Завтра я буду здоров

Blues Company — My Little Angel; Live — Forever May Not To Be Long Enough; Linkin Park – Blackout; The Rasmus ft. Anette Olzon – October And April;

Этого мира никогда не достаточно, но я не сдаюсь, Моя вера в любовь как кровь, Я пролью ее легко для некоторых. Моя вера как кровь, она течет в каждом. Live

———

В течение следующей недели Антон и Мария каждую ночь сидят вместе в саду, умостившись в удобной плетенной беседке. Они курят и подолгу молчат, обмениваясь немой поддержкой, тихим полудоверием под стрекот кузнечиков, под шелест кустов и мягкой сочной травы. Марии, конечно же, скрываться от родителей нет надобности — те давно знают о ее никотиновой слабости и уже даже не препятствуют, просто тем же вечером, когда она раскрыла Антону карты, что все знает, она позвала его после одиннадцати в сад, заварила им кофе и протянула ему зажигалку. Антон блестящими глазами посмотрел на сестру и принял ее поддержку, словно в этом и нуждался прежде. Курить в одиночестве Антону привычно и хорошо, но курить вместе с Марией нравится ему, на удивление, даже больше. Она, может, и не понимает его теперь так, как понимала в детстве, но и не лезет скальпелем в душу, не пытается выведать больше, чем ей положено, и совершенно не против длительного молчания. Она просто здесь, сидит напротив, подобрав под себя одну ногу, натягивает длинные рукава легкого кардигана на ладони, думает о чем-то своем и, возможно, очень личном, курит медленно, смакуя каждую затяжку, с присущей ей элегантностью удерживая тонкую сигарету между пальцев. Пьет из своей кружки, пишет кому-то сообщения, улыбается в экран мобильника, так же загадочно хмурится. В редкие ночи молчать обоим как-то неохота, поэтому они берутся болтать на разные незатейливые темы — Мария много расспрашивает о школе, друзьях, увлечениях, слушает с неподдельным интересом и высказывает свое неодобрение насчет того, что Антон почти перестал заниматься баскетболом; сама Мария рассказывает о суетливой Москве, о тяжелой учебе и забавных однокурсниках, вспоминает провальную экранизацию «Пятой волны» и восхищается прочтенной накануне «Туманностью Андромеды» Ефремова. Еще сестра не против обсудить и личную жизнь, так что через три дня Антон уже помнит всех ее парней поименно — впрочем, было их не так много — и точно знает, за что именно каждый из них в конечном итоге был послан нахрен. Однажды еще Мария снова пытается расспросить брата о девушках, ненавязчиво, но не без любопытства, спрашивает деликатно, видя зажатость парнишки, и как бы дает понять: «Ты можешь не рассказывать, если все еще не хочешь». Результат ее вряд ли может удовлетворить, думает Антон, учитывая его совсем небогатый опыт в отношениях — он делится историей за восьмой класс, когда мимолетно влюбился в девочку из параллели. Ну, вернее, ему так казалось, что влюбился, возможно, что он даже намеренно внушил себе это, стараясь выбросить из сердца кое-кого другого. И стоило ему только добиться взаимности от нее, как спустя несколько нелепых свиданий, где они оба не знали, о чем поговорить и даже не решались взяться за руки, он испытал полное равнодушие и даже…разочарование. А после этого — ничего. Все люди казались ему блеклыми и пустыми в сравнении с... Да, все остальное время его внимание неизменно занимал и занимает по-прежнему только Арсений во всех смыслах. Об этом, конечно же, он предпочитает умалчивать, оставаясь тверд в своем намерении унести эту постыдную тайну с собой в могилу. А Мария только смеется на слова Антона и говорит, что первая влюбленность всегда заканчивается разочарованием, это практически неизбежно, и она совсем не замечает, как мрачнеет лицо Антона на этих словах, когда он думает только о том, что ведь по сути, его первой любовью был и остается — Арсений. Он был самым первым. И до сих пор никому не удалось хотя бы приблизиться к тому, чтобы занять его место в сердце Антона. Это практически неизбежно. Скорее всего, Мария права, но Антон улыбаясь ей кончиками губ, внутри чувствует себя загнанным и несчастным. — А как там у Арса дела? А то мы с ним в последнее время совсем не общаемся, — делится Мария в одну из таких ночей, с умиротворением рассматривая вьющиеся белые цветы, оплетающие стенки беседки. Она не смотрит на Антона, но тот может поклясться, что посмотри она все же на него в тот момент, она бы точно поняла, что между ними не все в порядке. Сигарета в его руках предательски вздрагивает, стоит злосчастному имени прозвучать вслух. Она говорит «Арс» так мимолетно и легко, касаясь подушечками пальцев своей шеи, но вокруг Антона все словно застывает, дым рассеивается, а воздух холодеет до нуля. Это «Арс» виснет над его головой, застревает между прочими словами и тяжелит любые мысли. Но Антон не может, нет, он не может так проколоться, он должен попробовать подыграть — главное, не вспоминать о том, что он очень-очень дерьмовый актер. — Ну как сказать? Это Арс, — выдыхает многозначительно Антон. — Его всегда заботит только он сам. Вот выпустился, вроде, поступает. Квартиру ему покупать собираются. — В Питере? — Ага. — Ну какой молодчик! — удовлетворенно отзывается Мария и тушит сигарету. — А он мне весной писал, что поступать будет в театральный, не передумал он еще? Антон хмыкает, пряча смешок за глотком кофе и в этот момент думает о том, что это просто невозможно. — Не-е, — тянет он, — да куда там, он только этим и живет. Мария, смеется. — О как. И следом опускает тоскливо плечи, глядя на него при этом ласково и открыто. — Эх, жаль, что он все-таки тоже не приехал, да? Антон только и может выдавить из себя жалкое: — Да... Но совершенно не жалеет об этом. Как бы он хотел не говорить о нем вообще. И не заставлять себя вспоминать, думать. Только не о нем. Ему правда искренне хочется отвлечься на что угодно, только бы не представлять, как Арсений приезжает в дом семьи Нотр и сталкивается с ним взглядами, уничтожая на месте без возможности реабилитации. Только бы не о нем. Холокост, Оскар ДиКаприо, скидки в мебельном, «Восьмая миля», Взятие Бастилии — он готов цепляться за любую ебучую мысль, только бы отвлечься. И все в порядке, все могло бы быть в порядке, если бы каждая даже отдаленная мысль не вела все равно к тому самому напыщенному ублюдку, который где-то в дождливом Петербурге живет своей жизнью и, возможно, прямо сейчас развязно целует свою девушку в своей новой квартире. Все время так. Каждая, блядь, мысль приходит к нему. Антон думает об отвлеченном, но тут… Конечно, вспоминает он, Арсений же в девятом классе написал немного противоречивый доклад о Гитлере, из-за которого позже отца вызывали в школу. Ах, и да, Арсений никогда не пропускает церемонию вручения Оскара, даже ставки делает, какой из номинантов получит ту или иную награду. Еще он любит невероятно потешно танцевать под Эминемскую «The Real Slim Shady» у зеркала; разумеется, в одной экспериментальной школьной постановке он играл барона Брейтеля, а в далеком прошлом девятилетний Антон отбился от родителей в огромном торговом центре, и именно в мебельном магазине его нашел старший брат. Просто вся чертова жизнь Антона пропитана им, насквозь, блядь, и это не удивительно даже — они ведь гребанные братья, с детства вместе, навечно связанные. И Арсений знает Антона лучше, чем кто-либо другой, Антон же… пытается знать об Арсении хоть чуточку больше всех остальных. — А он знает? — слышит он вопрос словно где-то в отдалении, и нервно поднимает голову на Марию. — А? — щурится он, — О чем? Мария глаза на его реакцию закатывает и через стол тянется к его локтю, чтобы неслабо так ущипнуть. — Ау, ты че! — шипит он, чуть повышая голос, и тут же получает в лицо опасливое "тш" от сестры. Мария оглядывается на окна в доме, рассматривает что-то сквозь листву яблонь, и убедившись, что внутри никто, кажется, не был разбужен, оборачивается к нему снова. Она говорит: — Да о том, что ты, бестолочь, паровозишь в свои-то крохотульские года. Арс знает? — А, ну, — Антон сдавленно смеется, хотя ему самому больше кажется, что он заходится в приступе асфиксии и выглядит до невозможного жалко. — Да знает, ну, как бы да. — Да, и что он сказал? На этом вопросе Антон замирает, словно подстреленный, смотрит на нее во все глаза и совершенно не может ответить. Поджимает губы, почему-то ощутив на них вкус коньяка и поцелуя. Того поцелуя. И хочется языком пройтись по этим губам, смакуя и давясь воспоминаниями, хочется втянуть носом глубоко воздух и вдохнуть запах его одеколона и терпкого спиртного. Но он держится прямо, словно натянутая струна, и совершенно забывает сделать следующий вдох, оставаясь неподвижным и тихим. Ты, блядь, курил. Так он сказал. Был зол, разочарован в нем, ошарашен. Смотрел так, будто Антон не сдержал данное когда-то в прошлом обещание, держал его в своих руках требовательно и жестко. Хлестал его словами прямо по щекам. Фу, блядь, твои сигареты. Именно так он сказал. А затем поцеловал Антона так, что Антон не то что дар речи потерял, он не ощущал почву под ногами и готов был поверить в то, что в эти минуты он действительно парил где-то над землей, игнорируя силу притяжения. Арсений целовал его, целовал, такого неуклюжего, прокуренного, нуждающегося в ласке. Он давал ее ему. Он готов был дать больше. Если бы только Антон не остановил его тогда. И затем он сказал... — О, тебе лучше не знать, — Антон чуть склоняется, прижимаясь боком к спинке кресла, и подтягивает ноги под себя в робкой попытке почувствовать себя в безопасности. Он ощущал эту безопасность все это время, пока был здесь. До того момента, пока они не завели этот разговор с Марией, и теперь отчетливые образы окончательно заполняют его голову, теперь он не знает, как избавиться от них. Он не знает, как будет сегодня вообще спать. — Ах, ну ладно, — смеется Мария, — не буду выпытывать ваши братские секретики! Уж будь добра, да, спасибо. Антону с каждой секундой становится все дурнее, и он, едва сделав перерыв между сигаретами в пять минут, достает новую и хватает со стола зажигалку — розовую с логотипом корейской группы, зажигался Марии. Та наблюдает за его движениями. Спрашивает с надеждой: — Но я надеюсь, что он чуточку умнее нас, и не балуется такой заразой? Представив брата с сигаретой в зубах, Антону становится искренне противно. Он фыркает. — Ой, нет, он все так же верен своим убеждениям. — Ну, какой молодец! — хвалит Мария, пока Антон отчаянно думает, что сказать такого, чтобы увести нить разговора в другое русло. Но Мария явно еще не все выпытала, потому что следом она тут же спрашивает: — Это, значит, Арсу сейчас скоро будет восемнадцать? Антон почти стонет от того, что сестра все никак не оставит тему Арсения в покое. Он знает, что они между собой нечасто общаются, но, если ей все же так интересно, как и чем их брат живет, она могла бы и спросить сама. — Ну почти, — нехотя отзывается Антон, окончательно доведенный до рефлексии, — уже исполнилось. — О, ну да, — довольно соглашается Мария, просчитывая в своей голове сложный алгоритм. — В марте же. Глядя в небо, она откидывается на подушки, набросанные в кресло. — Ну и ну, — мечтательно, почти по-старчески тянет Мария, прокуривая своими изящными сигаретами эту ночь, — как летит время. И что, завидный нынче твой брат жених? Антон рвано выдыхает дым, натягивая хромую улыбку на свое лицо и словно видит перед глазами брата — в манящем шлейфе предрассветного солнца, эти стройные ноги, облаченные в джинсу, плавно скользящие в свете лучей, хитрый прищур синих-синих глаз и едкую улыбку на тонких губах. Он видит перед собой его идеальное лицо, кажется, даже может разглядеть родинки на его коже. И ему тошнит. Даже не представляешь, насколько завидный. — Э, ну, не знаю, — неловко отзывается Антон вместо этого, потирает ключицу. — Думаю... да. Вроде. — не сдерживает смешка, когда на самом деле ставит рядом с братом это странное, весомое слово "жених". — Не то чтобы мне было дело, — врет он, прикрывая глаза. — Я не следил, — врет он, ненавидя себя в этот момент. — Не знаю, ну, то есть... Он врет и врет, и ему хочется себя ударить. Последняя затяжка ощущается совсем горькой и ядовитой. — О-о, — хихикает тем временем сестра, совершенно не замечая происходящий вокруг пиздец. — А девушка у него есть? И Антон рассыпается окончательно. Чувствует себя слабым и беспомощным. Хочет сказать: боже, пожалуйста, заткнись, давай не будем это обсуждать! Хочет сказать: да, есть, и я ее ненавижу, ты даже не представляешь, как! Хочет сказать: ты не поверишь, но я, блядь, так завидую ей. И он так в этот момент по Арсению скучает. Он так его... — Д-да, есть, вроде, — роняет осторожно он, с силой выдавливая каждое слово из себя. И потирает лицо руками, игнорируя веселый щебет Марии дальше. Антон не знает, сколько еще он сможет выдерживать все то, что носит за собой на плечах и в сердце. Антону до сих пор стыдно перед самим собой за недавние слезы, и он уверенно обещает себе же, что подобного больше не повторится. Он привык к тому, что голова постоянно чем-то забита, поэтому усталость от всех этих мыслей не должна быть тяжелее прежне, но сейчас он ничего из этого не ощущает. А ему хочется сказать самому себе, что ему действительно нет дела. И ему хочется сказать себе, что еще одного звонка от Арсения он совсем не ждет. Но это все, безусловно, было бы ложью. Сам Антон звонить не станет ни за что, это он понимает, как нечто само собой разумеющееся, мысленно благодарит небеса за то, что ему все-таки хватает мозгов и гордости, чтобы не выглядеть полным убожеством в глазах брата. Впрочем, думает Антон, он в любом случае для него — ничто, и так было всегда, наверное, как бы Антон ни старался. И Антон вымученно усмехается этой мысли, ловя сияющий взгляд Марии на себе, но лишь пожимая плечами в ответ. Она забавно повторяет этот жест, и ее худые плечики в полумраке очерчиваются особенно красиво.

———

Когда в гости к Нотрам приезжает Милана с мужем и детьми, Антону становится сложнее. Терпеть дотошную и упрямую двоюродную сестру, которая, к слову, старше него почти на пятнадцать лет, он еще в состоянии, хотя и не всегда; с ее мужем, Русланом Руслановичем, у них всегда были прохладно-доверительные отношения — иногда они играют в карты или шахматы за нудным разговором о спорте. Но два дьявола в обличии маленьких шестилетних племянниц Антону явно не по зубам. Эльвира и Дамира — два сапога пара, никакой ерунды, вроде «они полные противоположности» и «удивительно, как они вообще ладили». Нет, они абсолютно одинаковые, настолько, что и не различишь без помощи Миланы — черноволосые и смуглые, неудержимые, как ветер, шумные до треска стекол и… просто бесящие, бесящие каждым своим словом, одним только присутствием рядом. И Антон точно знает, как они ладят друг с другом — обе поклоняются дьяволу, рисуя странные каракули на стенах, обе изводят окружающих и портят все, к чему притрагиваются. На слова Миланы — «Антон, ты в детстве был таким же» — он только обиженно поджимает губы и не хочет верить. Антон выдерживает в их обществе еще ровно два дня, не больше. А затем трусливо машет белым флагом, объявляя о капитуляции. Про себя зарекается не заводить детей и ни за что не соглашаться сидеть с чужими, говорит тете Фелиции, что в Питере возникли дела, поэтому он вынужден уехать раньше, чем планировал. Тетя подвоха совсем не видит, только разочарованно вздыхает, остальным причина отъезда Антона почти очевидна, но все тактично молчат. Его провожают на вокзал едва ли не всей семьей — только Руслан Русланович в этот день оказывается занят и не может присоединиться ко всем. Антону даже становится неловко — оказывается, все любят его, вот новость-то. Тетя Фелиция и Мария крепко его обнимают, целуют, берут с него обещание приехать снова, как только выдастся возможность, и часто-часто звонить. Константин Владимирович с Миланой ведут себя более сдержано, но тоже улыбаются ему с теплотой, сестра ненавязчиво приобнимает за плечи, мужчина крепко пожимает руку Антону и напоминает обязательно сообщить, как доедет. Окрыленный атмосферой добра и уюта, Антон даже соглашается чмокнуть в лоб невыносимых двоюродных племянниц, но тут же жалеет о своем решении — Эльвира выдавливает апельсиновый сок через трубочку ему прямо в лицо. Мария хохочет в стороне без всякого стеснения, а Константин Владимирович же, человек деловой и тактичный, маскирует смех под кашель, чуть отворачиваясь от жены. Так он и покидает Воронеж и старается не думать о том, что ждет его дома.

———

На вокзале Санкт-Петербурга его встречает отец и промозглый ветер родного города. Парень в одной футболке ежится от неласковых хлестких порывов, но улыбается широко и радостно — смотрит по сторонам, словно боясь что-то не узнать, иногда задерживает взгляд на незнакомых лицах — кто-то только приехал, как и он, кто-то собирается уезжать, третьи и вовсе лишь провожающие. Он активно вертит головой и в глазах его искрится жизнью зелень. В отцовской машине тепло, уютно, он расслабленно откидывается на спинку переднего пассажирского сиденья, смотрит в окно лениво, но с интересом, видит массивные старинные конструкции, напрочь переплетенные с современной архитектурой, разглядывает афиши, вывески, цепляет взглядом небо и с наслаждением отмечает полное серых туч пространство. Антон так скучал. И рад вернуться. По дороге домой Сергей Андреевич пытается ненавязчиво поинтересоваться делами и самочувствием сына, и всецело удовлетворяется, получив едва ли не полный доклад на всю семью Нотр, включая и их старого пса Бернарда, и соседей Гробыш. Антон рассказывает, как проводил время, как идут дела Константина Владимировича, как учеба Марии и материнство Миланы; не забывает Антон и пожаловаться в шутку на прощальную выходку Эльвиры. Параллельно Антон успевает переписываться с Димой, сообщая о том, как доехал, и уже договариваясь о встрече вечером. Сергей Андреевич следит за дорогой внимательно, лишь изредка бросает мимолетные взгляды на сына, будто пытаясь уловить изменения во внешности за прошедший месяц, но единственное, что можно заметить — это чуть отросшие волосы и загорелое лицо. Антон думает, что это мама накрутила его своим беспокойством, и теперь отец ведет себя так, будто прощупывает почву, желая убедиться, что Антон в порядке. Конечно, я в (не)порядке. Зайти даже на обед домой у отца времени нет из-за какой-то встречи, он высаживает сына у подъезда, чуть торопливо с ним прощается, пригрозив впредь не расстраивать мать, и уже спешит ответить на звонок. Его машина, весьма дорогая иномарка, вскоре выезжает на дорогу и скрывается за поворотом. Антон закидывает на плечо рюкзак, а в правую руку берет свою дорожную сумку и медленно заходит в подъезд, осматриваясь, словно ступая сюда впервые. В лифте он сталкивается с Аделиной и та, судя по небольшому пакету из супермаркета, как раз возвращается из магазина. — Антон! Привет! — громко восклицает она, улыбка у девчонки веселая, искренняя, и Антону кажется, что соседка действительно рада его видеть, а он совсем не ждет такого приема, поэтому слегка теряется, неловко мнется и чешет затылок, но вовремя подбирает нужные слова и отвечает на приветствие. — Арсений сказал, ты был у родственников в Воронеже, да? — Да, гостил у тети, — отвечает он, посылая знакомой улыбку, а сам уже не рад встрече. Зачем только постоянно упоминать Арсения? — И как там? В Воронеже? — Неплохо. Но Питер, конечно, лучше будет. Аделина уверенно кивает и первой выходит из лифта. Они быстро прощаются на лестничной клетке, а Антон отчего-то начинает немного нервничать, так что рад остаться ненадолго в одиночестве. Отец и словом не обмолвился об Арсении, не сказал, дома ли он, чем вообще занимается. И теперь он не хочет думать об этом именно сейчас, считает это не очень уместным, но, стоя под дверью собственного дома, не может побороть себя, трусливо медлит, перебирая в голове мысли и слова, а затем, наконец, глубоко вздыхает и жмет на звонок. Ключей у Антона при себе нет, но ему буквально полминуты спустя открывает окрыленная Виктория Артуровна. Мать обнимает младшего сына так, будто он приехал не с отдыха у тети, а, как минимум, с войны, да и не просто с войны — а после полугодовалого плена и известия о смерти. Целует в щеки, в лоб, в нос, треплет нежно по волосам и улыбается так ласково, так по-родному, что у Антона дыхание спирает и искры в глазах появляются. Как сильно он на самом деле скучал по дому и по матери, подросток понимает в полной мере только в этот момент. От ее рук проясняются мысли, от голоса ее внутри у Антона теплеет каждый темный уголок души. И становится так легко, так чертовски легко, что голова идет кругом от ощущения радости и безмятежности — будто еще секунда и за спиной расправятся крылья. Она просто улыбается ему с присущей только ей изящностью и любовью, ведет на кухню, где откармливает своей непревзойденной домашней едой, и Антон сияет, казалось бы, даже изнутри, сияет, как ебанное солнце, смеется, не перестает улыбаться ни на минуту и много-много говорит — обо всем. Потому что он и не помнит уже, когда в последний раз был так близок с мамой, когда проводил время только с ней. Антон не помнит уже, когда в последний раз ему так легко дышалось и так спокойно думалось в этих стенах. Когда он хотел и мог так много говорить. Словно мама как в детстве укрыла его мягким пледом, несущим запах грейпфрутового кондиционера, забрала все его проблемы и уничтожила дурные мысли. Просто встала рядом, загородила собой от всего мира и сказала: «Я с тобой, мой славный». И у Антона от необъятной благодарности и любви к этой женщине почву из-под ног выбивает напрочь. Они не отходят друг от друга несколько часов, шутят и делятся новостями, Антон рад узнать, что брата дома сейчас нет, и вообще, он в последнее время так занят, что не всегда приходит ночевать. И Антон даже почти не раздражается, когда Виктория Артуровна ненароком упоминает в разговоре Арсения, а делает она это, стоит признать, весьма часто. Рассказывает о его новых успехах, о том, что он смог поступить — да кто бы сомневался! — в РГИСИ и сейчас полностью увлечен будущей учебой и немного — поиском квартиры, впрочем, вторым больше занимается отец, чем сам Арсений, но это значения особого не имеет. Антон слушает все это почти спокойно, почти бесстрастно, выражает дежурную гордость за брата, но все-таки пытается утянуть нить разговора в другое русло. А потом Виктория Артуровна вдруг оживляется, будто только-только вспомнив что-то важное, и рассказывает сыну о том, что недавно познакомилась, наконец, с Евой — ранее Арсений всячески оттягивал знакомство своей девушки с родителями и отклонял любые предложения о совместном ужине. Но на прошлой неделе Арс забегал за какими-то бумагами домой, предполагая, что и отец, и мама на работе, так что привел с собой Еву. А Виктория Артуровна именно в этот день решила перенести работу на дом из-за слегка побаливающей головы. — Повезло, что я была тогда дома, иначе бы он мне ее так и не показал, — улыбается она. — Еле смогла уговорить Арса остаться на чашку чая, хоть поговорили немного. — И что думаешь о ней? — дежурно интересуется Антон, хотя то, во что вылился их разговор, ему явно не нравится. — Ну… — мать задумчиво отводит взгляд, — девочка она явно не глупая, но я представляла ее немного другой. Имя ведь такое красивое, нежное — Ева… И мне показалось, что ей оно не совсем подходит… ну. Вообще, знаешь, может, я тороплюсь с выводами, все-таки мы пообщались всего пятнадцать минут, так что мнение могло сложиться ошибочное. Ведь у нашего Арса не может быть плохой вкус, правда? О нет, вкус у него — полное дерьмо, мам. — Но вот Альбина мне все равно нравилась больше, — с нежной улыбкой подмечает Виктория Артуровна. — Помнишь Альбину? Они были чудесной парой. И Антон с тоской думает, что и ему тоже — Альбина нравилась куда больше. Но об этом он не говорит. Как и о многом другом, что думает на самом деле об Арсении и Еве. Не смеет даже повернуть язык. В своей комнате Антон наспех раскидывает вещи из рюкзака по полкам, когда внезапно натыкается взглядом на ту самую галстук-бабочку. Она валяется на полу, едва выглядывая из-под кровати, помятая, но все такая же красивая, дорогая. Антон медленно опускается на корточки рядом с ней, подхватывая пальцами немного боязливо, словно ожидая подвоха. Он долго смотрит на нее, вертит в руках задумчиво, а в глазах вспыхивает злоба напополам с горечью. Он против воли так отчетливо снова вспоминает события месячной давности и внезапно будто прямо возвращается в ту чертову ночь — так явственны эти ощущения, он будто бы даже слышит шепот брата над ухом и чувствует скользящие касания на своей спине. Антон вздрагивает резко, подрываясь на ноги — в комнате никого, вокруг полная тишина. И Антон с яростью забрасывает галстук на самую дальнюю полку шкафа и долго-долго моет лицо и руки, пытаясь сбросить наваждение. Когда Виктория Артуровна собирается отлучиться в офис, Антон перебирается в гостиную и разваливается на диване — по телу разливается приятная усталость и спокойствие. Он дома, все в порядке, и у него есть еще четыре часа до того, как нужно будет идти к Диме. Наткнувшись по телевизору на первую часть «Мумии» с Бренданом Фрэйзером, Антон без лишних сомнений решает пересмотреть этот фильм едва ли не в девятый раз. Аккурат в тот момент, когда герои уже достигают Хамунапрты и Эвелин, выкрав Книгу Мертвых из палатки у американцев, неосмотрительно пробуждает Имхотепа, из прихожей доносится новый голос — все спокойствие, расслабленность и умиротворение смывает отрезвляющей лавиной. Антон нервно сжимается в сплошной несуразный комок, проклинает про себя небо и обстоятельства, но внешне отчаянно старается оставаться невозмутимым. Мама говорила, что Арсений дома почти не появляется, но именно сегодня он пришел слишком рано. Антон пытается убедить себя, что это никак не связано с ним, что, даже если он и знал о том, что Антон возвращается сегодня, это никак не могло повлиять на его планы. Виктория Артуровна как раз сталкивается с Арсением в дверях, говорит о том, что вернулся Антон, а она ненадолго отойдет, так что если он хочет есть, может разогреть себе ужин сам. Что ей отвечает Арсений, разобрать сложно из-за громких спецэффектов в фильме, но ничего хорошего Антон все равно не ждет. Ему хочется захоронить себя на диване в подушках, но он объективно оценивает свои габариты, так что понимает, что идея эта изначально провальная. Тогда Антон решает сделать вид, что ничего вокруг не замечает вовсе, уж слишком интересный фильм, пускай и засмотренный до дыр — Арсений ведь знает, как Антон любит «Мумию». К тому же, размышляет Антон, уж вряд ли Арсений ждет, что брат выбежит к нему на встречу и бросится на шею, начнет расспрашивать о поступлении и утянет в дружеский разговор за чашкой чая. Такое у них давно уже не принято. Возможно, Арсений и сам не захочет его видеть и даже не зайдет в гостиную. Во всяком случае, их последний — и, к слову, единственный за многие годы — телефонный разговор вполне популярно дал понять Антону, насколько тому плевать. В конце концов, у Арсения ведь много дел там всяких, у Арсения все еще эти ебучие отношения с Евой и его непостоянные, но жгучие чувства к ней, у Арсения… — Привет, — говорит Арсений ему, оказываясь рядом слишком неожиданно и незаметно. Антон чуть вздрагивает, роняя пульт от телевизора куда-то на пол, сам же едва не валится за ним следом, но вовремя спохватывается. Должно быть, желая сделать вид, что он ничего вокруг себя не замечает, Антон так сильно сосредотачивает на этом свое внимание, что действительно не слышит, как открывается дверь и за спиной едва различимо шлепают босые ноги. Арсений стоит в шаге от него, слегка нависает, склонившись над диваном, и смотрит в экран телевизора так по-обычному, так, блядь, невозмутимо-уверенно, будто все в полном порядке и ничего никогда между ними не шло не так. Антона бесит это его умение выбрасывать из памяти и мыслей то, что ему не нравится, выбрасывать, как старый ненужный мусор. Он завидует этому таланту и хочет тоже облегчить свою ношу хоть немного. А над головой раздаются крики, вопли, кто-то умирает, и гремит выстрел. Но это не здесь — в любимой «Мумии», в фильме, который уже никто и не смотрит. Кажется, ответа от брата Арсений и не ждет, он расслабленно улыбается и ловко перескакивает через невысокую преграду спинки, забираясь на диван с ногами. Он по-летнему бодр и свеж, невольно замечает Антон, и сам же злится от собственной мысли; на Арсе одна из его излюбленных рубашек — фиолетовая в полоску и с коротким рукавом, а стройные ноги как всегда обтянуты какими-то дорогими модными джинсами, темные волосы по-ребячески взлохмачены и хранят в себе едва ощутимый аромат гранатового шампуня. Антон не может отвести завороженного взгляда, проклинает себя за это, понимает, что Арсений даже боковым зрением читает восхищение в его глазах, но даже так Антон может отвести своего чертового взгляда еще несколько бесконечных секунд. Антон ловит нервным взглядом ухмылку брата и чувствует, как краснеют его уши. Он так скучал, блядь, да он до сих пор скучает. И так его любит, что внутри все не просто кипит и скручивается в комки, там происходит нечто иное, что-то хуже и мучительнее. Арсений перед ним предстает, как какой-то идол, и Антон думает, что все, что нужно Арсению в этой жизни — это ходить по подиуму своими идеальными ногами, ловя восхищенные взгляды мужчин и женщин, посылать направо и налево обворожительные улыбки и разбивать чужие сердца. Антон думает, что Арсений слишком идеален, чтобы достаться кому-то одному, он должен быть ничьим. И Антон не достоин его, никогда не был, никто не достоин. И даже если Арсений на самом деле не такой идеальный, каким его представляет себе Антон, убедить его в этом просто абсолютно нереально до тех пор, пока он сам этого не увидит. А увидеть этого он не может, потому что ебучая любовь ослепляет его нахрен. Вернее, даже не так — Антон умом понимает, что Арсений мудак (и это еще мягко сказано), но сердцем понять этого все еще не может. Сконцентрироваться на фильме теперь почти невозможно, когда в полуметре сидит брат и так по-ублюдски проводит ладонью по собственной шее, так чертовски сексуально раздвигает ноги, подгибая одну под себя и садясь на нее. Антон правда старается смотреть только перед собой, только вперед, но силой воли особой он никогда не отличался, на самом деле, поэтому предательский взгляд нет-нет да соскакивает влево. Антону душно и неуютно, он уже не дышит почти, а сопит скорее. И он чувствует, как последние крупицы выстроенного матерью спокойствия, рушатся перед лицом столь мощного врага, в нем снова пробуждаются раздражение и неслабо так заебавший уже стыд «непонятно-блядь-за-что-именно». — Значит, ты вернулся? — уточняет зачем-то Арсений, и Антону становится смешно. Хочется съязвить, но он только выдавливает из себя слабое: — Мгм. — И как оно? Отдохнул? — Мгм. Антон зарывается подбородком в ворот толстовки, когда ощущает на себе колючий взгляд, а сам изображает непередаваемый интерес к фильму. — Ну ладно, — театрально вздыхает Арсений, но в голосе нет ни сожаления, ни вины, — хватит уже строить из себя обиженного ребенка, давай поговорим. Или ты планируешь молчать теперь со мной всю жизнь? Было бы славно. Он тянет жалкое: — Мгм. Антон все еще отказывается поворачивать голову влево, чувствует по-прежнему взгляд Арсения кожей, но не находит в себе смелости ответить таким же открытым, уверенным взглядом. Ведь это как бросить вызов льву, думает он. Это как сказать: «Смотри, блядь, я тебя не боюсь» или «Мне похуй абсолютно на все». А Антон... он совершенно точно боится. И ему, к своему собственному ужасу и позору, далеко не похуй. Ему кажется, что с каждой секундой их зрительного контакта Антон все больше проигрывает — в чем-то, — ломается, ломается, ломается под этим давлением. С каждым таким взглядом он будто бы неосознанно и против собственной воли отдает себя в чужие руки и вскрывает себе же грудную клетку. Но это все Арсений — это он рубит Антона на куски без ножа, одним лишь взглядом, оставляет свежие глубокие шрамы на едва заживших рубцах, пускает теплую вязкую кровь, сжимает в своей хватке чужое израненное сердце и с садистским наслаждением сжимает пальцы еще крепче. Каждый ебанный раз. Арсений отвечает брату беспечным смехом. В ушах Антона он гремит набатом, и он снова ощущает, как к горлу подкатывает тошнота. — Ладно, хочешь смотреть? — кивает Арсений на телевизор. — Ну давай. Они молчат. Арсений зачем-то смотрит вместе с ним, и происходящее кажется Антону сюром. Невозможно уже сконцентрироваться на сюжете, на диалогах, все краски и эпизоды сплетаются между собой, превращаются в один сплошной неровный мазок, и у Антона руки чешутся от дикого желания подцепить свой рюкзак из комнаты, выбежать из дома и прямо у подъезда скурить две сигареты подряд. Арсений разваливается на диване вальяжно, будто не ощущая совершенно никакой неловкости. Вернее будет сказать без "будто". Он вполне в порядке. Ничуть не изменился. Пахнет все так же. Чуть качает закинутой на спинку дивана рукой и кажется абсолютно расслабленным. В это же время Антон ощущает, будто его пронизывают острыми шипами со всех сторон, ему не сидится, не дышится, не живется совсем. Он всеми силами пытается держать лицо. Черная кошка шипит на Имхотепа, и Антону хочется точно так же зашипеть на Арсения — зашипеть, зарычать, врезать хорошенько. И чтобы тот, так же как и Имхотеп, сразу же растворился в песке к чертовой матери, хотя бы еще на некоторое время. Антон не видел брата месяц, а теперь ему кажется, что этого месяца было мало — и слишком много одновременно. Он так чертовски скучал, да, но ко встрече оказался все равно не готов. Антон нервозно расчесывает укус комара на запястье, видит, что укус этот уже воспаленно-красный, еще немного и Антон расчешет до крови, но остановиться не может — цепляет кожу ногтями, ведет пальцами вверх-вниз и закусывает губу от смешанных ощущений. И Антон думает, что Арсений для него как укус — болит, чешется, кровоточит, но силы воли, чтобы остановиться, попросту не хватает, и рука каждый раз тянется снова и снова. — О, — оживляется Арсений спустя пару минут, — помнишь, как мы с тобой в детстве разучивали эти заклинания? Антон косит взгляд в его сторону и напарывается без предупреждения на открытую и словно бы мягкую (тебе привиделось) улыбку Арсения, когда он смотрит на него, ожидая реакции. У Антона предательски потеют ладони и дрожит голос, но он говорит: — Нет. Отворачивается от него. Просто уперто врет, желая из вредности не соглашаться с ним. Хочет сделать вид, что он вообще ничего не помнит о тех далеких и счастливых совместных годах. Но как будто бы это можно было забыть. — Да ладно, чего ты, помнишь, конечно, — словно сам с собой воркует Арсений, обхватывая так по-детски свои коленки и чуть склоняясь в его сторону. Антона обдает жаром. Он молится, чтобы не подавиться воздухом. — Вот как там было, я прослушал. Амон-ра? А дальше? Антон вытягивает голову, едва не шевелит ушами и против собственной воли продолжает, проклиная себя за это: — Амон... дей. Арсений улыбается одними уголками губ, Антон невольно замечает это. И, кажется, даже Рик и Джонатан на несколько секунд прекращают разговор, прислушиваясь к заветным словам, а к лицу Антона безутешно льнет жар, руки растерянно блуждают по дивану в поисках того, что можно было бы сжать, и, не глядя, он натыкается пальцами на мягкую обивку подушки, тянет к себе и прижимает к груди, как первоклашки обнимают свои любимые плюшевые игрушки, когда им страшно. Этот жест выглядит чертовски ранимо, но сам Антон этого даже не замечает. — Ну вот, помнишь ведь, — говорит Арсений. И когда Антон неосознанно смотрит на него снова, на лице брата расцветает широкая удовлетворенная улыбка, он раскидывает руки в стороны еще шире, едва не касаясь Антона кончиками пальцев, голова его расслабленно падает на мягкую обивку дивана, тогда как лицо все еще обращено к Антону. И во взгляде искрится синее ледяное пламя, которое одновременно и ласкает Антона, и опасно прикусывает. Антон далеко не сразу понимает, что именно так повеселило брата. А ведь он снова проебался — поддался Арсению в четырехтысячный гребанный раз, повелся, как последний дурачок. Каждое его движение, слово, интонации, с которыми он невольно отзывается на слова Арсения — все это заявляет, вопит о его ничтожной слабости. О том, что он, черт возьми, все так же скучает, все так же его... Антон кривится ему в лицо и искренне надеется, что не выглядит, будто готов разрыдаться. — Да пошел ты, — бросает едко он, отворачиваясь снова к экрану, а сердце его колотится настолько ошалело и загнанно, что боль отдается в висках и заглушает даже реплики киногероев. — Я-то пойду, — вдруг покладисто соглашается Арсений и садиться поровнее. — Но, думаю, нужно кое-что прояснить. Антон набирает в легкие воздух, набирает в руки смелость, складывает буквы бестолковые, отплясывающие в его голове в предсмертных агониях, в связные слова. Говорит упрямо, жестко: — Не нужно нам ничего прояснять. Он прикрывает глаза. — Я уже в тот раз все понял. — Да что ты понял? — фыркает Арсений на его слова, но Антон совершенно не хочет ему ничего объяснять. — Ладно, — вдруг становится серьезным Арсений. Говорит немного нехотя, но четко дает понять, что настроен решительно. — Ладно, послушай. Он подхватывает пульт и делает тише, и Антон хочет сделать точно так же со своим сердцем. Он крепче вцепляется в подушку, не понимает, куда деть глаза и мысли, когда Арсений говорит с ним так. Говорит с ним о том, что произошло. Антон смотрит на его лицо, опускает взгляд на губы, и его собственные покалывают, обожженные. Он напрягается всем телом и замирает на полувдохе, ждет удара, ждет чего-то непоправимого. — То, что было, — уклончиво начинает Арсений. — Наверное, я перегнул. Наверное, блядь? — Я не знаю, что нашло на меня тогда. И все, что я сказал... В общем, я не хотел, чтобы так вышло. Чтобы это случилось. Антон до последнего надеялся, в общем-то, что им удастся не говорить о произошедшем, никогда не говорить, не вспоминать. И — самое главное — никогда больше этого не повторять. Ведь Арсений так чудесно забывает все, что не имеет для него никакого смысла, он хорошо умеет забывать. А Антон умеет молчать и терпеть. Они могли бы держаться просто на этом. — Неужели? — хрипит Антон, ему совсем мало воздуха, но одно единственное слово, на которое его хватает, насквозь пропитано ядом. Такой интонации он и сам за собой не замечал никогда прежде — чересчур злобна, едкая, как плевок. И для него раньше это не было характерно. Но Арсений, кажется, не сильно смущен резкими переменами в поведении брата, он только молчит несколько секунд, а затем пожимает плечами, как ни в чем небывало. — Ну, ладно, вру, — Антон видит тень усмешки на его лице, но совершенно не может понять эту эмоцию. — Тогда, может, и хотел. Но не все. И не так. А как ты хотел — хочет, но не решается спросить Антон. Арсений медленно проводит рукой по своим волосам, откидывая челку. Вздыхает: — В любом случае, мы оба в этот раз облажались, да, не спорю. Понимаешь? И это снисходительное "понимаешь?" распаляет в Антоне гнев. То, каким брат пытается казаться перед ним — равнодушным, уверенным, главным — так бесит его. Все эти ужимки. Все его слова. Никому ненужные попытки помириться. Или что он вообще сейчас делает? — Нет, Арс, — Антон привстает на диване, чтобы теперь сесть всем телом к брату и посмотреть ему глубоко в глаза. — Я нихуя не понимаю. И уже не хочу. Мне п-о-х-у-й. Арсений долго разглядывает его, будто изучая заново, выискивая доказательства лжи. Улыбка сходит с его губ, он кажется серьезным, даже напряженным, хотя, возможно, Антон просто опять ловится в сети его умелой игры. Но Арсений не спорит. Арсений его не ругает. Он медленно цокает языком и выгибает скептически одну бровь. — Вот как? Значит, просто забудем? — в голосе Арсения читается отдаленная волна раздражения. — Да, — с неменьшим упрямством и запалом отвечает Антон. — Именно так. Просто забудем. Ты ведь с легкостью сможешь это сделать? У Антона внутри все горит, выжигает органы и плавит ребра. Он смотрит прямиком на Арсения, на своего родного брата, и почти ненавидит его. Спотыкается об эту мысль и ненавидит уже себя. Арсений с нечитаемым выражением лица следит за ним, должно быть, улавливая, как дрожат его пальцы, то, как он цепляется в несчастную подушку, за тем, как глаза совсем на мгновение становятся влажными, пока Антон не смахивает слезы, дважды моргнув. Антону чудится, что сильные руки брата ложатся на его плечи и сжимают до хруста, хотя тот не дотрагивается до него даже пальцем. Арсений только щурит взгляд и скалится на него ядовито: — А ты? — спрашивает Арсений. Антон знает, что нет. Антон знает, что и Арсений знает об этом. Но он ощущает острую необходимость соврать. Он чувствует, будто у него нет другого выхода, кроме как сказать глухое: — Без проблем. Получив долгожданный ответ, Арсений кивает и скалится еще больше. — Ну и славно. Вот и посмотрим, — звучит как угроза. В очко себе посмотри, ублюдок. Антон поджимает губы сильнее, ощущая, как мурашки прокатываются по коже, от низкого опасного голоса в полуметре от себя. Ощущая, как к ногам этого человека крошится вся Антонова никчемная жизнь. — Ты, блядь, не центр вселенной, если ты не забыл, так что хватит, — говорит Антон, сам не зная, зачем, возможно, из попытки показать несуществующую свою храбрость. Он сжимает челюсть и выдохом щекочет собственные переплетенные на подушке руки. Только разве что центр моей вселенной. Арсений в ответ отмирает, словно сбросив наваждение, и смеется в этот момент громко и весело, запрокидывает голову к потолку, зарывается пальцами в волосы и не сдерживает высокомерного комментария: — О, поверь, для кого-то как раз-таки центр. — Да уж, и что только эти люди в тебе такого находят, что ведутся? — также внезапно спрашивает Антон, и ему самому смешно от своего тупого вопроса. Он закусывает губу, осмыслив сказанное. Этот вопрос имеет право задавать кто угодно, но только не он. Он совершает большую ошибку, позволяя произнести такие самоуверенные слова вслух, и Арсений подлавливает его на этом, конечно же, зная его истинную натуру. Он прерывает смех, но игриво выгибает бровь. Смотрит несколько секунд, словно оценивая обстановку. И, отталкивается от подлокотника, к которому ранее привалился спиной, чтобы податься немного вперед, сокращает между ними расстояние. Едва Антон только успевает осмыслить и среагировать слабым вздрагиванием, Арсений оказывается запредельно близко к нему, медленно проводит кончиком носа по напряженному виску и зарывается пальцами в светлые спутанные волосы, не встречая никакого сопротивления. Короткий выдох обжигает кожу Антона сильнее огня, от неожиданности он еще раз дергается в сторону, но рука в волосах настойчиво удерживает его на месте. Все, что он может из себя сейчас извергнуть, только тихое шипение, почти стон, совсем не грозный — скорее даже жалкий; его пробирает проклятая дрожь, а собственные пальцы стискивают уголки подушки с такой силой, что болеть начинают даже запястья. Когда Арсений едва уловимо касается носом его подбородка, Антон нервно сглатывает, чувствует, что задыхается, но не смеет не то что оттолкнуть брата, даже шелохнуться. Его просто лихорадит настолько, что заметил бы даже полный идиот, Арсений замечает сразу и не сдерживает торжествующей улыбки. Он уверенно ведет ладонью по чужому затылку, царапая короткими ногтями кожу, слыша, как брат давится рваным вздохом. И отстраняется так же быстро, оставляет после себя лишь легкое напоминания о боли у корней волос и фантомный ожог на коже после дыхания. Напоследок Арсений быстро треплет брата по голове совсем по-дружески, как делал всегда отец, еще больше путает светлые локоны между собой. А затем Арсений просто встает и отходит от дивана с улыбкой. — Это я думал у тебя спросить, — самодовольно говорит он и, не дожидаясь никакого ответа, решает, что переговоры на этом окончены. Антон отмирает не сразу. Все еще чувствуя мучительно-тягучее покалывание в тех местах, где его касался брат, все еще не выровняв дыхание и не избавившись от неровного сердцебиения, он чуть оборачивается в сторону двери и хочет что-то сказать, да только застывает, глядя в спину Арсения, глядя на его ровные, чуть очерченные лопатки. Застывает с комом в горле и с целой кипой неозвученных чувств. Дверь за Арсением тихо закрывается.

Как свет и тьма, Как небо и земля. Эта роковая любовь была ядом с самого начала. The Rasmus ft. Anette Olzon