердце начинают кровоточить еще сильнее. И этого просто не может быть, не может, конечно, но Арсений действительно оставляет мимолетный поцелуй в районе затылка у линии роста волос, а внутри Антона что-то туго до неприятного покалывания сплетается в узелки — не то от удара, не то от внезапной нежности, он пораженно распахивает глаза, слезы моментально высыхают на его ресницах. И он не помнит даже своего имени. Накрывает волной дикого оцепенения, дыхание сходит на ноль, лишь сердце, бедное больное сердце гремит на всю квартиру, бьется о ребра навстречу Арсению с таким отчаянным ревом, что у Антона возникает настойчивое желание пойти в ванну и выблевать его — желательно, вместе со всеми блядскими чувствами. Но до ванны еще нужно дойти, а ноги Антона совсем не слушают его — ни ноги, ни руки, ни мысли. Он нервно сглатывает, не верит, просто не верит, господи. Ему всего лишь могло показаться, правда же? Ведь… какого черта, вообще? Затем Арсений вдруг отпускает одну руку брата, и силой заставляет поднять голову, надавив на лоб двумя пальцами, заставляет встать к нему лицом к лицу и ощутить дыхание на своем подбородке. Антон может теперь оттолкнуть его, сделать хотя бы что-то в свою защиту, но даже когда он понимает, что одна рука свободна, не находит в себе ни крупицы воли, чтобы ею пошевелить. Из него будто выбили весь дух, растерзали к чертям, он совсем не чувствует своих конечностей и, кажется, даже забывает, как ими пользоваться. На брата смотреть он совсем не хочет, почти физически не может себе этого позволить, тело сковывает страх и паника, а под коркой сознания снова дает о себе знать мерзкий тягучий стыд. Это разъедает его, это мучает его, и он боится встречаться с братом взглядом, потому что знает, знает, блядь, что ему ни за что не выиграть. Когда затылок снова соприкасается с дверью, Антон что есть силы жмурится, сведя брови, и по-прежнему не дышит. — Посмотри на меня, — просит Арсений без прежнего приказного тона. Антон почти повинуется, ведомый этим голосом, но противится на остатках здравого смысла. — Нет, — цедит он сквозь зубы, но произносит это почти беззвучно, слабо. — Посмотри. — Нет. — Почему? А Антон только трясет головой из стороны в сторону — не может сказать, но сам все будто понимает. Трясет головой и намеренно больно прикладывается затылком о твердую поверхность — надеется, что это хоть немного отрезвит и поможет скомпоновать мысли, но получает в ответ лишь еще больший приступ паники. — Я... боюсь, — срывается с его губ против воли, и он ненавидит себя в этот момент. Вжимает голову в плечи. И в этом жесте скрыто столько безнадеги и страха, столько невысказанной любви, столько… столько. Ему кажется, что еще секунда, и он не сдержит рыданий — безудержных, горьких, таких рыданий, когда уже ни сам не в силах остановиться, ни кто-либо другой не может успокоить. Но Арсений все делает увереннее и быстрее — подается вперед и целует Антона в пересохшие, искусанные губы со вкусом горьких сигарет. Целует на пробу и отстраняется так же быстро — как тогда в далеком их детстве, когда он хотел согреть брата собою, но тем самым словно подписал Антону смертный приговор. Жмуриться Антон уже не может, распахивает глаза совсем неосознанно и смотрит перед собой потрясенно, потеряно, и по телу прокатывается колючий разряд тока, когда он сталкивается взглядом с холодными льдинами в нескольких миллиметрах от себя. Арсений все еще совсем рядом, смотрит серьезно, жадно, заползает своим взглядом ему в самую душу, выворачивает все содержимое из полок, бросает на пол и сверкает зажженным фитилем. Этим взглядом он его пожирает, целиком захватывает все его тело и душу, рушит все барьеры. Побеждает его, убивает его. Как вирус, блядь. Какого хуя ты творишь? Что ты хочешь? Сколько можно издеваться? Эти мысли — уже не в голове, а в груди у Антона, в ребрах самих, в крови будто, и кости чертовски, невыносимо ломит, давит. И хочется проорать все это Арсению в лицо, высказать все, все без утайки — с матами и эмоциями, с горькой злостью орать, что есть мочи, просто срывать голос, пока не станет легче хотя бы немного, пока вся эта долбанная хрень, наконец, не пройдет. Он молчит и просто бестолково смотрит перед собой. Опускает взгляд на губы брата, ненавидя собственное желание приблизится к ним еще чуть-чуть хоть раз. Но Арсений, словно опять прочитав все по лицу Антона, сам сокращает расстояние между ними — и Антон хочет умереть. Когда брат прикрывает глаза. Когда он проводит языком по уголку его губ, словно отравляя его сознание окончательно. Когда он шумно вдыхает носом и касается своей челкой лба Антона. Антон так хочет... А затем он целует в ответ. В голове просто что-то щелкает, будто выбили пробки и дальше — сплошной туман. Мозг мгновенно атрофируется напрочь и верх берут бушующие чувства, гребанное желание. Антон и сам не понимает, когда начинает отвечать, немного неуверенно, будто все еще не веря, но не менее страстно, не менее охотно. Арсений целует его, целует, черт возьми, и теперь совсем не так, как три года назад — полушутя, полуиздеваясь. В этот раз не так. Его движения осторожные, но требовательные, будто бы он и сам этого хотел прежде. Заполняет собой каждый уголок мыслей Антона, каждый сантиметр пространства, пробирается в его рот и мажет языком по его, заставляя вздрогнуть и напрячься еще больше всем телом. Но Антон отвечает на эти действия, не зная, можно ли ему, не думая о том, что будет делать дальше, не видя ничего совершенно. Только чувствуя, как эти поцелуи делают его совсем слабым и безвольным — идиотом. — Фу, блядь, твои сигареты, — говорит Арсений, выдыхая прямо в губы. — Фу, блядь, твоя водка, — в тон ему отвечает Антон и тут же тянется за новым поцелуем. Он пытается взять от происходящего все, хочет воплотить в жизнь все, о чем так долго тайно и стыдливо умалчивал, чего хотел и боялся одновременно. Антон случайно прикусывает чужой язык, облизывает ранку на губе брата — безмолвно извиняется за утренний удар и борется с желанием завопить на весь дом. Он чувствует быстрые движения рук по всему своему телу, и он готов поклясться, что в этот момент ощущает разряды тока на кончиках пальцев Арсения. Арсений продолжает напирать так же уверенно, скользит ладонями по лопаткам, целует теперь властно, умело, и в каждом его движении есть что-то пугающе агрессивное, голодное. Будто он и правда тоже… очень давно хотел этого так же сильно, как и Антон. На несколько секунд Арсений отстраняется, чтобы вдохнуть, но Антон не выдерживает этого и сам подается вперед. — Это был коньяк, — с пьяной улыбкой успевает пробормотать Арсений, но Антону уже абсолютно плевать, что тот пил — да пусть даже кровь девственницы. Просто заткнись. Пока он может его вот так целовать — ему на все плевать. Пока он в его руках — о чем еще он может мечтать в этой жизни? Его ведет от этого ебучего голоса над ухом, он задыхается от этих дьявольских искушающих глаз, крышу попросту сносит от этих неправильных, но тягуче приятных прикосновений. Когда Антон, наконец, вспоминает, что его руки больше не удерживают, он тянется ими к шее брата, скользит по затылку, пропуская сквозь пальцы жесткие недлинные волосы, на секунду сжимает ладонь в кулак, и с искренним наслаждением получает в ответ слабый стон прямо в поцелуй. Антон подталкивает Арсения вперед, еще ближе к себе, и жадно, с надеждой утопающего, хватается за плотную ткань расстегнутого нараспашку пиджака, цепляется пальцами где-то в районе воротника и тянет на себя едва не до звука рвущейся одежды. Должно быть, Арсений расценивает это, как призыв к тому, что пора бы скинуть лишнюю одежду, потому что уже в следующее мгновение дорогой пиджак летит на пол, а в глазах, когда они сталкиваются взглядами, Антон видит настоящий бушующий шторм. Они отстраняются ненадолго, стоят друг напротив друга в нескольких сантиметрах и дышат одним воздухом на двоих, давятся словами и чувствами, одинокие и несчастные. Между ними нет ничего более запредельного, чем это. Между ними нет ничего, чем можно было гордиться, но вот они, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, хотят друг друга и ощущают на языке вкус их общего аморального поцелуя. И не в силах справится с собственным наваждением, не в силах отвести взгляда, Антон резко дергает брата за дурацкую бабочку, обвязанную вокруг шеи, и заставляет снова податься навстречу ему, целует нетерпеливо, ревностно дрожащими искусанными губами. Арсений выдыхает ему в рот, будто получая удар под дых, но совсем не сопротивляется, едва уловимая усмешка скользит на его губах, прежде чем он снова уверенно проталкивается языком в чужой рот. Антон поддевает длинными пальцами края бабочки и медленно оттягивает в сторону — еще одна его тайная фантазия, представшая перед ним воплоти. Затем он тянется куда-то за спину брата, возится у его воротника, пытается развязать, и, наконец, стягивает галстук с его шеи, сжимает дрожащей рукой и не может в это все еще поверить. — Обожаю… блядь, как я обожаю ее. — Оставь себе, — разрешает Арсений, проходясь кончиком носа по его скуле. Антон бы хотел объяснить, что ему это не нужно — он обожает не конкретно ее, а именно то, как изящно и завлекательно она смотрится на брате; обожает тот факт, что она все еще пахнет им; обожает то, что впервые в жизни ему было позволено с Арсения ее собственноручно снять. Он хочет рассказать, как именно для него это важно, но слова больше не идут наружу, он только пихает галстук себе в карман и успевает поймать губами новый поцелуй. Каждое их движение — пылкое, отчаянное, они чувствуют друг друга кожей и чередуют укусы с чувственными поцелуями. Об этом Антон мечтал, кажется, всю свою сознательную жизнь, только не понимал очень долго, как облечь спутанные образы в полноценную мысль. Это то, что ему нужно. Он ведет ладонями по груди, чувствует каждую мышцу на подкаченном теле даже сквозь ткань белоснежной и идеально выглаженной — правда, в прошлом, — рубашки. Арсений же решает не комкать почем зря толстовку брата, а потому ловко юркает обеими руками под одежду, игриво улыбается в поцелуй, когда Антон невольно вздрагивает от этих невозможных, блядь, касаний к соей коже. Лишь вздрагивает, но не отстраняется, тихо стонет, едва-едва слышно, но до безобразия соблазнительно. Арсений мучительно медленно изучает каждый позвонок на спине брата, слабо царапает ногтями, щипает, и Антон в ответ тянет его все ближе и ближе к себе, настолько близко, чтобы даже песчинка не смогла бы проскользнуть между ними. А потом Антона словно бьют по голове, когда он чувствует, как рука брата ложится на его пах, где очевидное возбуждение откликается на каждое касание резкими толчками. Потому что она любит меня, конечно же. В этом вы с ней похожи, как считаешь? Да, это так. Антон любит его. Черт возьми, конечно, он любит его — этого невозможного, невыносимого, самого нужного человека на всем белом свете. любит не так, как должен любить своего брата, свою семью, своего друга, любит его... Но Арсений, Арсений ведь просто пьян, боже. Он, возможно, даже не понимает, какую ошибку они совершают вдвоем, возможно, Арсений даже не понимает, с кем он ее собирается совершить. В родительском доме. С братом. С родным, блядь, младшим братом. Ведь Арсений просто пьян. Но у Антона нет такого оправдания. что он творит-то прямо сейчас?! Как он мог поддаться так легко, как мог позволить себе — им — переступить эту черту окончательно, совершенно не думая о последствиях? В глазах у Антона темнеет, когда он пытается всмотреться перед собой, ноги подкашиваются от подступившего приступа тошноты, и ему становится так мерзко, так отвратительно больно за все, что они натворили уже здесь. Он отталкивается от Арсения, сбрасывая его руку со своей ширинки, прижимается лопатками к двери, и чувствует, как пот выступает на лбу. Ему хочется упасть на пол и больше никогда-никогда не вставать. Хочется ослепнуть, чтобы не видеть ничего впредь, но он смотрит перед собой нечитаемым взглядом, и руки, еще секунду назад так изворотливо блуждающие по телу брата, виснут вдоль тела безжизненными канатами. — В чем дело? — нетерпеливо спрашивает Арсений, так и не отойдя ни на шаг. — Что ты делаешь? — делает над собой усилие Антон, чтобы болезненно спросить в ответ. — А ты? — Я не... — Ты что это, ссыканул? — ощетинивается старший брат, теперь уже отстраняясь. Становится невообразимо холодно в ту же секунду. До последнего хочется потянуться за Арсением следом и рухнуть в его руки, чтобы больше никогда не сбегать от него, но он, он просто не может, ведь это — то, что они делают, это невозможно. Это — нельзя. Антон ненавидит их. — Зачем тебе все это, Арс? — бесцветно спрашивает Антон. — Ты что, идиот? Я сам к тебе пришел. — Да, но зачем? Завтра ты пожалеешь об этом, — он смотрит куда-то в сторону, и ощущает, как его сердце, словно испуганный кролик, рикошетом отскакивает от стенок его груди. — Я тоже. Поэтому я не хочу. — Не хочешь? Ты прикалываешься? — цедит Арсений сквозь зубы и зло ими скрипит. Антон с удивлением подмечает, как быстро сменяется его настрой и тон, он пугает Антона, давит на него морально. Принуждает подчиняться. Но Антон, чувствуя себя слабым и раненным, просто выдавливает одновременно с мольбой и раздражением: — Не решай за меня. Арсений жестко усмехается, его оскал такой острый, что Антон думает о том, что только протяни он к нему руку — порежется. — Мне и не нужно. Я просто вижу, что ты хочешь, — настаивает Арсений, победно улавливая согласие со сказанным в глазах напротив. Антон долго не отвечает. — Возможно, — смущенно соглашается затем, вжимаясь спиной в дверь собственной комнаты. — Да, ты прав. Я всегда прав — остается невысказанным между ними, но угадывается в движениях. Арсений рывком целует его снова, целует, с силой кусает нижнюю губу, надеясь получить хотя бы что-то в ответ, но Антон даже глаз не прикрывает, только пялится в стену напротив и мучительно молчит. Арсений пытается поймать его взгляд, кривится. — В чем тогда проблема? — выпытывает Арсений, отстранившись снова. Антон дышит через раз, но говорит: — Мы не можем этого делать. Ему бы сейчас оказаться в своей мягкой постели — одному, — накрыться с головой одеялом и все забыть, все-все-все. Нахуй, все вообще. Просто растворить свои воспоминания и любовь в самой сильной из всех кислот, или развести вокруг себя пожар, спалить это дотла, чтобы все обратилось пеплом, и потом с наслаждением, с невероятным облегчением рассеять его с крыши самого высокого здания в городе — пусть летает над домами, пусть оседает в лужах, пусть попадает людям в легкие вместе с воздухом. Ему плевать, только бы избавиться от этого самому. — Но мы уже делаем это, ты только сейчас понял? — продолжает давить на него Арсений, сжимает плечи сильной хваткой и смотрит пристально-пристально, щуря взгляд. — Я знаю, — медленно, будто бы произносить каждую букву стоит нечеловеческих усилий, шепчет Антон снова и уже не стыдится смотреть в глаза. — Но этого не должно быть, ты ведь знаешь. Это неправильно, ты просто сейчас под бухлом. Потом мы будем жалеть. — Нет, — уверенный ответ в эту же секунду. — Ты знаешь, что да. — Теперь уже ты решаешь за меня? — Я... — говорит с надломом Антон, — я буду жалеть. — Да пошел ты нахуй, знаешь, моралист, — раздраженно бросает Арсений, буквально выплевывая эти слова ему в лицо. Антон неосознанно косится в сторону родительской спальни — уж слишком они расшумелись. Но оттуда, к счастью, не доносится ни звука. И хорошо, что ни отец, ни мать не имеют привычки ходить среди ночи в туалет или выпить воды. — После всего ты просто даешь заднюю, поверить не могу! Разве ты не этого хотел все это время, едва не целуя мои пятки, а? — продолжает Арсений, а в голосе его нет и намека на прежнюю нежность или азарт. Только необузданная злоба, разочарование, желчь. — О, уверен, если бы я только позволил тебе раньше… Не об этом ты, блядь, думал, смотря на меня с таким очевидным восхищением, этими жалкими… затравленными глазами побитой дворняги? Как преданная псина. Все эти годы. Не этого ты хотел? Он все знает, он все знает, он все знает. Антон был настолько очевиден для него, что Арсений буквально читал все его чувства столько времени у него на лице. И издевался, наслаждаясь отчаянными потугами Антона стать нормальным. — Я… — он сглатывает, но слюны нет совсем и в горле так сухо, что говорить и дышать теперь действительно становится больно. Арсений бесится от его длительного молчания и нерешительности. Он рычит и сдавливает плечи брата с такой яростной силой, что тот едва сдерживает рвущийся наружу выкрик, Антон вовремя затыкает себе рот ладонью и вжимает голову, надеясь, как страус спрятаться от всех проблем. Но его план безнадежно рушится, ибо спрятаться от синих льдин ему не удается, а кости жгуче ломит из-за сильной хватки. Должно быть, синяки останутся у него не только на запястьях. Когда Арсений в последний раз сжимает пальцами его плечи, а затем отталкивает от себя, словно мусор, Антон испуганно всхлипывает против воли, зажимает рот сильнее — уже двумя руками — и точно знает, что не сможет больше ни говорить, ни обороняться. Он просто переломан на несколько частей. Он просто смотрит на любовь всей своей жизни, на того, кем он восхищается и кого едва не боготворит. И ему страшно. Ему так чертовски плохо, что, даже попробуй, он бы никогда не смог подобрать подходящего для его чувства слова. Антон боится его. И Антон любит его. — Ты просто тупой ребенок, который не может определиться, что ему нужно, — ядовито выплевывает Арсений. В его холодных глазах только презрение, откровенная злоба. И Антону хочется себя застрелить. — Если ты не можешь, тогда перестань уже смотреть на меня так. Бесишь. Не думай, что я еще хоть раз приду к тебе, так что... можешь жалеть о том, чего никогда у тебя не будет. Арсений в последний раз толкает брата в районе солнечного сплетения и быстро, хоть и пошатываясь, уходит к себе — буквально три секунды и дверь за его спиной закрывается — чересчур громко. О случившемся между ними напоминает только острое показывание на губах, да брошенный у ног пиджак. Антон еще некоторое время смотрит ему вслед, буравит тяжелым взглядом дверь, за которой находится Арсений, и лишь потом медленно, едва переставляя ноги, плетется в свою комнату — открыть дверь ему удается далеко не с первого раза, а когда он переступает порог, а дверь за собой тихо запирает на замок — зачем? — ноги уже совсем не держат его. Антон беспомощно скатывается на пол, зарывается пальцами в мягкий ворс ковра и тихо скулит, стонет, но уже не от наслаждения, а от разрывающей на части боли. С отчаянной силой он кусает губу, внутреннюю сторону щеки, язык, но все равно не может сдержать позорных слез. За его спиной, в комнате напротив, уже давно стихли шаги и возня, а он не может остановиться, и ему так стыдно — Антон ненавидит слезы, он ненавидит свою слабость, и он умоляет себя успокоиться. Собственная кровь на вкус кажется сладковато-тошнотворной, но он кусает себя снова и снова — с неожиданным наслаждением. В комнате холодно, темно и прокурено, но у Антона даже не остается сил, чтобы закрыть окно или хотя бы доползти до валяющейся у кровати пачки сигарет. Только из кармана выпадает что-то маленькое и черно, падает бесшумно, и Антон медленно, будто боясь пораниться, берет ее ослабевшими пальцами. Смотрит долго. Долго. Блядская бабочка Арсения. Перестань уже смотреть на меня так. Бесишь. А чертовы слезы падают на колени. И он засыпает прямо на полу только в восьмом часу утра, обнимает ненавистную ему бабочку, дышит через раз, вздрагивает во сне и совсем не слышит голос матери за дверью, пришедшей с утра спросить, идет ли Антон завтракать.

———

      Он спит под дверью до самого вечера, но даже потом отказывается выходить, не слушая ни уговоров матери, ни угроз отца выбить дверь. Он убеждает их, что все в порядке, но сам ни на секунду не верит своему жалкому голосу, выкуривает оставшуюся пачку сигарет, не отвечает на звонки друзей и снова не спит всю ночь. Только когда все ложатся спать, он пробирается в ванную, чтобы умыться и сходить в туалет. Но легче не становится. А на следующий день Антон открывает дверь и внезапно говорит матери, что хочет поехать к тете в Воронеж. Отец и мать задают миллион вопросов, требуя объяснить, что происходит, но Антон только и может, что говорить: «Я просто устал». Вы даже не представляете, как я заебался... Мама пытается ему напомнить, что у него на следующей неделе выпускной, но этот аргумент не оказывается для Антона весомым, и он отвечает, что выпускной в девятом классе все равно будет отстойным, а так как он собирается учиться до одиннадцатого, у него будет еще выпускной через два года. Отец сдается первым, говорит жене, что они не должны заставлять Антона все рассказывать, если тот не хочет, он подает Виктории Артуровне телефон и почти приказывает ей звонить своей сестре. А уже вечером родители провожают младшего сына на вокзале. Арсения он так и не увидел. К счастью.