Завтра я буду здоров

Porcelain Аnd The Tramps — King Of The World; Apocalyptica, Brent Smith — Not Strong Enough; Rob Zombie — Feel So Numb;

Моя страдающая королева драмы Всегда ползает по твоей постели. Porcelain And The Tramps

———

Брат не может быть другом — так говорил ему когда-то Арсений. Брат не может быть ни другом, ни любовником — к этому Антон приходит самостоятельно, это не сложно. Брат это не просто звук, слово из четырех букв, ничего не значащее. Брат — это для Антона как приговор, как клеймо, извращенная пытка, и это — навсегда, блядь. Проще убиться, чем жить с этим. Проживать свою долгую или короткую жизнь, заводить знакомства, жениться на той, кто родит ему парочку славных детишек, которых он, возможно, и не полюбит даже, хотя — кто знает, отцовство, говорят, меняет. В любом случае, дети и жена — это правильно, это то, чего от него ждут родители в будущем, это то, что даст ему возможность стать когда-нибудь обладателем гордого, но абсолютно бессмысленного звания «примерный семьянин». И на надгробной плите его так и напишут после смерти — «Лучший отец и лучший муж». Что за безвкусица вообще? Но, наверное, так правильно. А Антон всегда хотел быть правильным, и в правильной жизни нет места для его больной любви и мечтам. Там есть — серость дней, нудная учеба, не менее нудная работа под начальством какого-нибудь дерьмового надутого павлина или закомплексованного несостоятельного неудачника, обиженного на весь чертов мир, как он сам; там есть пышная, но нелепая свадьба, Ира (а может, и не Ира вовсе) в самом лучшем платье из самого лучшего ателье, счастливые слезы матери, две полоски на шестом по счету тесте, новое собственное жилище, которое можно смело назвать семейным гнездом — так приторно-противно. А затем — покупка машины, возможно, и в кредит, такой, чтобы для всей семьи, конечно; поездки загород на выходные, скучные посиделки с друзьями, от которых в сон клонит сильнее, чем от самых сопливых мелодрам. Выбор детского сада для сына-дочери, жаркие споры на тему — танцы или борьба, может и не то, и не другое, почему бы не попробовать плаванье? И так далее по самому шаблонному сценарию — год за годом, приближая старость, теряя время в погоне за нормальностью, за несуществующим счастьем, бежать, бежать и в конечном итоге пробежать мимо. От этих мыслей Антона немного ведет, будто он дешевой водкой напился, зубами скрипит и с ужасом немного качает головой. Нет, детей он не хочет, жениться не хочет. Жить, впрочем, тоже не особо, но как бы — надо ведь. И он готов лишиться руки, ноги, отдать всего себя дьяволу, лишь бы никогда не быть Арсению братом, лишь бы не иметь с ним ничего общего — ни общих родителей, ни общей фамилии, ни общего детства в общем доме. Чтобы между ними ничего и никогда не было — чтобы они вообще не были знакомы и никогда, никогда не встретились. Или же познакомились когда-нибудь в будущем, когда Антону уже далеко за двадцать, а шальная юность за спиной. И чтобы Арсений был не такой ублюдок, а фамилия у него совсем не Шастун — какая-нибудь дурацкая распространенная, вроде Попова или Смирнова. И может тогда… — Да блядь, — обессилено, беспомощно шепчет Антон, выдыхает это слово из самих легких вместе с дымом. И этого достаточно, чтобы описать его состояние. Он опускает голову, жмурит глаза и прислушивается к сирене скорой помощи, проезжающей где-то неподалеку. Локти, свешенные с узкого подоконника, приятно холодит вечерний июньский ветер, в воздухе витает запах цветов и солнца, хотя ни того, ни другого Антон поблизости не видит. Антон жадно затягивается сигаретой, глотает дым, чувствуя едкую горечь, расползающуюся по горлу, но умело подавляет приступ кашля. Только когда Антон докуривает первую сигарету, выбросив окурок прямо в окно, он чувствует легкое успокоение — минутная иллюзия, но Антон рад и этому. Он достает из пачки еще одну и, чиркая кремнем, разворачивается к окну спиной, припадает спиной к подоконнику. В голове вновь начинают мельтешить неприятные мысли и, желая отвлечь себя от этого, он осторожно — будто ему запретили — осматривает узкое помещение. В квартире Арсения порядок везде, даже на балконе. В углу стоит несколько запечатанных коробок, небольшой стеллаж у дальней стены, где аккуратно разложены разные бытовые мелочи, Антон даже замечает на ней новенькую стеклянную пепельницу и немало удивляется — Арсений не курит ведь. Но, возможно, она стоит здесь просто в качестве декора, иначе, почему в ней нет ни одного окурка, а сама она выглядит так, будто ее только вчера распечатали и поставили сюда? Антон думает об Ире и чувствует стойкое желание вернуться на несколько лет назад, когда он, поддавшись на провокации Димы, пригласил девушку на свидание впервые — неловко оглядываясь и чуть краснея, да и не приглашал он даже, она сама себя пригласила. Чтобы никогда не привязываться к ней и не привязывать ее к себе в ответ. Чтобы так и не узнать, какой она замечательный, просто удивительный человек. И чтобы, черт возьми, никогда не пришлось ей лживо говорить «люблю», думая о другом человека. Все эти годы. Он хочет, чтобы этого попросту не было. Антон может разбить ее сердце в одно мгновение, так легко раздавить его в своих руках — больно-больно, так же, как ему Арсений разбивал не раз, но Антон не так жесток, как брат, ведь он-то знает — как это. Знает, когда до слез, до ненависти, до слепой, сука, ярости. И разбить Ире сердце он не решается, но и заставить себя полюбить ее так же сильно — да хотя бы наполовину — он так не сумел, хотя старался, Антон правда, правда старался. Антон тушит окурок в этой самой новенькой пепельнице и закрывает окно. Возвращаясь на кухню, он идет нарочно медленно, с опаской оглядываясь по сторонам, в который раз сравнивая квартиру брата с военным полигоном. Он мимоходом заглядывает в ванную и моет руки четыре раза — с такой тщательностью и усердием, что можно подумать, он только что голыми руками копался в дерьме; на самом же деле — просто оттягивает момент встречи с Арсением. Он знает, что идти к Арсению абсолютно не обязательно, он вполне может расположиться в гостиной, ставшей теперь его комнатой на долгие две недели. Он может пойти прогуляться на улицу, может стоять в коридоре истуканом — что угодно. Но его будто тянет кто-то невидимыми тросами, толкает в спину так упорно. И он борется с собой, колеблется, несколько раз уже почти сворачивает, но зачем-то делает новый шаг — он искренне не понимает, зачем ему весь этот цирк, но идет. Конечно, после небольшой перепалки, случившейся между ними десятью минутами ранее, Антон чувствует себя несколько увереннее — уже не загнанная подопытная мышь, но все еще и не горделивый лев. Его не покидает чувство, что Арсений ему просто поддался в этот раз, великодушно допустил со стороны Антона такие вольности — это глупо, думает Антон, но не может выбросить из головы. Зачем Арсению поддаваться и зачем уступать, если он по своей природе всегда был и остается доминантом? Антон не верит, что брат станет так поступать — даже с ним. Тем более, с ним. На его возвращение Арсений не реагирует ровным счетом никак, даже взгляд не косит, и Антон абсолютно не знает, хорошо это или плохо. Едва увидев темную макушку брата, он чувствует, как где-то на задворках сознания просыпается необъяснимый страх, тревога. Он сам сюда пришел все-таки. У него возникает желание прямо сейчас позвонить Ире, поговорить с ней, отгородиться от мира, где есть Арсений, в мире, где вместо него у Антона — Ира. Он чертовски хочет уйти, сбежать отсюда. Он не уходит, остается с ним. В этом ядовитом молчании, сквозь которое прорываются его паршивые чувства, в этой мучительной клетке, загнал в которую он себя сам. Лишь ненадолго задержавшись, Антон пересекает порог, заходит в комнату, и, хотя на кухне имеется четыре мягких стула и небольшой диван у стены, он предпочитает это все проигнорировать, запрыгивает прямиком на дубовый обеденный стол, свешивая ноги. Он и сам не до конца понимает причины этого поступка, но в глубине души-то все знает — просто хочет разозлить Арсения, бросить ему вызов повторно и убедиться, что сможет ему противостоять, а не только ущербно обороняться. Арсений не реагирует и на это. Антон думает, что бы такого сказать сейчас… и стоит ли вообще что-либо говорить? Конечно, нет. Должно быть, лучше уйти, Арсений дает ему это понять всем своим видом, каждым подчеркнуто-равнодушным движением и редкими взглядами в сторону окна, куда он смотрит совсем не за тем, чтобы полюбоваться вечерним Петербургом, захваченным тяжелыми черными тучами, а только для того, чтобы боковым зрением увидеть — свалил Антон или нет. Но Антон никогда не понимал намеков, а если и понимал, то все равно не делал так, как нужно. И он скользит по помещению внимательным взглядом до тех пор, пока не натыкается на большую чашку, одиноко стоящую в углу настенной полки. Ему с трудом удается разглядеть на фоне снегов величественный портрет Джона Сноу и большие буквы «GoT». Откуда-то — действительно, откуда, блядь, — Антон помнит, что это любимый сериал Евы, а сам Арсений не то чтобы прям фанат, хотя пару сезонов все же смотрел. — Как зовут твою новую Еву? — внезапно спрашивает Антон, переводя взгляд на темный затылок. И вопрос так себе, вообще-то. Но Антон озвучивает его. Арсений на долю секунды замирает с ножом в руке, но тут же возвращается к готовке как ни в чем не бывало. Через плечо с максимальным пренебрежением он говорит: — А разве это важно, если ты все равно не запомнишь? — Зачем только запоминаешь их ты? Арсений слабо усмехается — что за дурость, — но Антон не видит этого, чувствует. Он видит только, как старший брат чуть расправляет плечи, будто собираясь взмахнуть невидимыми крыльями, как под футболкой соблазнительно перекатываются его идеальные — без сомнения — лопатки, а мышцы на руках едва заметно напрягаются. Арсений не прилагает никаких усилий, а Антона уже почти лихорадит — от неудержимого желания, от невысказанных слов, от слепого обожания. Блядского слепого обожания. Он не справляется с этим, сколько бы ни пытался — ему не по силам, он просто слабее. — Затем, что девушки с маникюром очень больно бьют пощечины. — И ты не путаешься в них еще? — задает следующий вопрос Антон с еще большим напором, ему действительно интересно, ему и в самом деле важно знать, просто раньше он никогда не решался говорить о чем-то подобном с братом. И сейчас все это было странно — будто играть в игру, абсолютно не зная ее правил. — Они ведь все разные, придурок, — отвечает Арсений, но его «придурок» звучит, на удивление, совсем беззлобно. — Конечно, нет. — А мне все на одно лицо, — пожимает он плечами, зная, что этот жест останется незамеченным. Ему не обидно от мимолетного оскорбления. Ему обидно, что для Арсения все эти безликие Евы были разными и интересными — интереснее, чем Антон. А они не стоят и мизинца Арсения, они не должны были даже касаться его, даже смотреть — Антон готов вырвать каждой глаза и отрубить все десять пальцев. Он не их. Но и не его. — Ну, это потому, что ты придурок, — произносит Арсений с неподдельной серьезностью, и нож бьется о деревянную доску как-то по-особому громко. Он хочет плюнуть прямо себе под ноги, потому что от этого разговора у него что-то неприятно сводит под ложечкой. Противно. Одна только мысль о брате и всех этих его Евах претит ему и вызывает бессильную ярость. Но на кой-то черт он сам завел этот разговор, хотя попросту оказался не готов к последствиям — словно стоило надеяться на нечто другое. И уже без прежнего напора, с едва уловимой горечью он говорит снова: — Ну так что? — голос тихо разносится по небольшой комнате. — Если мне понравится ее имя, может, я не буду называть ее Евой. — Зачем тебе вообще ее как-нибудь называть? Антон снова пожимает плечами — в тот самый момент, когда Арсений чуть оборачивается к нему, смотря на него с некоторым раздражением, и только от одного холода этих невозможных голубых глаз колени Антона дрожат, он немыслимо рад, что сидит, иначе рисковал бы не устоять на ногах. Во взгляде Арсения столько всего, чего Антон не умеет читать — укоризна, просьба, вопрос и… нерешительность. Но Антон видит только прекрасные айсберги в его глазах и совершенно не может разглядеть подо льдом удивительный сундук не высвобожденных эмоций. Эти глаза действительно прекрасные, думает Антон, слыша собственное учащенное сердцебиение. Этот человек действительно всегда был для него идеальным. И Антон почти ненавидит его за это. Но… Слепое обожание, да, все просто. И он слабее этого. А Арсений просто выдерживает короткую паузу — не затем, чтобы помучить брата, хотя без этого не обходится, а для того, чтобы подумать немного. Он снова читает его одним коротким взглядом и демонстрирует свое бесспорное превосходство легкой усмешкой — не злой, но с примесью дружеской издевки? — У меня сейчас никого нет, — говорит он совсем обыденно, по-простому сдержанно, будто зачитывает сводку субботних новостей. Взгляд Антона говорит громче любых слов — он искренне удивлен, но не может скрыть предательского облегчения. Губы трогает несмелая улыбка и чуть краснеют кончики ушей. Хорошо, что брат не видит, господи. — Как же так вышло-то? — выдавливает Антон из себя с наигранной иронией. На самом деле, ему все равно, ему абсолютно плевать, как так вышло — его отшили или он — для него имеет значение одно — у него никого нет, сейчас Арсений не принадлежит ни одной из этих бесчисленных и безликих Ев. Он ничей. Хотя бы так. — Ну, не знаю, — Арсений чересчур сексуально ведет плечом в сторону, будто предпринимает попытку соблазнить Антона. Антон понимает — это полная чушь, и у него просто помутнение рассудка, но от этого наблюдать за братом не становится легче. Сидеть спокойно на одном месте почти невыносимо. — Просто решил взять перерыв, что в этом такого? К тому же, пока ты здесь, встречаться с кем-нибудь все равно будет затруднительно. Не по отелям же мне их водить. Смех резко разбивается о стены нервным воплем, и выдох царапает Антону легкие, словно он все еще стоит на балконе, курит, и курит отвратительно крепкие, дешевые сигареты. Он подавляет желание разразиться долгим кашлем и только загнано отводит глаза — Антон не верит, что этот смех принадлежит ему, не верит, что позволил себе такую глупость только что, и он ощущает до одури гадкий стыд. Уже не остается ни уверенности, ни наигранного веселья. Просто в который раз он лажает на глазах у брата и за все эти неудачи ему хочется разбить свою голову о стену. Антон быстро выравнивает дыхание, но взгляд так и не поднимает, разглядывает черную плитку на полу и торопливо формулирует предложение: — Тебе не обязательно было соглашаться, в общем-то. Это идея папы, и я от нее тоже не был в восторге. — Правда? — Арсений, напротив, начинает проявлять интерес к разговору, пытливые глаза ловят каждую деталь и анализируют, анализируют, все понимают. Он продолжает что-то готовить у плиты, но уже с меньшим усердием, для него теперь есть нечто занятнее ужина. — Думаешь, каникулы у тети Фелиции лучше, чем под одной крышей с родным братом? Родным братом. Сука. У Антона и без того внутри будто вспоротая грудная клетка, в которой брат копается без каких-либо стеснений, когда ему не лень. Впрочем, думает тут же Антон, давно он уже не копался. Кажется, он и забыть успел, как это было (нет); люди, люди и постоянные дела, они потерялись друг для друга добровольно. Сколько прошло часов, дней, месяцев? Несколько лет. Они уже давно и не братья, и не друзья. Впрочем, друзьями они никогда и не были. В последний раз они были близки и говорили откровенно тем летом, когда Антон только вернулся из Воронежа. И с тех пор между ними выросла еще одна стена — особенно крепкая, с метр в толщину, необъятно высокая. Арсений совсем охладел к брату, отдавшись студенчеству, а Антон просто пытался жить дальше — друзья, школа, друзья, баскетбол, потом — Ира. Ему было почти не больно и почти не страшно. Он только надеялся все это время, что отчужденность пойдет ему на пользу — он остынет, забудет, разлюбит. Но, блядь. Не остыл до сих пор, не забыл. Не разлюбил. Арсений для него как старая-добрая рулетка — непредсказуемый и чертовски опасный, запретный, а тем еще больше и притягательный. Даже если предыдущие пять выстрелов оказались холостыми, Антон понимает — в шестой раз револьвер не оплошает. Арсений стреляет без разбору, безжалостно и насквозь, играет как хочет, с кем хочет, сам выбирает своих жертв, развлекаясь с каждой по-своему, пока не станет скучно. Тут дело везения — зацепит или нет, а Антон не очень удачливый игрок. Стрелок Арсений меткий, стоит признать, и немало уже подкосил людей на своем пути — изменял, обманывал, разбивал сердца, как дешевые стаканы. Но Антон, Антон — должно быть, его любимая жертва из всех. Тот, кого мучить особенно приятно, тот, кого он помнит, и к кому все равно раз за разом возвращается. Это должно льстить ему. Но Антону мерещится, будто рука брата уже заряжает револьвер свинцовыми пулями и подносит дуло к его виску, по-змеиному шипя на ухо: «Сыграем?». А Антон все свои шансы на спасение будто бы потратил еще раньше, чувствует, что этот раз станет роковым для него. — Я это… На столе справа от Антона вибрирует телефон брата, тем самым прерывая его на полуфразе. Оба мгновенно переключают свое внимание на источник тихого жужжания, а Антон быстро читает подписанный в мобильнике брата звонивший абонент — «Златая цепь». Подойдя к столу, Арсений замечает озадаченный взгляд Антона и, прежде чем тот успевает задать хоть один наводящий вопрос, отвечает: — Это Злата, знакомая. — Он усмехается, но принимать вызов не спешит. Чуть помедлив, Арсений подталкивает мобильник парню и настойчиво добавляет: — Ответь на звонок, скажи, что я ушел на работу, а телефон забыл дома. И представиться не забудь, скажи, что ты мой брат. Антон изумленно вскидывает брови, не зная, чему удивляться больше — самой просьбе или ее формулировке. Телефон нетерпеливо ерзает по столу, утыкаясь Антону в бедро, но Антон все еще его игнорирует, смотря брату в глаза. Не дожидаясь ответа, Арсений делает несколько шагов в сторону, и вот он уже снова стоит у плиты, оставив звонящий телефон на попечении Антона. — Ну? — У тебя нет работы, вообще-то, — усмехается Антон, хотя не ощущает, чтобы ему хоть немного было весело. — Какая, блин, разница, просто скажи. — Я тебе, что, секретарь — звонки за тебя принимать? — Да тебе разве сложно? Не сложно, думает Антон, отвечать вместо Арсения всяким ублюдочным Евам и отмазывать брата перед ними из-за того, что он сейчас не настроен с ними флиртовать. Не сложно врать про несуществующую работу по чужой просьбе, чтобы сохранить репутацию доброго и безобразно обаятельного джентльмена. Не сложно слушать мерзкий голос на том конце провода и представлять, что, возможно, иногда так Арсений скрашивает свои вечера — за болтовней с какой-нибудь четвертой-шестнадцатой Евой, бросаясь шутками невпопад и выслушивая нелепицы девушек об их котах и семьях, учебе и друзьях. Не сложно вежливо поздороваться. Не сложно сказать: «Я его брат». Антону, блядь, вообще ничего не сложно. Поэтому он подхватывает раздражающий телефон и спокойным тоном начинает разговор: — Алло, привет, — Арсений широко ухмыляется через плечо, должно быть, Антон выглядит несколько глупо с этим серьезным лицом. — Нет, это его брат, Антон… Арсений? Нет, все хорошо, просто он ушел на работу и забыл телефон… Да-а, ну да, у него есть работа, я сам не так давно узнал… Да, конечно… Хорошо. Пока. В трубке раздаются монотонные гудки, и Антон медленно кладет аппарат обратно на стол, его озадаченный взгляд цепляется за бесяще-голубые, до слепоты пьянящие глаза. Но в этот раз Антон не спешит плавиться под напором этих льдин, он просто встречается с ним взглядом, никак не меняясь в лице, но рука сама тянется поправить свои волосы одним неровным движением — так он делает, когда нервничает. — Она попросила передать, что ты урод и пиздабол. — Так и сказала? — Арсений обнажает в улыбке верхний ряд зубов. — Почти, — склонив голову на бок, тянет Антон. — Кое-что я от себя добавил, но ты никогда не догадаешься, что именно. — Однозначно. Они молчат минуту, и Арсений уже не смотрит на брата, запихивая какое-то блюдо в духовку. Они молчат две минуты, и у Антона что-то мерзко скребется внутри, тишина вокруг будто петли затягивает вокруг его шеи, от собственных мыслей и ощущений его слегка тошнит, но он изо всех сил старается не терять лицо. Когда они молчат третью минуту, Антон все-таки срывается: — А говорил, что у тебя сейчас никого нет. И Арсений отвечает ему таким удивленным взглядом, что не трудно понять: он глубоко о чем-то задумался, задумался настолько, что забыл, о чем они вообще говорили до этого, возможно, забыл даже о том, что в комнате он совсем не один. Антон грубым образом выталкивает его из этого состояния, заставляя поспешно анализировать услышанное; Арсений сперва хмурится, а затем выпрямляется, сполоснув руки под холодной струей воды, и всем телом разворачивается к брату. Он слабо опирается копчиком о кухонную тумбу, заглядывая в лицо напротив, просто произносит: — Она не в счет. И Антон злится, этого не заметит разве что слепой или идиот — Арсений не принадлежит ни к первым, ни ко вторым. Эта фраза, кажется, пробуждает в Антоне всю дремлющую до сего обиду и ревность, противную позорную ревность. Он хочет заехать этому ублюдку по его смазливой роже — как тогда, несколько лет назад — оставить под его глазом потрясающий автограф, выпустить, наконец, весь этот пар. Он бы не испугался собственных действий, как сделал тот шестнадцатилетний Антон, он бы не стал потом жалеть и мысленно извиняться за причиненную боль. Если бы он ударил один раз, за этим непременно последовал бы и второй удар. Но он не бьет, только пальцами цепляется за края толстовки и громко чеканит: — Да ну! И сколько у тебя таких «не в счет»? — Да я серьезно, я с ней даже не спал, — пожимает Арсений плечами, как бы показывая, что совершенно не видит в этом проблемы. Зацепившись за откровенно недоверчивый взгляд брата, он решает продолжить: — Это сестра одного моего друга из театралки. Я ей понравился и она как бы решила подкатить ко мне. Взяла мой номер у него и теперь терроризирует меня своими звонками и сообщениями. Я не могу ее так просто обидеть, потому что Илюха — классный чувак, и я не хочу портить с ним отношения из-за нее. К тому же, он боксом с десяти лет занимается, ну понимаешь, лучше дорогу ему не переходить. Пришлось даже на пару свиданий с ней согласиться. Так, невинно сходили в кино и пообедали. Антон раздражается, как кот, которого гладят против шерсти. Тон у него груб и нарочно пренебрежителен: — Так чего не замутишь с ней, раз она сама за тобой увязалась? — он делает неопределенный жест рукой. — Неужели настолько страшная? Или дура полная? — Да нет, вроде, — Арсений на секунду призадумывается. — И не уродина, и не совсем уж тупая. Навязчивая просто слишком и болтливая — не заткнешь. Неделю я бы ее рядом с собой еще вытерпел — и то, не факт — но постоянных отношений не завел бы точно, так что даже не лезу, зачем нужно, чтобы потом только получать от ее брата. И вдруг он говорит: — А ты ревнуешь, что ли? Его наглости Антон уже ничуть и не удивляется, даже не смущается почти. Ему вдруг становится дико смешно от всего происходящего — от этого разговора, от ситуации, в которой он оказался. Что за нелепость? Не сдержав тихого смешка, он с кривой усмешкой на губах проводит рукой по своей левой скуле, ощущая легкую, еще совсем юношескую щетину на кончиках пальцев. А бранные слова застревают где-то в горле, когда он поднимает глаза и натыкается на прямой взгляд брата. Взгляд, вдавливающий в пол, выжигающий органы под ребрами, почти гипнотический сукин взгляд. Арсений с откровенной издевкой приподнимает бровь. — Пф, щас, — отвечает Антон чуть погодя, но и голос у него не такой уверенный, как следовало бы, и слова совсем не те. Арсений улыбается самодовольно, делает один смелый шаг вперед и ни на секунду не прерывает зрительного контакта. От одного только его взгляда хочется вцепиться ему в шею — придушить или зацеловать — Антон еще не может решить. — Если тебе хочется так думать… — он прерывается на полуфразе, давясь словами, и, рвано выдохнув, усилием воли произносит тихое: — …пожалуйста. Арсений последний раз ступает вперед, оказываясь совсем рядом, и у Антона от его близости дыхание спирает нахрен, а в глазах темнеет, как в полуобморочном состоянии. Все, что Антону нужно — оттолкнуть Арсения как можно сильнее — пусть даже тот упадет. Но все, что он хочет — притянуть его за ворот футболки еще ближе, еще. Ближе. Кончики пальцев мучительно покалывают от острого желания прикоснуться, просто ощутить его рядом. — Да ладно, это даже мило, — с придыханием шепчет Арсений, нарочно делает такой соблазнительно-ублюдский голос, что брат не выдерживает и на несколько мгновений жмурится — от страха, от фантомной боли, от голодного желания, текущего по венам вместе с кровью. Он бессильно поджимает пальцы на ногах, чуть клонит голову в сторону, будто пытается отстраниться, а голос разума твердит только одно емкое: «Беги». — Ты все такой же самоуверенный засранец. Мне похуй. — Я тебе не верю. — Мне не нужно, чтобы ты верил мне. Арсений рядом, что можно протянуть руку и уцепиться в его плечи. Арсений смотрит на него качает головой почти что скорбно. — Но ты тоже себе не веришь. — Ой, да нахуй иди. — Антон. Это все с самого начала было ошибкой. И он собирается уйти, собирается сбежать, собирается забыть об этом разговоре, хотя бы попытаться. Но от его издевательского тона с легкой примесью внезапной нежности, от этого протяжного «Антон», произнесенного на выдохе, Антон превращается в тряпичную куклу, лишь наблюдая за своими действиями со стороны. Ему просто напрочь сносит крышу. Он совсем не замечает, не понимает, как подается рывком вперед — в тот самый момент, когда Арсений движется ему навстречу, от чего они едва не сталкиваются зубами, набрасываясь друг на друга жадно, нетерпеливо. Арсений удивляется лишь на секунду, разрывает поцелуй, будто совсем не был к нему готов, но тут же сам целует Антона и подхватывает его настойчивый темп. Антон покорно раздвигает ноги шире, подпуская брата к себе вплотную, он цепляется за его плечи длинными окольцованными пальцами, впивается ногтями в кожу до боли даже через ткань одежды, но Арсений вовсе не протестует, мужественно терпит и даже позволяет себе самодовольно улыбнуться в поцелуй. Он празднует очередную победу, наблюдая, как Антон снова, снова, снова ему сдается. А ведь Антон вовсе не хочет сдаваться, не хочет, блядь, повторять все снова, и в голове набатом бьет мысль о том, что это неправильно — все неправильно. Все изначально было уже ошибкой. Антон никогда не должен был себе позволять даже подобной мысли, даже крохотной-крохотной ебанной мысли. Но вот сейчас все это происходит на самом деле, и, несмотря на то, что рассудок вопит об аморальности и испорченности их обоих, просит прекратить сию секунду, тело его охотно отзывается на каждое прикосновение, на каждую ласку Арсения, отвечает на эти ужасные поцелуи и ловит ртом каждый его чертов выдох. Он все-таки пытается прислушаться к голосу разума, протестующе мычит что-то нечленораздельное сквозь поцелуй, и сам вдруг пытается отпрянуть назад, но Арсений резким движением поддергивает мешковатую толстовку парня, запуская руки под одежду, и Антон растеряно давится воздухом, будто получив точный удар под дых. Он забывает о протестах, обо всех словах, что скопились под коркой сознания, о священной, черт бы ее побрал, нравственности. Он просто посылает все нахуй. Когда руки Арсения уверенно скользят по худому животу, медленно пересчитывают ребра одно за другим, Антон по-кошачьи выгибает спину, перемещая левую руку на затылок брата и выстанывая тихое «бля-я-я» прямо в чужие губы. Арсений смазано целует его подбородок, спускается ниже к тонкой шее, зубами чуть прикусывает кожу, получая в награду рваный полухрип-полустон, сладостно отбивающийся от стен; затем он медленно проводит языком по пульсирующей артерии и отчетливо ощущает, как Антона начинает лихорадить. Антон нервно ерзает по столу, сбрасывая на пол телефон брата, но Арсений даже бровью не ведет, только дышит рвано, спускается еще ниже и целует выпирающие кости ключиц.       — Думаешь… — хрипит Антон, когда чужая рука опускается на его ширинку (совсем как тогда), хрипит сдавлено и неразборчиво, язык, уставший от поцелуев, совсем его не слушается. Но он не дает Арсению заткнуть себя силой, чуть отворачивается и снова говорит: — Думаешь, сказал несколько метких слов, и можно сразу лезть в штаны? — Так ведь ты не особо сопротивляешься, — Арсений дарит ему ухмылку и хищный волчий взгляд, настойчиво придвигаясь еще ближе. Он снова целует искусанные губы и целует так грубо, властно, что мурашки по коже бегают табунами; Арсений не дает Антону сделать хоть небольшой вдох и каждое его движение рваное, напряженное. «И правда», — справедливо замечает Антон, и сам себе хочет с размаху въебать, хорошенько так, чтобы мозги на место встали, чтобы разум, наконец, взял верх над чувствами. — Давай, — говорит Арсений. — Пошли меня нахуй. — Пошел нахуй, — покорно посылает его Антон, но не дает и на шаг отойти от себя, целует сам. Арсений смеется и смотрит на него совсем лукаво. Антон охотно отвечает на каждое его движение и понимает, что и в дальнейшем сопротивляться не собирается тоже. Что бы Арсений ни задумал. Кажется, про себя Антон уже все принимает, на все соглашается и безоговорочно отдается этим невероятным рукам, губам, глазам, голосу. И это даже злит Антона, но не настолько, чтобы оттолкнуть брата и лишить себя хотя бы еще одного поцелуя. Теперь он не сделает этого, в этот раз не упустит подаренного шанса, даже если до конца жизни будет об этом сожалеть после и винить себя в слабости. — Ты сам сейчас пойдешь, — шепчет Арсений куда-то в район затылка, параллельно расправляясь с ширинкой на его джинсах. Арсений не отвлекается, даже когда широкая ладонь ложится на его затылок, с силой сжимает в кулаке недлинные волосы, вызывая легкий укол боли, почти даже приятной; Антон чуть оттягивает брата за волосы в сторону, отстраняя от себя, будто передумав, но не успевает Арсений и слова произнести, как тот сам подается следом за ним, целуя жадно, голодно. И в этот момент по всей квартире прокатывается трель дверного звонка. Как ушат холодной воды он действует на обоих, они отлипают друг от друга, рвано глотая воздух и растерянно глядя друг другу в глаза. В помещении воздух, кажется, накаляется до предела и впору бы уже окнам запотеть. Здесь душно, жарко. Невыносимо. Антону хочется верить, что звонят не в их квартиру, но при этом прекрасно понимает, что именно в их и звонят — настойчиво так, уверенно. — Разве это важно? — шепчет Антон, с трудом концентрируя мысли. В его голосе читается отчаянная мольба. Арсений с ответом медлит, и Антон воспринимает это, как «нет», а потому тянется ближе, касаясь губами шеи. Арсений рвано выдыхает, готовый согласиться с братом, но четвертый по счету звонок окончательно возвращает его в сознание. — Это Серега, походу, — говорит он полупьяно, нехотя уклоняется от мучительно-приятных поцелуев, отступая в сторону. Антон недовольно хмурится. — Нужно открыть, — с сожалением заключает Арсений и идет к двери. На выходе он смотрится в зеркало, пытаясь привести себя в порядок, но ничего толком не выходит. — Давай, ты тоже сделай… что-нибудь с собой. И со стола слезь-то. — Взглянув на свое отражение в последний раз, он покидает кухню. И только когда Антон остается один, он тоже начинает приходить в себя. Только сейчас понимает. Наконец, осознает в полной мере весь этот пиздец, что только что произошел между ними. Будто ему в голову прилетел мяч и наступило прозрение, он, блядь, проснулся. Все это… дико. Он вздрагивает, когда в голове мелькает эта мысль. Но все именно так. Дико. То, чего он тайно хочет и то, чего чертовски боится. И его разрывает от эмоций и внезапного потока мыслей. Наступает банальная паника. Ведь, сука, снова все зашло слишком далеко, снова он поддался искушению. Но он обещал себе быть выше этого, он хотел никогда больше не переступать эту грань. Он правда пытался. Правда. Завел девушку, снова занялся баскетболом, ходил на разные тусовки с друзьями, забивал голову и время всем, чем только можно было — даже за учебу взяться пытался. Он, блядь, делал все. Но в итоге выяснилось, что все это время он, идиот, попросту бегал по кругу, без права когда-либо достичь желанной цели. Арсений — его точка отсчета, он убегал от нее стремительно, не жалея сил, но когда пришло время финиша, снова оказался там же, откуда и стартовал — в поле досягаемости брата, и достаточно только посмотреть в эти опасные, как сам океан, синие глаза, чтобы понять — он опять в ловушке. Он никогда и не выходил из нее. И вот он в его квартире, сидит на обеденном столе. С приспущенными, блядь, штанами и задранной толстовкой, с зацелованными губами, с растерянным взглядом, помятый и возбужденный. Господи, какой пиздец, даже смешно. И Антон понимает, что все еще хочет этого. Понимает, что не хочет останавливаться. Он не успевает и сматернуться шепотом, когда в прихожей хлопает входная дверь и раздается громкий голос Матвиенко: — Здаров! Ну и видок у тебя, будто трахался только что… я что, не вовремя, чувак? Антон давится воздухом, поспешно поправляя одежду, застегивает ремень только с третьей попытки. В волосах у него, как и в мыслях — сплошной хаос, сердце бешено колотится, и никак не удается выровнять дыхание. — Нет, — немного резковато отвечает Арсений, его голос тише, чем басистый тембр Сережи, но Антону не составляет труда слышать весь их разговор. — Нет, — повторяет, — заваливайся. И я не трахался, успокойся. — А почему тогда… — Матвиенко затихает, и Антон почему-то уже готовится к самому худшему. — Стой, сигаретами несет, что ли? От тебя? — Нет… — растерянно отзывается брат. — Это… Антон, он у меня. Сережа мгновенно реагирует, повышая голос: — О, Тоха, круто! Бля, а есть че пожрать, я ща сдохну просто… — С этими словами гость первым заходит на кухню, где видит сидящего на столе парня. Телефон Арсения по-прежнему валяется на полу экраном кверху, но этого Матвиенко, благо, не замечает. — Здарова, Длинный, — он подходит к Антону, крепко пожимая руку. — Ты теперь здесь? — Да, дома ремонт. Но сегодня у Иры ночую, — мозг внезапно выдает эту идею, и он, не успев ее до конца осмыслить, уже спешит для чего-то озвучить. Антон сталкивается взглядом с Арсением, зашедшим следом и стоящим за спиной друга. Как всегда, понять эмоции брата для него — непосильная задача, но единственное, что ему понятно точно — Арсений удивлен. Антон и сам удивлен не меньше. — Э, стой, я думал, порубимся в фифашку, — слегка обижено выдает Сережа. — О, ну в другой раз, лады? — натянуто улыбается Антон. — Ну забились. А Ира это че, баба твоя? Антон ладонью прилизывает волосы и, наконец, чувствуя в себе силы стоять, аккуратно спрыгивает со стола. Арсений уже что-то делает у духовки, проверяет свое блюдо с самым сосредоточенным видом, словно вовсе разговора не слышит. — Эм-м, ну да, девушка. Ладно, пойду я. На брата смотреть он больше не может, перед глазами все еще мелькают кадры их невероятных поцелуев, и ему даже на мгновение кажется, что он снова оказывается в объятьях Арсения, хотя тот находится в другом конце комнаты, совсем от него закрывается. Антон неосознанно закусывает губу, чуть хмурится, думая о своем, и чисто машинально пятится спиной в сторону двери. Сережа весело машет рукой. — Тогда удачи, — говорит он и хитро подмигивает, — о презиках не забудь только, а то папашей станешь в восемнадцать, как этот идиот Оглоблин. Антон растеряно улыбается, кивает. Уже стоя на пороге, он видит, как на мгновение оборачивается в его сторону брат. Этот взгляд прошибает насквозь, морально почти убивает. Такого взгляда он не видел за всю свою недолгую ебучую жизнь. Глаза Арсения пугают, манят. Словно Арсений ненавидит его. Антон не хочет уходить. Но он едва ли не сбегает из квартиры, закинув на плечо так и не разобранный рюкзак.

Произносишь мое имя, но это звучит иначе. Ты смотришь мне в глаза, и я лишаюсь гордости. Моя душа подчиняется, а мое сердце падает ниц пред тобой. … Я хочу и уйти, и остаться. Apocalyptica