Завтра я буду здоров

Memory Of Melody — Skin Deep; Bring Me The Horizon — Sleepwalking; 30 Seconds To Mars — Closer To The Edge;

Мои секреты прожигают мне сердце насквозь, Мои кости ломит. Когда режет так глубоко, Трудно найти способ дышать. Bring Me To Horizon

———

Поз (14:21): Ее зовут Катя и я вас с ней сразу познакомлю, как приедешь

14:21:

ага будешь потешаться над тем у кого до сих пор нет девушки

охуенно придумал

Поз (14:22): )) А для чего еще нужны друзья? Антон тихо усмехается, откладывая телефон в сторону, и разминает чуть затекшую шею. От сладкого чая уже сводит зубы, и он, не в силах сделать еще хоть глоток, выливает остатки в раковину. Лето в этом году необычайно душное и сухое, непривычное для парня; кто-то, может, и любит жару, солнце, пляжи, а кто-то Антон — загибается и едва не лезет на потолок в такие дни. Купание не особо привлекает его, перспектива ходить с обгоревшим лицом — еще меньше, так что на улицу он выходит не часто, и, в основном, лишь в вечернее время. В Питере прохладнее будет, думает он с легкой завистью, в Питере дожди и ветер, в Питере тяжелые тучи укрывают небо и спасают от палящих лучей, в Питере… — Антон! — по дому разносится голос тети Фелиции, звонкий и чрезмерно бодрый для человека, разменявшего пятый десяток. Парень непроизвольно морщится и поджимает досадно губы. — Антош! Иди сюда, скорее! И он идет на ее голос, задумчиво рассматривая стены в бесчисленный раз. У семьи Нотр большой загородный дом, Антон рад, что он настолько просторный, что ему без труда выделили одну из гостевых комнат, и у него хоть иногда есть возможность скрыться от родственников и их не менее настырных друзей. Живет Антон в той самой комнате, что они всегда делили с Арсением в детстве, когда приезжали на лето в Воронеж с семьей. Каждый раз они разыгрывали на «Камень-Ножницы-Бумага» право спать на кровати, и стоит сказать, что почти всегда Антону доставался диван — мягкий и достаточно просторный, но Антона все равно задевало каждое поражение брату. По правде, диван все равно часто оставался пустующим, потому что в то время они легко помещались на одной кровати и могли уснуть в одной постели за просмотром мультика или читая книгу. Иногда они даже специально ложились вместе, когда Антону снились кошмары, либо после небольшой ссоры, когда не хотелось отходить друг от друга ни на шаг, и потому принималось общее решение лечь рядом. Спать вместе не казалось чем-то странным, запретным, тогда это было приятно. Даже родители и тетя знали про это, и никогда не возбраняли. Они укрывались одним большущим одеялом, накидывали подушек и оставляли крохотный ночник у окна. Соприкасались коленками и руками, часто болтали перед сном, иногда Арсений в самые плохие ночи, когда Антону было страшно после плохого сна или фильма, закидывал свою руку поперек худого тела Антона и пододвигал брата к себе, немного обнимая и обещая, что он будет рядом всю ночь. Я буду рядом. В этом году соревноваться за кровать нужды нет. И делить, разумеется, ее не с кем, ведь Антон здесь один и… Арсений больше не скажет ему, что он рядом. Его одолевают двоякие ощущения. За все шестнадцать лет своей жизни он не помнит ни одного раза, когда приезжал бы сюда без брата — даже когда Арсений в тринадцать простудился прямо перед запланированной поездкой и вообще не был настроен куда-либо ехать, выздоравливал он уже в стенах этого роскошного дома, а Антон носил для него прямо в комнату фрукты и чай. Братья гостили у тети Фелиции не так часто — иногда иногда даже с родителями, — но в детстве каждый визит запоминался чем-то особенным, чем-то новым, и Антон очень любил эти их общие воспоминания. А находиться здесь без Арсения сперва казалось неправильным — все время чудилось, что брат стоит где-то за дверью и видит каждое неуклюжее движение Антона, слышит каждый его вздох и знает о каждой скуренной тайком сигарете. Антон непроизвольно поглядывал на входную дверь, будто Арсений вот-вот должен вернуться с прогулки или из магазина — зайдет в светлый холл и, не успев даже обувь скинуть, непременно залюбуется собой у зеркала. Каждый раз взгляд парня цеплялся за кожаное кресло в углу гостиной — оно стоит там сколько себя помнит сам Антон, — бывшее любимым местом Арсения уже многие годы, он сидел там вечерами — с книгой или кофе, за семейным просмотром телевизора или болтая по телефону с Серегой. Он любил это кресло, и Антон за две недели пребывания у Нотров так и не смог заставить себя подойти к нему ближе, чем на три метра, не то что присесть. Антон изо дня в день все больше осознает, что никакого Арсения здесь нет, ведь он остался дома в Питере, остался с родителями, остался с друзьями, со своей девушкой и планами на будущее, Антон понимает это и думает — хорошо. Так нужно, так правильнее. Чтобы им не видеться как можно дольше. Чтобы им быть вдалеке друг от друга. Чтобы больше не допускать того, что произошло накануне. И ему самому здесь действительно лучше, дышать с каждым днем все легче, и смех брата уже почти не мерещится в каждом дуновении ветра, и он уже не вздрагивает нервно, когда Мария или тетя Фелиция касаются его плеча, привлекая к себе внимание. Антон думает, он трус, раз решает проблемы таким образом, простым побегом, но когда он представляет, что было бы, если бы он остался дома, на него накатывает настоящий ужас. И что бы, блядь, было? Смог бы он следующим утром невозмутимо сидеть за завтраком всей семьей и поддерживать ненавязчивый разговор с родителями? Сидеть напротив брата, поедая, например, омлет, и выдерживать его взгляд? Как он должен будет вести себя? Обижаться? Забыть? Попытаться помириться? Стоит ли вообще это когда-то обсуждать или делать вид, что ничего не было? Антон, может, и трус, а возможно, еще и идиот, но даже он понимает, что с горяча рубить было бы плохой идеей, ему просто нужно время, Арсению, возможно, тоже. Чтобы перебеситься, обдумать и забыть все напрочь, как сам Арсений обожает это делать. И Антон благородно дает ему эту возможность, делает одолжение им обоим, и просто тихо сливается, пока не стало хуже (только не думает все еще о том, что рано или поздно нужно будет вернуться); Антон не злится на брата даже, хотя так сильно хочет, что начинает злиться в итоге на себя — за то, что не может злиться на него. Ведь это несправедливо, черт возьми, он имеет неплохое основание возненавидеть Арсения, но невольно всеми способами продолжает его оправдывать в собственных глазах. Его брат — мудак, так еще его бывшая девушка сказала и была абсолютно права, Арсений — мудак, но Антон не может злиться на него даже сейчас. Просто потому что он его так сильно… Блядь. Антон тихо чертыхается, одергивая раздраженно мешковатую черную футболку, когда тетя Фелиция снова зовет его по имени. Он медленно плетется в гостиную, скользя ленивым взглядом по дорогим картинам, вдруг ловит себя на какой-то далекой ассоциации-воспоминании, связанной с братом, и хочет себе врезать хорошенько за полное отсутствие силы воли. Антон пытается думать о том, что здесь и сейчас, а не о том, что там в Санкт-Петербурге. Здесь солнце и запах роз в саду, здесь высокие панорамные окна и целая коллекция чертовски дорогого чая; здесь старинное фортепиано стоит посреди столовой и на нем иногда играют Шуберта или Брамса; здесь потрясающая домашняя библиотека и удивительно тихие вечера. А еще здесь тетя Фелиция, которая требует к себе чересчур много внимания,. и Антон не может позволить себе разочаровать ее, ведь она самая славная женщина из всех, что он знает. — Антон, садись, садись. Его тянут на диван, едва он успевает сделать несколько шагов вглубь комнаты. Муж Фелиции, Константин Владимирович, умиротворенно лежит рядом на диване и смотрит какой-то старый, совершенно не интересный, по мнению Антона, фильм. Разглагольствования жены мужчину даже не отвлекают — давно привык к ее громкому и эмоциональному нраву, должно быть. — Это такой хороший фильм, «Каток и скрипка», не знаешь? О, ты должен посмотреть! Ах, это же моя молодость, наши корни. Смотри, смотри, очень интересный, в общем, здесь… Антон обреченно пялится в экран телевизора, почти не слушая тетю, но иногда поглядывая в ее сторону и время о времени кивая на ее слова, чтобы та рассказывала с неугасающим энтузиазмом больше и больше. Потому что ей это необходимо — кому-то что-то говорить, поддерживать бессмысленную болтовню, как дышать воздухом — без этого никак. И уже через три минуты тетя Фелиция совершенно забывает про фильм и уходит в тернистые джунгли своей прекрасной далекой молодости. Ну конечно. И сколько себя помнит Антон, так было всегда — одни и те же истории по девятому кругу, перескакивание с одной темы на другую, странные шутки и смех невпопад. В этом вся тетя Фелиция — болтливая, простодушная до безумия и наивная как дитя. Фанатка старого кинематографа, шоколадных круассанов и дорогих вязаных свитеров. Его мама совсем не была такой, разве что тоже добросердечная и временами доверчивая — но только с семьей. Антон знает, что на работе Викторию Артуровну считают строгим и требовательным начальником, перед которым лучше не косячить. Тетя Фелиция была совсем иной, и его иногда поражает, насколько разными могут быть родные сестры, выросшие под одной крышей. Как и они с Арсением. Из старческого плена парня спасают только спустя сорок с лишним минут. Мария зовет Антона пить чай — да сколько можно уже пить этот чай в этом доме? — и тот, тактично извиняясь перед тетей, пытается сбежать от нее как можно быстрее. Константин Владимирович давно похрапывает на боку, убаюкавшись, видимо, захватывающими рассказами Фелиции Артуровны. Сама Фелиция ни на секунду не обижается на уход Антона, говорит, едва не извиняясь: — Ой, Тоша, заболталась совсем, ну конечно! А то я все о своем, да о своем. И из уст любого другого это, возможно, и прозвучало бы двусмысленно — со скрытой обидой, например. Но тетя Фелиция не вкладывает в сказанное ничего лишнего, не больше того, что произносит вслух, потому что Антону вообще кажется, что эта смешная и неуклюжая женщина не умеет обижаться и говорить с двойным подтекстом, она слишком беззаботна и чиста для подобных эмоций. И Фелиция правда не обижается на него совсем, уже находит по телевизору какой-то очередной отстойный фильм, принимаясь восхищаться им вдоль и поперек, даже не стесняясь говорить сама с собой вслух. А Антон снова перемещается на кухню. Там его ждет запах бергамота и ягод, за последние две недели едва не впитавшиеся ему в кожу; рядом стоит вазочка с какими-то канадскими сладостями, его телефон молчаливо скучает на краю стола, а за одним из мягких стульев сидит Мария — единственный совместный ребенок Константина Владимировича и тети Фелиции. — Загонялся совсем, бестолочь, — сочувствующе качает головой девушка, надкусывая глазированное печенье. — Да ваще, — улыбается он, усаживаясь напротив, берет первый попавшийся шоколадный батончик, а на чай даже не хочет смотреть, уж слишком часто он стал пить его в последнее время. — Ну ладно, маму нужно уважить. Так здорово, что ты приехал этим летом, нет, правда, твои уши ей очень уж нравятся, — она кивает на голову двоюродного брата, будто решив, что Антон может забыть, где именно находятся его уши. — Они такие большие. — Ой, заткнись, — отмахивается Антон, чуть краснея. Он согласен на этот счет, но обсуждать свою внешность совсем не любит. — Ла-а-адно, не смущайся, они не портят тебя. Вон в какого красавчика вымахал, это мы не виделись два года, да? Мне даже не верится, что у тебя до сих пор нет девушки, — Мария пожимает плечами и берет свою чашку. Антон мысленно бесится — почему всем сегодня приспичило говорить с ним о девушках? Даже тетя Фелиция в разговоре мельком интересуется, не находит ли он дочь ее близкой подруги, Дарью, безумно очаровательной в свои неполные пятнадцать. Намек просто очевидный, понимает Антон, но что ответить на это, не знает — сказать напрямую, что избалованные девчонки, с лицом, больше похожим на свиное рыльце, его совсем не привлекают, он не может — о, Фелиция так любит эту мерзкую Дарью. А уж о том, что у Антона и так есть, по кому убиваться, он не скажет вообще никому — не та история, которой делятся за обедом. Или вообще хоть когда-то. Антону вообще думается, что тетя Фелиция настолько привязана к своей подруге Юстине — матери Дарьи, — что просто хочет, наконец, с ней уже породниться да успокоиться. К большому огорчению Фелиции, сыновей у нее нет, только Мария и Милана — ее дочь от первого брака, но та, к слову, уже замужняя и воспитывающая двух дочерей, противную двойню — Дамиру и Эльвиру. Сыновья Константина Владимировича тоже не подходят в претенденты на роль будущего мужа Дарьи. Роману уже далеко за тридцать и живет он в Германии со своей строгой женой-немкой, воспитывает очаровательную дочь Петру. А двадцатидевятилетний Максим вообще не находит женщин привлекательными, и скоро собирается вместе со своим парнем переезжать в Соединенные Штаты, где ему предложили проходить врачебную практику. У самой же Юстины детей больше нет, так что круг, с разочарованием подытоживает Антон, замыкается на нем. Есть еще Арсений, конечно же, но, кажется, тетя Фелиция объективно оценивает внешние данные обоих племянников, и не считает разумным приносить благородную красоту Арсения в жертву ради таких низких целей. Он скрипит зубами и едва не плюется огнем, думая об этом. Шоколад в его руках стремительно тает, вымазывая пальцы, но он замечает это далеко не сразу, кажется, вообще ничего не замечает, углубившись в мысли. — Эй, Антон, слышишь, что говорю? — Мария слабо бьет его по запястью и не сводит внимательных серых глаз. — Конечно, слышу, — моргает Антон, будто ему в лицо направили лампу, как на допросе. — Так что ты там говоришь? Мария наиграно и по-детски надувается — не скажешь совсем, что этой девушке идет двадцать второй год. — Да все о тебе. Ты себя недооцениваешь. Ты это прекращай. — Фигня. — Да что ты? Зажатый совсем. Да и, думаю, еще в детстве это проявлялось. Ты всегда был немного… замкнутым. Пора бы уже выползти из своего панциря и начать общаться с девчонками, — произносит она настолько поучительным и авторитетным тоном, словно делится с братом какой-то тайной мудростью из серии «есть ли любовь в этом мире» или «как достичь вечной жизни». — Тебе ведь шестнадцать только? Ну, еще не поздно. Конечно, на Дашу эту ты даже не смотри — слышала я, что тебе про нее мама заливала там. Ну и фу. Я бы никогда подобного не позволила, знаешь, ты лучше нее по всем критериям и достоин кого-то особенного. Понимаешь ведь? «Например, своего собственного брата?» — едва не срывается с его губ, но он только прикусывает язык, как если бы она и была его лакомством, горькая усмешка застревает где-то в горле, а странное чувство стыда с примесью потерянности сдавливает грудную клетку, оседает на ребрах и тихо-тихо скребется. Так-то, Арсения зачастую и считают особенным. — Да я тебя понял, отстань с этим уже. — Ты в своем переходном возрасте совсем фу, знаешь ли. Я вообще думала, мы с тобой как давние друзья посплетничаем на разные сокровенные темы. Как в детстве, помнишь, обосрем раздражающих знакомых, обменяемся накопленными секретами, — она смеется, переводя мечтательный взгляд куда-то в сторону, ее лицо светлеет от воспоминаний многолетней давности, а улыбка совсем-совсем счастливая. Антон не может отвести от сестры взгляда в это мгновение и ласково улыбается в ответ; он помнит все это, безусловно, и ценит каждое их воспоминание. Что всегда удивляло Антона, так это то, что Мария почему-то больше тянулась к Антону, а не к Арсению — хотя по возрасту они ближе, а значит, и общих интересов у них должно было быть больше. Но когда они в детстве проводили время втроем, Мария всегда была так внимательна и заботлива с Антоном, даже став старше и во многом разойдясь во взглядах и вкусах — даже тогда Мария о нем не забывала: звонила, писала и несколько раз сама приезжала к ним в гости в Питер, заставляла вредного Антона проводить с ней весь день, водить по городу, рассказывать о школе и друзьях; они всегда объедались мороженым и разбивали коленки, катаясь на роликах и скейте, смеялись громче всех во время сеансов глупых комедий и играли в карты на Хубба-Буббу. И это до сих пор удивляет парня, до сих пор. Ведь все всегда предпочитают Арсения, все неосознанно ставят его на первое место, а Антона — отправляют в закулисье. Антон даже осудить их не может — он и сам бы себя ни за что не выбрал. Он всегда ставил Арсения на первое место. И только Мария всегда делала иначе, только она всегда находила маленького Антона, где бы он ни прятался. Находила в толпе во время какого-нибудь праздничного вечера, находила в саду, засевшего в пахучих кустах, находила в нем самом, как бы он не старался закрыться. Только одну тайну от двоюродной сестры он хранил на протяжении многих лет, лишь об одном так и не решился рассказать — понимает, что это слишком, понимает, что не может, ведь происходящее между ними с Арсением — это странно, это, по меньшей мере, какое-то отклонение, и говорить о таком чертовски стыдно даже с самим собой. И он попросту боится реакции Марии, не хочет увидеть в ее глазах разочарование, презрение, неприязнь к нему — Мария всегда считала Антона хорошим мальчиком, любящим сыном и чутким братом, но не знала, что на самом деле Антон… хреновый сын и еще более хреновый брат. Так себе человек, в принципе. — Так что, не поделишься тем, что у тебя на душе? — Мария заглядывает ему в глаза, а улыбка на ее тонких губах мгновенно тускнеет. Антон невольно поджимает губы, осознав, что за размышлениями совсем не заметил, как сменилось его выражение лица. — Ты мне всегда все рассказывал же, ну. «Не все, Маш», — болезненно думает он и говорит: — Да все фигня, рассказал бы, было бы что, — смотря прямиком ей в глаза, натягивает расслабленную улыбку на лицо и вяло кивает. — Я надеюсь, конечно, бестолочь, просто, — произносит Мария с легким налетом сомнения в голосе. — Просто мне кажется, что что-то случилось. Ты иногда ведешь себя… не так. И этот твой неожиданный приезд выглядит немного странно — ты знаешь, мы всегда вам рады, особенно я, но это правда странно для тебя. Ты никогда не приезжал к нам без Арсения. А тут… мама сказала, что тетя Вика позвонила ей утром, а тем же вечером посадила тебя на поезд. Да? А еще тетя Вика сказала, что беспокоится за тебя, и попросила внимательнее за тобой присматривать. Значит, что-то произошло ведь? Антон? Антон чуть ежится, ощущая легкий холодок, пробежавший по спине. Не в силах дальше выдерживать зрительный контакт, он изображает чудовищный интерес к растаявшей шоколадке в своих руках. Молчит всего несколько секунд, обдумывая слова, но в голове какая-то пресная каша, и он мысленно материт себя за все, за все, нахрен. Он ненавидит тот факт, что даже Мария удивляется тому, что он приехал сюда без Арсения. Но как он мог приехать вместе с ним, если они натворили черт знает что и даже теперь непонятно, в каких отношениях состоят. — Да блин, боже, ниче не случилось. Просто я немного устал. — Не стареющая отговорка. — Решил сменить немного обстановку. — Ну и ладно, — чуть обиженно сдается она. — Не рассказывай, если ты пока не готов. Но я знаю, что что-то не так. И ты всегда можешь мне рассказать, когда будешь готов. Мария ласково касается его запястья, проходится пальцами по кожаным браслетам и чуть сжимает его кисть, понимающая улыбка на ее губах отогревает каждый темный уголок души Антона. — Да знаю я, дурилка, — беззлобно обзывается Антон, улыбается ей в ответ, но прячет за этой улыбкой нервный смешок. Его сестра такая хорошая, с горечью думает он, Мария о нем заботится даже сейчас. И смотрит она пристально-пристально своими внимательными и безмерно прекрасными глазами — такими чистыми, добрыми. Антон бы хотел ей все рассказать — обо всем, черт возьми — и не только потому, что доверяет ей и видит, как она беспокоится, но и потому еще, что Антону действительно хочется выговориться, хочется выплеснуть на кого-то эту бурю, таящуюся внутри него. Но, блядь. Конечно, нет. Как он может это сделать? Как о таком можно вообще сообщить? — Это сложно — молчать постоянно, Антон, как это делаешь ты, — будто бы прочитав его мысли, Мария чуть качает головой и вздыхает, голос ее тихий, но тон уверенный, понимающий. Почти сочувствующий. — Сложно сейчас, и со временем… знаешь, легче не становится. Иногда, может быть, но почти всегда время делает только хуже. Знаешь, оно не лечит. И вся эта фигня, то, что ты копишь в себе, будет давить еще больше. Поэтому люди так и поступают — делятся переживаниями с близкими, изливают душу, посвящают даже в самые сокровенные тайны — потому что сил нет держать в себе, потому что… знаешь, когда кому-то об этом рассказываешь, кажется, будто теперь становится легче, будто теперь уже часть ноши ты отдал другому. Если это что-то такое личное, у тебя ведь еще есть Арсений, уверена, он сможет тебя выслушать и, если нужно, помочь советом, как старший брат. Последние слова бьют Антона ниже пояса. Улыбка криво мажет по лицу, а из легких против воли вырывается тяжелый вздох, ему вдруг становится совсем не по себе, но он пытается держаться максимально непринужденно. Выдавливает из себя скомканное: — Конечно, Маш, я буду иметь в виду, если что-то случится. Поймав усталый взгляд напротив, он только пожимает плечами — мол, в порядке все, — забрасывая в рот остатки растаявшей шоколадки. Аппетита нет уже совершенно никакого, но Антону срочно необходимо себя чем-нибудь занять, поэтому он тщательно прожевывает каждый орешек, попадающийся на зубах, и, попутно отойдя к раковине за тем, чтобы смыть с пальцев липкий шоколад, прислушивается к тишине за окном. — Знаешь же, когда мне грустно, я всегда пою, — раздается за его спиной, и Антон не может не улыбнуться, замечая, что голос Марии звучит более живо и весело. — Ну да, Диснеевцам, вроде, помогает, — хмыкает он, демонстрируя через плечо сестре беззлобную усмешку. — И че ты ржешь, реально, — хоть Антон и не смеялся, Мария обвиняет его в этом, а затем сама заливисто хохочет. — Тебе тоже стоит попробовать. Это уж лучше сигарет, — понизив голос, добавляет она, и у Антона внутри все холодеет. Антон на секунду замирает, прислушиваясь, но, не дождавшись больше от сестры и слова, медленно закрывает кран, тут же находя на ощупь хлопчатобумажное полотенце на крючке. Оборачивается он так осторожно и растеряно, будто до последнего сомневается в услышанном, надеется, что ему только причудилась эта особая интонация, намекающая как бы: «Я в курсе, чувак». И Антон с надеждой вглядывается в невозмутимое лицо Марии, но стоит ей насмешливо выгнуть бровь — черт возьми, совсем в той же манере, как это делает Арсений! — и он понимает, что расслышал все верно. — Да не строй из себя паиньку, знаю я, — Мария деловито складывает руки на столе, скрепляя пальцы, и чуть прикусывает губу. — Видела тебя вчера ночью в плетенной беседке. Ты не очень-то осторожен. — Это самое безопасное место в вашем доме, — растеряно оправдывается Антон, вызывая на лице девушки легкую снисходительную улыбку. — И, тем не менее, тебя поймали, Антон, — говорит она на манер крутого детектива. — И… — Антон повторно вытирает руки об себя, забыв, что те уже сухие, потом запускает одну ладонь в чуть отросшие за весну волосы и опасливо обводит взглядом комнату, словно желая убедиться, что они здесь одни. — Ты кому-нибудь скажешь? Мария долго хмурится, будто вовсе не понимает его речи, тянется к остывшему чаю и допивает остатки залпом. А ее громкий смех, заставивший брата вздрогнуть от неожиданности, окончательно сбивает парня с толку, он лишь губы поджимает напряженно, наблюдая за тем, как Мария вертит пустую чашку в руках, как если бы ей ее только-только подарили и сказали, что чашка эта стоит баснословную сумму денег. Но она оказывается самой обычной, керамической, желтой, и Мария уже вскоре находит это занятие очень скучным. А Антон все еще стоит, как преступник, не успевший сбежать с места преступления, мнется с ноги на ногу, приваливаясь копчиком к кухонной тумбе, и не решается ничего спрашивать. — Блин, ну ты и правда бестолочь, — наконец, говорит Мария и, хотя она широко улыбается, в голосе читается открытая претензия. — Серьезно думаешь, что я стану? По-твоему, я стала такой занудой? И когда это я была ябедой? — Ты скрывал, все это время скрывал, что куришь, и даже не думал мне рассказывать. А ведь я… конечно же, никому не скажу. От себя, правда, добавлю, что лучше бы тебе бросить, пока не пристрастился окончательно, а то будешь, как я — дымить, как паровоз и тратить уйму времени и денег на эту хрень. Знаешь, если бы кто-нибудь в мои семнадцать отговорил меня от этого, я была бы ему очень благодарна. Хотя… тогда я, как и ты, не хотела никого слушать, так что, наверное, все равно закурила бы. Думаю, даже если бы об этом тогда узнали родители, я бы не остановилась. Почему-то мне так этого хотелось. Знаешь, взрослой себя почувствовать. Какой-то свой немой протест выразить. А так, даже не знаю, зачем начала, а ты? Антон медленно качает головой из стороны в сторону, почти беззаботно и равнодушно, но что-то неопределенное мелькает в его взгляде, и Марии больше не надо слов, чтобы понять его чувства. Она не требует ответа и только по-доброму улыбается, прямо как тетя Фелиция. У них одинаковая искренняя улыбка. Ведь Антон-то знает, знает, из-за кого.

———

А на следующий день ему звонит Арсений. Антон просто переключает каналы в это время, искренне наслаждаясь долгожданным одиночеством, ставшим в последнее время для него настоящей редкостью. И когда под боком призывно вибрирует телефон, Антон подхватывает его, даже не глядя. Летний зной такой мерзкий и размаривающий, что ему лень и голову лишний раз повернуть, чтобы посмотреть на экран. Он кое-как цепляет мобильник окольцованными пальцами, наугад тычет куда-то, где должна быть иконка для принятия вызова, и нехотя подносит телефон к уху. Уверенность в том, что звонит Дима, обещавший набрать его после обеда, побуждает развязно и почти грубо сказать: — Слушаю. — Ты так долго трубку не брал из-за того, что не мог поверить своим глазам? И мобильник мгновенно выпадает из ослабевших рук, падает куда-то в подушки совсем бесшумно и мягко, оставив Антона один на один с нахлынувшей паникой. Былую сонливость сметает прочь, и Антон чересчур резво подскакивает на диване, достает из вороха подушек несчастный телефон, в неверии уставившись на дисплей. И не замечает, как подрагивают руки. И не понимает, что совсем перестал дышать. «Арс», — выведено крупными буквами на экране, снизу — давно заученный номер. Действительно, он не может поверить своим глазам. Сколько лет он не звонил ему. И как же сильно он не ожидал получить его звонок сейчас. И он пялится своими округлившимися и без того огромными глазами на это злосчастное «Арс», а голове только одна внятная мысль. Какого, блядь, хера? Когда Антон слышит из динамика приглушенное, но протяжное «Антон», только тогда вспоминает, что нужно как бы что-то сделать. Что-то, что-то, что, блядь? Расспросить о погоде в Питере? Пожаловаться на невменяемость тети Фелиции? Нет, это он позвонил сам, значит, ему что-то нужно, вот пусть и сообщит об этом. Зачем Антону вообще нужно париться, чем заполнить разговор. Ему плевать. Про себя Антон отчаянно пытается игнорировать, как уши краснеют, реагируя на произнесенное из уст брата свое имя. Это не имеет значения. — Блядь, — тихо ругается он, судорожно вдыхая, и тут же подносит телефон к уху. — Да, я здесь. Арсений на том конце провода иронично смеется. — Ты что там, сознание потерял? — Типа того, — отвечает Антон как можно небрежнее. Все, о чем он просит сейчас небеса — чтобы его голос не дрогнул при разговоре, чтобы он сумел изобразить полнейшее равнодушие. Проиграть Арсению снова — страшно, проиграть ему, блядь, снова — стыдно. И Антону чертовски надоело чувствовать себя рядом с ним убожеством. Поэтому он перехватывает телефон левой рукой, откидывается на спинку дивана и максимально развязно говорит: — Сбегал, набил татуху с сегодняшней датой и приоделся по случаю. — Ого, уже остришь, хороший признак, — беззлобно отзывается старший брат. — Природа благоприятно сказывается на нервной системе, ты знал? — Узнаю влияние тети Фелиции, ну молодец. Антон невольно усмехается, не с иронией, не со злостью, просто усмехается, чуть мрачновато и досадно, слушая этот родной далекий голос в динамике телефона, едва не кожей чувствуя каждую улыбку и насмешку брата. И в эту минуту Антон сокрушенно понимает, как же он, черт возьми, соскучился, просто, блядь, до боли, до хрипа. Он ненавидит себя и Арсения за то, что чувствует и каждый раз оказывается слабее этих ебучих чувств, ненавидит собственное удивительное умение прощать брату абсолютно все, оправдывать в собственных глазах, и это ублюдское слепое обожание. Ни за что Антон не признает этого вслух перед кем-то — тем более, перед Арсением, — но сам-то понимает, понимает, сука, что невероятно скучает. Просто скучает — по словам и двусмысленным взглядам, по случайным-неслучайным касаниям, по напряженному молчанию и даже по всей этой мучительной неопределенности. Он понимает, что без этого ему лучше, но это уже так привычно, что попросту необходимо, это как слезать с иглы — понимаешь, что ошибаешься, сдаешься, но все равно возвращаешься к ней снова-снова-снова. Пока это не убьет тебя окончательно. И Антон не мазохист, просто это все, что ему остается. Он набирает в легкие воздух и произносит следующие слова просто, чтобы разбавить молчание между ними.       — Она жаловалась мне, что ты не хочешь приезжать. Зачем, зачем он позвонил? Что ему нужно? Хочет добить? Убедиться, что Антону все так же отвратно? — Я ведь сказал ей, — отвечает Арсений чуть громче прежнего, а вдали слышится шум проезжающего автомобиля, — что занят поступлением. Я же с ней разговаривал. Черт, ну что за женщина, она никогда никого, кроме себя, не слышит! — Кого-то напоминает, да? — со смешком говорит Антон и тоскливо проводит ладонью по собственному запястью. Следы от жесткой хватки Арсения давно уже сошли, не оставив и следа, но иногда Антону кажется, что брат все еще его держит и сжимает в своих тисках все сильнее и сильнее. Будто бы даже сейчас. — Что за цирк ты устроил? — голос его, на удивление, теряет веселый настрой. — Пошутить уже нельзя? Тем более, не так далеко от правды, если уж… — Нет, я не об этом. Твой побег… — на том конце провода кто-то громко сигналит, и Антон по дыханию в трубке догадывается, что Арсений снова перебегает дорогу. — Уж очень по-взрослому, знаешь ли. — Ну, и я ведь еще не взрослый. Просто тупой ребенок, — вспоминая слова Арсения, припечатывает он, непонимающе пожимает плечами, совсем забыв, что этого жеста никто не увидит. Воздух тяжелеет мгновенно и все вокруг словно мрачнеет, даже погода за окном сгущается. Антон определенно не был готов к этому разговору, он совершенно точно сейчас не готов об этом говорить. Он только откидывает голову на спинку дивана, уставившись невидящим взглядом в голубой подвесной потолок, перекатывает гадкие мысли от одного уголка сознания в другое и не находит никаких подходящих слов. Он будто и говорить разучивается на время, хочет сказать, да не может, несколько раз громко выдыхает, удерживая телефон у уха, и с удивлением подмечает, что Арсений все еще молчит — молчит и ждет его. — Ты вообще помнишь, что ты... — Ты хочешь сейчас это обсудить? — Нет, я не хочу. Я ничего не хочу вообще. И никогда не хочу это вспоминать. — Вот как. — Просто... а что мне нужно было делать? — выдавливает Антон из себя спустя минуту угнетающего безмолвия. — Что я, блядь, должен был делать после… — он с опаской косится на запертую дверь, будто бы кто-то может его подслушать, — … этого? И Арсений отвечает так быстро, будто ответ заготовил заранее: — Да что угодно! Пойти на свой дурацкий выпускной, хорошенько напиться, подцепить кого-нибудь, ходить с Димой… куда вы там обычно ходите? Баскетболом заниматься, ты ведь на него совсем забил. Да что угодно, блин, делать, но вот так вот сорваться и умотать в Воронеж, это… — Проще всего, — внезапно перебивает его Антон и сам не верит взявшейся из ниоткуда смелости. — Послушай, Арс, не все такие неугомонные и пафосные, чтобы ради показухи выбирать сложные пути. Это было проще всего, и я выбрал это. — Он молчит полминуты, медленно дышит и произносит уже через силу: — Мне здесь хорошо, спокойно. Без тебя, Арс, понимаешь, без тебя — хорошо и спокойно. Он понимает, что снова проиграл Арсению, снова выставил чувства напоказ, снова… прокололся. Так легко. Как и всегда. И теперь брат собой может быть собой доволен, своего добился, потешил самолюбие. Ведь он, правда, нужен Антону, боже, просто, блядь, нужен! И почему именно он, почему именно так — Антон уже устал задаваться этим вопросом, не находя ответов. Но нужен ведь, просто дико, отчаянно. Антон только иногда молит безнадежно небо, чтобы это прекратилось когда-нибудь, чтобы чертов господь, наконец, исправил свою ебанную ошибку, хотя, может, это и не ошибка вовсе, а месть за грехи в прошлой жизни. Но он устал уже думать об этом, представлять разные версии — он просто мечтает проснуться однажды утром с четким осознанием, засевшем меж полушарий мозга — он не болен, он нормальный, и теперь все действительно будет хорошо. Антон матерится одними губами, ожидая ответа, опускает вмиг потяжелевшие веки и зарывается свободной рукой в волосы. Настенные часы отсчитывают шесть секунд прежде, чем Арсений отвечает: — Ты так от меня устал? — И Антон понимает, что тот усмехается. Просто, блядь, в точку. — Даже не представляешь, как, — пытается съязвить младший, выговаривая эти слова как можно небрежнее, предельно бесстрастно, мол, «у меня так-то нет на тебя времени, но ладно». По телевизору идет какая-то кулинарная программа, где низкорослый мужичок учит каких-то недоумков, как верно готовить тальятелле с лососем и брокколи. У Арсения там все более живо, где-то в стороне слышатся голоса и гудки клаксона, шарканье шин и редкие хлестки порывов ветра. Куда идет Арсений, Антон спрашивать не решается, но почему-то интуиция подсказывает Антону, что у того намечается весьма занимательный вечер с его девушкой. — Не переживай, мы уже ищем квартиру, — отвечает брат как ни в чем ни бывало, а Антону хочется оторвать ему голову и пришить на место немного по-другому — может, тогда Арсений перестанет быть таким мудилой? Это его «мы» значит «я и папа» или же — «я и Ева»? Антон едва не рычит, затронув воспоминания об этой стервозной суке. — Здорово, — давит он из себя, безуспешно пытаясь сделать голос радостным, Антон молчит несколько секунд и продолжает уже более осмысленно: — Буду сдавать твою комнату. — Да черта с два, — смеется Арсений, и смех его действительно искренний. Хотя кто этих актеров разберет-то? У Антона сердце сжимается от его равнодушия, от этого веселого тона и скользящей в словах насмешки. — Ладно, мне пора. Вообще, это мама настояла, чтобы я тебе позвонил, она волнуется, но был рад тебя слышать. Хороших каникул. И он, блядь, просто кладет трубку. Не дожидаясь ответа, не сказав заветного «возвращайся», не спросив, блядь, даже, как его дела. Антон успокаивает себя — с хуяли вообще, он и не должен ведь, вроде. Он ему ничего не должен. И Антон ему — тоже. Но это мимолетное «был рад тебя слышать» едко вгрызается в кожу, заползает меж ребрами стремительно, злорадно. Разве это было произнесено искренне? Разве… нет. Для Антона это словно плевок в сердце, словно Арсений сказал: «Был рад», а на деле это значит: «Проваливай, уебок, я тебя не жду». И зачем нужно было звонить только? Этой ночью Арсений ему не снится, не снятся будоражащие касания и колкие слова. Но ему снится холодный бездушный океан, и он сам, безнадежно тонущий в его бескрайних водах.

Так давай вернемся к началу И уничтожим мысли о нас. Эта любовь уязвима, Эта любовь неправильна. Memory Of Melody