Завтра я буду здоров

Нервы — Вороны; Hollywood Undead — Does Everybody In The World Have To Die?; Papa Roach — Help; Radiohead — Exit Music;

Не сошел с ума, и вполне осознанно — Я вдыхаю этот яд вместе с воздухом. Туман не уходит с возрастом. Я ищу, я кричу охрипшим голосом. Нервы

———

      Из соседней комнаты негромко поет Hypnogaja, и Антон медленно ныряет в реальность под их тоскливую «Lucy», открывает глаза, мгновенно забывая свой динамичный сон, помнит только, что было много перестрелок и сюжет такой закрученный, что хоть фильм снимай. Но он уже и не расскажет. На широкой кровати мягко и просторно — он один в постели, а часы показывают половину двенадцатого дня. Откидывает легкое одеяло чуть в сторону, так, чтобы укрытыми остались только ноги; Антон лениво потягивается, не сдерживая зевка. Шторы предусмотрительно спасают от солнечных лучей, а потому комната погружена в уютный полумрак, и Антон смотрит на фиолетовые обои, обклеенные по стенам, скользит взглядом по фоторамкам и картинам, думая параллельно о том, что чувствует себя чертовски выспавшимся. На удивление. Отмирает Антон только когда слышит звук открывающейся двери. На пороге появляется Ира, идет тихо, видимо, опасаясь потревожить сон парня, несет в руках ноутбук и что-то сосредоточено высматривает на экране. Очки в округлой оправе черного цвета слегка сползают с переносицы и отражают яркий свет напротив. И Кузнецова уже почти проходит мимо кровати, как вдруг решает поднять взгляд, видя улыбающееся и совсем не спящее лицо Антона. — О, так ты уже проснулся, Каланча. Доброе, — девушка проходит к своему, заставленному учебниками, рабочему столу, оставляет там ноутбук и, обернувшись, улыбается, — день. Короче, вставай. Антон всегда покидает постель с неохотой — будь то шесть утра или двенадцать, не важно, сколько он уже спал до этого, он все равно будет не прочь поспать еще: даже если и не спать, то просто валяться в удобной кровати и изображать неодушевленный предмет — это он тоже любит. И поэтому Антон не очень-то и стремится стать взрослым — он знает, что почти всем взрослым приходится рано просыпаться даже в выходные, а это почти преступление для него. И он расслабленно прикрывает глаза, продолжая улыбаться. — А утренние поцелуйчики? Ира подходит ближе к кровати, глядит на него со строгостью во взгляде, но строгость эта — добрая совсем, даже приятная. — Иди зубы чисть, — фырчит она следом. — Поцелуйчики ему подавай. Ты и так вчера будто с цепи сорвался, — Ира изображает легкое возмущение, рассматривая в зеркале алеющие засосы на шее, но при тусклом освещении они едва ли видны на бледной коже. — Теперь придется что-то с горлом надевать. В такую погоду. Спасибо, конечно. Антон знает, что девушка ни на секунду не злится, а потому только приподнимается на локтях, смотрит снизу вверх. — Да я соскучился просто. Вовсе не по тебе. — Ты в последнее время совсем в учебу ударилась. В голове вертятся совсем другие мысли, мысли, что озвучивать вслух непристойно и даже противно. Он говорит, что нуждается в ней, но болеет другим, изображает страстного любовника, вкладывая в каждый свой поцелуй обреченное признание совсем другому человеку. И едва только эта пелена чувств вчера освободила его разум, ему стало так тошно от себя, так совестно, что он с трудом удержался, чтобы не сознаться во всем Ире. Ведь она — такая нежная и любящая — точно не заслужила этого предательства, этой лжи, плетущейся за Антоном длинными цепями, что тянут его усиленно в какую-то страшную пропасть, затрудняют каждый его шаг. Он едва не изменил ей, а потом пришел к ней домой как ни в чем не бывало и нацепил маску идеального парня. Они провели прекрасный вечер вместе, только вдвоем, но мысли Антона были далеко отсюда, за пределами уютной квартиры и этого района. Стоило Ире только уснуть в половине второго, Антон пошел на балкон — застекленный, широкий, в два раза больше, чем в квартире брата, с мягкими креслами и множеством цветов в горшках. Он курил одну за другой, нервно, злостно. Злился на себя, на Арсения, и снова на себя. Скурил всю пачку, допил остатки вина — ох, как же он ненавидит вино — и спать пошел уже на рассвете. Забираясь под одеяло, он задержал задумчивый взгляд на спящей девушке — волосы она на ночь всегда собирала в косичку; руки ее были спрятаны под подушкой, а сброшенное во время привычных ворочаний одеяло оголяло острое плечико, облаченное только в тонкую бретельку пижамной майки. Лицо ее было очень серьезно даже во сне и нахмуренные брови означали то, что Ира либо чем-то недовольна в своем сне, либо озадачена важным делом. Антону все стало ясно, когда она вытащила одну руку из-под подушки, ударив ею по матрацу несколько раз, и едва разборчиво пробормотала: «Тишина в зале суда». Антон не сдержал слабой улыбки, потянулся к ней и аккуратно поправил съехавшее одеяло, пока Ира, что-то еще время от времени бормоча, пыталась навести в судебном зале порядок. И в этот момент Антон ненавидел себя еще больше, чем обычно, засыпая с ней в одной постели, чувствуя, как девушка неосознанно жмется к нему ближе, обнимая за локоть. И чувствуя свое лживое «я тебя люблю» на кончике языка вместе с мерзким привкусом дорогущего красного вина. — Ну, извини, — говорит Ира, отходя от зеркала, — что пекусь о нашем общем будущем. Кто-то же должен будет зарабатывать деньги. — И этим «кто-то» будешь ты? — Антон вскидывает брови, кривя губы в полуулыбке. Он тянет к ней руку, старательно пытаясь коснуться, но Ира стоит слишком далеко, чтобы ее можно было задеть хотя бы кончиками пальцев. Антон не сдается и Кузнецова поощряет парня за усердие: делая к нему шаг, сама перехватывает длинную руку и переплетает с ним пальцы. — Ну не ты же, — снисходительно отвечает она. — Ты считаешь, что я не смогу нас содержать? Ира садится на край кровати и протягивает к нему другую руку, мягко гладит его по волосам, как ребенка — так бережно, осторожно, как делают родители, когда собираются сообщить сыну о том, что его попугайчик или хомяк прискорбно почил. Антону немного неприятно, но Ире он об этом никогда не скажет. — Я бы на это особо не рассчитывала. Учитывая то, как ты учишься… — Эй, — Антон уклоняется от новых прикосновений и даже руку выдергивает из их тонких девичьих пальчиков, но делает это осторожно, без лишней резкости, и, хотя он пытается изобразить в голосе острую обиду, в нем отчетливо проскальзывают интонации смеха — Антон редко воспринимает такие разговоры всерьез. — Но это ведь не показатель интеллекта! Ты сама говорила. — Помню, — кивает Кузнецова, в последний раз потрепав парня по волосам прежде, чем сложить руки на коленях. — И не беру слов обратно. Но без образования хорошую работу не найти, а работая кассиром в KFC, далеко не уедешь. — Ой, да не буду я работать ни в каком KFC, — отмахивается он уверенно. — Экзамены ведь я сдал. Документы подал. Все хорошо. — Кое-как сдал, — лукаво добавляет Ира. — Да хватит, я смогу обеспечить семью, вот увидишь. Семью. — И тебе даже не нужно будет работать. Ира улыбается, поднимаясь на ноги, смотрит на парня с легким изумлением, но удивляясь больше даже не от его слов, а от этой настойчивости и уверенности, что слышится в его голосе. Из приоткрытой двери пробивается дневной свет, одна песня Hypnogaja сменяется другой, и пронзительный голос вокалиста вместе с грустными аккордами заполняет спальню, навевая мысли о дожде и холоде несмотря на то, что за окном лето и — солнце. — Да ну? — восклицает театрально Ира. — И что же я буду делать? Сидеть безвылазно дома, убирать, готовить, как те девки, застрявшие в прошлом веке, а по вечерам у окошка тебя ждать, своего рыцаря? Антон не сдерживает смеха. Слышать от Иры такие вульгарные слова, как «девка», немного непривычно, и это забавит его еще больше. — Слишком прозаично, — говорит он. Ира категорично скрещивает руки на груди. — Да. Так не пойдет. — Согласен, — кивает Антон и будто бы пытается изобразить на лице крайнюю степень серьезности. Предательская улыбка так и норовит оборвать эту постановку. — Заведем кота, дадим ему какое-нибудь непроизносимое имя, типа Хиелствион или… В общем, будете вдвоем меня ждать. Вот так усядетесь на подоконнике и… — Да пошел ты, Шаст. Девушка останавливается у широкого окна, одним резким движением распахивая шторы, и мстительно усмехается, когда комната заливается светом, а Антон жмурится, шипит, словно вампир, прикрывая усиленно глаза рукой, и уже полностью принимает сидячее положение. — Да ла-а-адно, — тянет он, с легким придыханием после смеха, — шучу, конечно. Будем путешествовать. — Он примирительно заглядывает в глаза девушке, все еще щурясь от солнца, но заискивающе улыбается, приподнимая брови. — Как ты и хотела, помнишь? Ира отходит от окна и улыбается тоже, но сразу спешит спросить: — А деньги нам с неба будут сыпаться? — Как в «Осадках фрикаделек», только вместо еды, деньги. Идеально же. — Если с неба будут сыпаться деньги, то они тут же обесценятся, — безапелляционно заявляет Ира. — Идем завтракать. Ну, или обедать. Она выходит из комнаты, не дав Антону ответить, и Антон падает обратно на подушки, раскидывая руки, борется с собственной ленью и чертенком в голове, уверенно твердившим «давай еще пять минуточек поваляемся и все». Он встает только с третьей попытки — едва не выползает из кровати — и сразу направляется в ванную. Одевшись и умывшись, Антон заваливается на кухню, где на столе уже стоят две чашки и тарелка с блинами — все еще теплыми. Антон вдыхает терпкий запах кофе, переплетающийся с мягким ароматом сладких блинов и ощущает некоторое умиротворение от столь приятного начала дня. — Ладно, — продолжает он, присаживаясь за стол, — ограбим банк, как тебе? Сидящая напротив Ира, смотрит на него из-под экрана телефона и скептично поджимает губы, Антон понимает, что она пытается сдержать рвущуюся наружу улыбку, хочет выглядеть как можно серьезнее, мол, «Ты, Шаст, здесь единственный инфантил, и не надо», но веселье почти одолевает ее, глаза выдают, и Антону эти глаза чертовски нравятся. — Ну… — Или возьмем в заложники сына мэра. Или провернем аферу, как в «Друзьях Оушена»! А? Ира сдается, заливается негромким смехом, откладывая телефон, отпивает зеленого чая из своей чашки и игриво тянет: — О-о, а потом добудем липовые американские документы американских. Я сменю имя на Робин. А ты будешь Барни. — Почему именно Барни? — спрашивает Антон, хотя прекрасно понимает, почему именно Барни. — Ну я ведь буду Робин, — как ребенку объясняя очевиднейшую вещь, говорит Ира. — Считаешь себя крутой штучкой? — А ты так не считаешь? — недобро щурится девушка, параллельно с этим наматывая на палец выбившуюся прядь челки, специально делает голос и вид такими сексуальными, чтобы создался образ «роковой дамы». Антон ее старания даром не упускает, а потому снова смеется и невольно за поцелуем тянется через весь стол, едва не сметая на своем пути чашки, вот только Ира откидывается специально на спинку стула, чтобы Шастун до нее не дотянулся, и гордо вскидывает подбородок. Снова борется с вырывающимся наружу хохотом — упорно держится. — Значит, прячешь под кроватью коллекцию оружия? — спрашивает Антон, все еще нависая над столом. Ира кивает. — Когда-нибудь я тебе ее покажу. Антон удовлетворенно хмыкает, садится на свое место с самым невозмутимым видом и заговаривает снова только спустя минуту: — Ладно, просто когда ты говоришь «Барни», я вспоминаю того вкусного мишку. Помнишь, с начинкой? Ира мгновенно замирает, так и не поднеся кусок блина ко рту, таращится на парня с самым изумленным видом, словно он только что ей в убийстве с расчленением признался. И молчит. А затем по кухне проносится оглушительный девичий смех. Вилка с блином падает обратно на тарелку. — И ты еще пытаешься убедить меня в том, что ты не ребенок? Антон, ничуть не смутившись, лишь плечами пожимает. — Ну а что? У меня сейчас вот даже в голове песня из рекламы играет. — Ой, все, боже. — Только она почему-то на украинском языке…

———

После «завтрака» Антон идет курить на балкон — так же, как и Арсений, курить в доме Кузнецова запрещает, исключением бывают только праздники и вечеринки, как та новогодняя, когда Антон заполнил дымом всю ванную, а Ира ему даже слово поперек не вставила. С шестого этажа открывается занимательный, по-летнему свежий вид на город, солнце раздражающе яркое, машины, скользящие по дороге туда-сюда — шумные, быстрые, нервные. И мальчишки на площадке играют в мяч, спорят о чем-то оживленно в то время, как девочки наблюдают за ними, сидя на лавочке, по большей степени они даже больше заняты своими разговорами, но время от времени взгляды на поле бросают и что-то прикрикивают. Антон жмурится, голову опускает на сложенные локти и хочет перестать слышать все это. Хочет полной тишины, одиночества — так, чтобы знать, что на ближайший километр ни одной живой души. Ни одного ебанного человека. Ему осточертело все, и сейчас злят даже щебечущие с веток птицы, даже дети, играющие на улице, даже Дима, написывающий ему все утро с вопросами о том «как первая ночь в квартире брата?» и «почему ты молчишь, Тох?». Столько сообщений, не меньше от него и пропущенных, но телефон, поставленный на беззвучный режим, валяется где-то на диване в гостиной, куда его бросает Антон по пути на балкон. Ни одного звонка от Арсения. Ни одного сообщения. Внезапно дверь за его спиной тихо хлопает — он оборачивается, встречаясь взглядом с Ирой, и не сдерживает на лице легкого удивления. Обычно она никогда не приходит к нему, когда он курит — и его устраивает, ему нравится, ведь это только его время, его минуты, проведенные наедине с никотином и тягучими мыслями. — Какие у тебя планы на сегодня? — спрашивает она сходу. Антон задумывается на секунду о том, какие у него были планы, но не может припомнить ни одного важного дела. Разве что, как можно дольше избегать Арсения, может, с Димой встретиться, чтобы тот успокоился уже — больше ничего. И он усмехается — у Иры всегда какие-то планы, расписанный график, чтобы все четко было и вовремя, Антон же, раздолбай, так не похожий на пунктуального брата, привык делать все по наитию и не загружать себя распорядком дня. — Вообще-то… — тянет Антон, на ходу соображая, что сказать. Но Ира его мягко перебивает — должно быть, изначально рассчитывала на лаконичный ответ: «Никаких», который бы натолкнул ее на продолжение разговора. — Мне нужно купить Яне подарок на день рождения, сходишь со мной? Антон никуда не хочет идти. Совсем. Он делает новую затяжку и равнодушно пожимает плечами. — Ладно. У кого, говоришь, день рождения? — У Яны. — Так, — он выдыхает дым, отворачиваясь от Иры, чтобы ее не задевало, а затем снова переводит на нее взгляд. — А насколько мы оцениваем Яну? Ира улыбается, приваливаясь боком к стене около окна. — Ну, где-то на три с плюсом. — Отлично, тогда нам и часа хватит. Антон не особо любит подруг Иры — ни их общих (бывших, слава богам) одноклассниц, ни тех, что были из параллели, ни девчонок из ее музыкальной школы, и никаких других. Антону, к его собственному сожалению, доводится иногда общаться со многими из них, будь то какая-то пафосная вечеринка у одного из крутых типов, знакомых Иры, или двойное свидание, целью которого, возможно, и ставится вдвойне приятно проведенное время, но на деле выходит просто медленная мучительная пытка для Шастуна, ибо — ладно, подруга Иры идиотка, но если и парень этой подруги лишен абсолютно любого ума, а вместо мозгов в голову он себе напихал дешевые понты и убогое чувство юмора, то перспектива быть сбитым машиной уже не кажется в эти моменты Антону такой неприятной. Так или иначе, Антону не посчастливилось быть знакомым со всеми подругами Иры — одни бесят меньше, некоторые даже сперва вполне адекватные, кто-то строит ему глазки, едва только Ира отходит на шаг, кто-то не удостаивает его даже лишним взглядом. Но они все в конечном итоге перестают ему нравиться буквально спустя час знакомства. Ира не любит их. Ира не доверяет им, но водится, как положено популярной и общительной девочке. Ире нравится, что ее ценят и считают ее нужной. А она действительно многим нужна: дать совет, решить конфликт, выразить одобрение. Люди ищут ее одобрения и прислушиваются. Ире это нравится, в ней всегда было что-то такое надменно-самовлюбленное — Антон подметил это почти сразу, — а потому, конечно, она довольна. Настоящих подруг Антон среди всей этой своры не видит, единственный искренний для Иры человек — это Катя, но так как видятся они нечасто, как хотелось бы, а ходить по вечеринкам вместе с Ирой та отказывается, Кузнецовой нужно свое окружение среди этого общества. И это окружение ее боготворит, да, но боготворят они Иру, как того бога, которого в глубине души люто ненавидишь за то, что он не сделал тебя таким же идеальным, каким есть сам, и не даровал безмерное счастье, словно это только от него зависит; ненавидят за то, что он лучше во всем и позволяет себе глядеть свысока; как бога, которому желаешь кубарем скатится с небес на пыльную твердую землю. Целуешь икону, произнося молитву, но в мыслях — черная зависть. — Я нашла несколько неплохих вариантов, — прорывается голос Кузнецовой сквозь толщу стены, выстроенной из мыслей и дыма. — А? — растерянно отзывается Антон. Ира укоризненно сводит брови к переносице, а это значит, что часть разговора он уже умудрился проворонить. — Квартир, — устало чеканит девушка. — Чтобы снимать вместе. Черт, ты меня опять не слушаешь, Шастун! — Ну прости! — примирительно восклицает Антон, голову чуть склоняет на бок, и пытается улыбнуться. — Я еще не проснулся, плохо усваиваю информацию с утра. — Уже полдень, — напоминает Ира, и тон ее в эту минуту тверд, словно камень. — Вот я и говорю. Во взгляде Кузнецовой на секунду мелькает нечто, чего Антон разобрать не может — даже не успевает, так быстро она отворачивается, хотя он и не уверен, что смог бы понять, будь у него больше времени. Эмоции других людей — не его сильная сторона. Он и со своими разобраться-то не всегда может. А Ира взгляд отводит сразу и уходит, лишь у порога напомнив о том, чтобы он собирался идти по магазинам. — Если ты не передумал, конечно, — странным тоном произносит она, а стоит все так же спиной. За ней плавно закрывается дверь.

———

Когда они заходят в кафе и занимают дальний столик у стены, у Антона в кармане призывно вибрирует телефон, оповещая о новом сообщении. Ира улыбчиво здоровается с молоденьким официантом, подошедшим к ним с двумя папками меню, и просит дать им немного время для выбора. Антон даже взгляда на паренька не бросает, сосредоточив все внимание на том, что изображено на экране телефона. Он читает сообщение несколько раз, хмурясь и неосознанно прикусывая губу. Арсений (14:56): «Если планируешь сегодня возвращаться, ключ под ковриком. Я задержусь на репетиции, возможно, допоздна» Антон для чего-то представляет, как пальцы брата набирают ему это сообщение — это холодно-официальное сообщение, словно через текст передающее всю отстраненность писавшего. Он прямо перед собой это видит — Арсений весь поглощен репетицией какой-то занудной пьесы, в голове у него вертится очередная реплика его героя, а рядом шумят однокурсники, разводя спор или смеясь над чьей-то шуткой; кто-то что-то спрашивает у Арсения, а он поднимает на них взгляд, пронзительный и веселый, готовый ко всему на свете, и затем дописывает наскоро сообщение, уже почти и забывая, кому оно адресовано и что в нем там написано. И никакого «привет» или «как дела» не стоит в начале — так люди часто пишут для приличия. Впрочем, Антону кажется, что если бы Арсений написал ему: «Привет, как дела?», то это бы взбесило его еще больше, ведь какое вообще нахуй «как дела»? Зачем нужны эти нелепые «привет»? — Эй, — слышит он голос рядом, — Шаст. Он поднимает взгляд, сталкиваясь с внимательными глазами Кузнецовой, в руках девушка держит меню, а второе лежит у Антона прямо под носом — нетронутое. — Все нормально? — Ира видит легкое замешательство на его лице и перестает улыбаться. — Да, — быстро отвечает он, — конечно. — Точно? Тебе что-то плохое написали? Антон легко качает головой, убирая телефон в карман и неловко поправляя волосы. Отвечать Арсению он не собирается, да и не думает, что тому нужен ответ. Он думает о том, что Ире можно сказать правду о том, кто и что ему написал, ведь это всего лишь его брат, всего лишь бытовое сообщение, и это совсем ничего не значит. Это не выглядит подозрительно для остальных. И он улыбается натянуто, произнося: — Да мама… говорит, Милане совсем хреново, тоскует по мужу и срывается на всех. И он не лжет. Просто в последний момент его словно одергивают за рукав, заставляя передумать, и он решает пересказать содержание другого сообщения — пришедшего вчера вечером, и от другого совсем человека. Но ведь не ложь. — Волнуешься за нее? Вопрос Иры вызывает у него искреннюю усмешку, которую тот даже не пытается скрыть от глаз девушки. Он смотрит на нее и задумывается на мгновение, волнуется ли за Милану, волнуется ли он за свою двоюродную сестру, у которой несколько недель назад развалилась семья? Как-никак, родной человек. Но ответ он знает заранее, и за это ему не особенно стыдно. — Не то чтобы, — он поддергивает кончиком пальца угол папки с меню, но даже не бросает на него взгляда. Есть совсем не хочется. — Радуюсь, что меня там нет. Просто представил, что сейчас я мог быть там, с этими… маленькими дьяволами и ее неуравновешенной мамашей. Аж в дрожь бросает. Ира смеется, бегая взглядом по списку блюд — весело и свободно. Шастун обожает ее в этот момент, обожает за то, что она никогда не корит его за подобные слова. Она не скажет ему, что так нельзя, что они ведь его родственники, а Эльвира и Дамира — вообще-то, просто дети и нужно относиться к ним с пониманием, терпением и еще хуевой тучей вещей. Ира так ему никогда не говорит — просто потому, что взгляды Антона разделяет. И она не любит эту фальшь, когда люди изображают беспокойство за ближнего только потому, что так нужно, не испытывая при этом особого сочувствия. Ира не поощряет напускную правильность, которой пестрит мир вокруг и которая напрочь искажает любые краски. Это не означает, что ты бесчувственный ублюдок, ведь ты попросту не можешь любить всех. И равнодушие далеко не всегда является недостатком в человеке. — Вы уже выбрали? — С блокнотом в руках рядом с ними оказывается все тот же официант. — Да, — охотно отзывается Кузнецова. — Можно, пожалуйста, зеленый чай с лимоном и салат «Нияма». Шаст? Девушка треплет парня по плечу, заметив, что взгляд его устремлен на одну из настенных картин. Ничего особенного, думает Кузнецова, бегло ее осматривая, обычная абстракция, не то, что могло бы привлечь внимание Антона — человека, не слишком уж близкого к искусству. Но он рисунка даже и не видит, смотрит на него в упор, но не видит, потому что в голове снова черти роются, хаотично разбрасывая мысли по углам. Ира даже не знает, что сейчас его мысли это одно сплошное «Пиздец». Антон чуть дергается, чувствуя мягкое прикосновение, и переводит на нее взгляд. — Ты выбрал? — спрашивает она, взмахивая меню. Официант у столика, видимо, особенно не торопится, потому что вид его спокоен, терпелив, он что-то ручкой на листке выводит, даже не глядя туда. Тоже абстракция, наверное, выйдет. — А, да, — отзывается Антон, — Мне латте средний. — И все? — с удивлением вклинивается Ира. — Поесть закажи что-нибудь. Мы столько по магазинам шатались, ты разве не голоден? — Да не, аппетита что-то нет совсем. — Ну, — девушка с сомнением смотрит на него некоторое время, но все-таки сдается, кивает официанту, передавая в его руки две папки с меню. — Ладно, тогда все. Антон наконец задвигает мысли куда подальше — об Арсении и прочем дерьме он еще успеет подумать — не раз и не два. Он искренне хочет сейчас быть только с Ирой — телом и душой, сидеть с ней, болтать о чем угодно, ходить по торговому центру, пока ноги не загудят. И думать только о ней. А занимать голову старшим братом, в то время как Кузнецова сидит напротив и тихо подпевает играющей в кафе песне, покачивая головой; в этот момент, когда она так близко, когда она такая красивая и почти родная, думать не о ней, а об Арсении — предательство, та же измена. Антон не хочет снова, в очередной раз, Иру предавать, он, блядь, так не хочет. Всеми силами пытаясь ухватиться за реальность, Шастун бегло осматривает зал. За столами сидит множество молодых парочек — таких же, как и они с Ирой. Кто-то выясняет отношения — иногда и на повышенных тонах, — кто-то перекидывается шутками, поедая мороженое, другие прячутся друг от друга в свои телефоны, и у них, думает мимолетом Антон, возможно, не все хорошо в отношениях, раз они так отрешенно сидят рядом друг с другом. Есть и компании — шумные, веселые, есть и попивающие коктейли подружки и… Так много людей, у каждого из которых своя жизнь и история. Антону всякий раз кажется, что его проблемы не решаемы, ужасны, но, заберись он в голову к кому-нибудь из этих людей, кто знает, что бы он там обнаружил — за миролюбивой улыбкой и звонким голосом, в том потаенном углу души, который люди ограждают от мира кирпичной стеной и не открывают никогда. Никому. И сами боятся в него заглядывать, страшатся столкнуться с самим собой — настоящим. Заглянуть в чужую душу Антон не может — и не хочет. Но он задерживает на секунду взгляд то на одном незнакомом лице, то на другом и думает — никто ничего друг о друге не знает, ведь все скрываются и меняют себя для других. А та ноша, что каждый из людей вынужден тащить за собой — только его собственная, незримая, неощутимая для остальных, хотя иногда слишком тяжелая, чтобы сделать с ней дальше и шаг. Возможно, кто-то из них так же влюблен совсем не в то человека. Возможно, кто-то из них любит своего брата и так же, как и он, не знает совершенно, что с этим делать. Он на губах растягивает улыбку — слабую, безрадостную, но лишенную всякой боли. Просто улыбается — ведь Антон наконец понимает, что все проблемы мира не зациклены на нем одном, и даже будучи по уши в дерьме, даже запутавшись в отношениях, в любви и во всей ебанной жизни; спотыкаясь, делая ошибок больше, чем верных решений, притворяясь не тем, кем есть на самом деле… И со всем этим можно жить — ведь другие живут. Живут, увязая во лжи или боли, не веря в собственные силы, предавая самих себя не раз, возможно, оказываясь на грани смерти, улыбаясь страданиям в лицо — живут, черт возьми, не все, конечно, но те, кто справляется… Антон хочет быть тем, кто способен справиться, тем, кто спустя много лет будет вспоминать все свои проблемы с улыбкой на лице и думать о том, как здорово, что ему хватило сил, ума и воли идти дальше и сделать все правильно. Только где это правильно? В какой, сука, стороне вообще? Он бросает взгляд в сторону Иры, замершей с блокнотом в руках — ежедневник она всегда носит с собой — и замечает за ее спиной еще одну картину, небольшую, похожую скорее даже на любительский рисунок, но выполненную со знанием дела и помещенную в широкую рамку из темного дерева. И образ запечатленной на холсте девушки Шастуну кажется смутно знакомым, словно застывшим где-то в сознании многое время назад под грудой другой информации, но оставшийся там ждать своего часа. Эти острые черты на бледной коже и надменный взгляд из-под густых ресниц цепляет его внимание, и он приглядывается внимательнее, начиная медленно вспоминать. Видит очертания темных волос, собранных где-то сзади в строгую прическу, видит пышное платье из зеленой ткани — вычурное, длинное, так умело прорисованное в каждой мелкой складочке, в каждом отражении тени. А глаза ее, выразительно зеленые, так сильно их выделил художник, ярко сверкают победоносным огнем, словно бросая вызов каждому, кто решится смотреть на эту чарующую девушку, почти что девчонку еще, ведь выглядит она слишком молодо и бодро — будто против всего мира восстать собирается. В самую последнюю очередь Антон замечает на голове изображенной девицы громоздящуюся широкую шляпку — из темно-зеленой тафты, с бледными лентами, завязанными под подбородком и с торчащими вычурными перьями сверху — тоже зелеными, черт возьми. Слишком много зеленого, думает Антон. А эту шляпку он даже помнит, как ни странно, Ира о ней ему рассказывала, но сам он без понятия, была ли она в фильмах или упоминалась только в романе. Он оглядывает пестрый наряд этой взбалмошной девушки и думает, что тот, кто нарисовал это, действительно имеет недюжинный талант, но с зеленым цветом все-таки перестарался, так его много, что если смотреть слишком долго, все словно чуточку сливается в единое пятно — и лицо, и аккуратно сложенные изящные ручки, и та самая широкая шляпа. Но только глаза, эти глаза — зеленые, напоенные молодой весной и беспечностью, пылающие безжалостным огнем, остаются по-прежнему четко видны и выделяются из всего зеленого, что есть в этой картине. В этих глазах есть сила и — жестокость. Антон хмыкает тихо, думая о том, что у него тоже зеленые глаза, не такие красивые, наверное, не пылающие огнем и силой — обычные самые, блеклые и скучные на фоне всего мира. Он решает сказать: — О, а это не Скарлетт, случаем? Ира взгляд от ежедневника поднимает — до этого что-то записывала, усердно думая о своем, но голос Антона мгновенно возвращает ее к нему. Она смотрит немного непонимающе, словно переспрашивая, но затем прослеживает, куда смотрит Антон, и оборачивается, глядя себе за спину. — Да, наверное, — задумчиво тянет она, прикладывая ручку к губам. — Похожа. А нарисовано прямо здорово, странно, что я раньше эту картину не замечала, скорее всего, ее недавно только повесили. — Ира снова поворачивается к картине спиной, теперь уже на Антона смотрит. — Вот сама Скарлетт меня раздражает. Ну ты знаешь. — Знаю, — кивает Антон с улыбкой, на мгновение вспоминает, как однажды около часа ему довелось выслушивать гневную тираду своей девушки в адрес старшей из дочерей О`Хара. И поспорить с ее аргументами было сложно — Ира умеет убеждать, особенно если дело касается литературы, так что Антону приходилось только делать серьезное лицо и со всем соглашаться — он-то в этом не то чтобы прямо смыслит, так, смотрел пару раз экранизации с Машей, когда приезжал погостить в Воронеж — вот уж кто является настоящим фанатом «Унесенных ветром» и самой Скарлетт, в целом. Антон думает, было бы забавно однажды столкнуть этих двоих вместе, Иру и Машу, поглядеть, кто кого переспорит, ведь обе кажутся ему очень убедительными в своих рассуждениях и книгу каждая читала не один раз, да вот только мнения их абсолютно противоположны. Было бы это интересно, бесспорно, только с таким горячим нравом Маши и упрямством Иры спор вполне мог бы перерасти до мордобоя — тогда не до смеха бы стало. И зачем Антон только представляет это сейчас? Жуткое зрелище, благо, только в его воображении. Одну пометку для себя он делает навсегда: никогда не говорить об «Унесенных ветром», когда рядом одновременно находятся его двоюродная сестра и Ира. И он заглядывает Ире в глаза, такие теплые, нежные, не видит в них ни огня, ни жестокости, так ярко выраженной во взгляде Скарлетт на картине: глаза Иры, светло-серые, словно окутанные легкой дымкой, но вдумчивые и внимательные, и хотя в ее взгляде нет бушующего пламени, Антон верит, что этим взглядом можно согревать — души, сердца. Этому взгляду хочется верить, в нем хочется раствориться. Антон улыбается, когда им приносят чай и кофе, и первым благодарит вежливого официанта, а затем, чуть пододвигая чашку, произносит таким голосом, словно все эти долгие десять секунд думал именно об этом: — Но все равно… как же пресловутая женская солидарность? — Ира вскидывает бровь, намекая на продолжение. — Ну, я думал, вы восхищаетесь всеми сильными женщинами. Жанна д`Арк там, Терешкова, Франк, Павлюченко. — Павличенко, вообще-то, — машинально поправляет Ира, на секунду теряя общую нить разговора, но, увидев на губах парня легкую ухмылку, мигом возвращается к главному. — И кто это «мы»? Антон пожимает плечами, делая вид, что не замечает в интонации Кузнецовой едва уловимое возмущение — а он его почти всегда вылавливает на раз. — Девушки. — И много ты о девушках знаешь, м? — Она откидывается на спинку стула и улыбается с едва уловимой ноткой насмешки. На самом деле, понимает Антон, не так и много, он с девушками ладит не сильно, за исключением самой Иры и собственных родственников. И Ира об этом знает тоже, прекрасно знает, а потому сам вопрос ее немного забавит. — Нет, ну ладно, — продолжает Кузнецова, не дожидаясь ответа, который и не нужен никому из них. — В какой-то степени ты прав — многие ведутся на эту женскую солидарность. Но я считаю это полным бредом. Если эта женщина мне не нравится, она не сможет мне понравиться только потому, что она женщина. Это так не работает. Вообще, мне кажется, никакой женской солидарности нет, ее придумали сами женщины, чтобы создать миф о том, что все мы такие добрые и правильные, в душе болеем друг за друга и готовы делиться своей косметикой с каждой, кто попросит. На самом деле это не так — в девяноста шести случаях. Остаются четыре процента тех дурочек, которые и в самом деле считают, что все женщины должны объединяться и поддерживать друг друга только потому, что все мы — одного пола. Вот глупость, ну. Меня всегда смешила такая мотивация. Да и… Как ты вообще сравниваешь всех этих людей? Скарлетт и Жанна д`Арк! — Она смеется, бесшумно помешивая ложкой горячий чай. — Да, Скарлетт сильная, прошла через многое, война в том числе. И не всегда дура... хотя нет, она полная дура, но это что касается жизни, зато деловая хватка у нее, как у акулы, тут да. Но даже все это не отменяет того факта, что она получила то, что заслужила, то, что сама для себя и создала, потому что — эгоистичная сука. Последние слова звучат так жестко, словно жгучий удар хлыстом, но на лице Иры уже нет ни возмущения, ни злобы, она просто констатирует факт, как если бы зачитывала исторические сводки из учебника — невозмутимо, четко, почти скучающе. — Как и ты иногда, — лукаво тянет Антон. На самом деле, он так и не думает даже, но как-нибудь ласково поддеть Иру его так и тянет, что он не удерживает в себе эти слова. — Что? — переспрашивает девушка, но вовсе не потому, что не расслышала. Она улыбается, сверкая глазами, и наклоняется к Шастуну ближе. Знает, что тот просто издевается, и правила игры принимает. — Тебе послышалось, — шепчет Антон, пытаясь сделать голос томным, загадочным, но сквозь наигранную пелену настойчиво пробивается смех. Ира видит это и не сдерживает себя, чтобы не поцеловать парня — всего на несколько секунд коснуться губами сухих теплых губ, всего лишь слабо укусить за подбородок, как бы в наказание за «суку», но наказывая так нежно и бережно, что больше похоже на поощрение. И она целует, перегибаясь через стол, так же, как несколько часов назад делал в ее квартире сам Шастун, но она действует более аккуратно, дабы не задеть посуду, упирается руками в холодную поверхность, чуть сминая салфетку в ладони, а затем так же быстро отстраняется, занимая свое место, и, все еще склоняясь к нему, с улыбкой шепчет: — Тебе просто нужно прочитать. Фильм — отстой. Антон, уже совсем позабывший и о разговоре, и о дурацкой книжке, ожидал услышать нечто другое, а потому лишь вздыхает с легким разочарованием, проводя ладонью по лицу. — Да прочитаю я, прочитаю, я ведь обещал, — тянет почти извиняющимся тоном он, чуть сползая вниз со стула. А надменный зеленый взгляд с картины рядом сверкает огненной весной.

———

— Ты думаешь? — с легким сомнением спрашивает Ира уже во второй раз. — Да нормально, Арс сказал, что допоздна задержится. Ира с неприсущей ей неуверенностью оглядывает многоэтажку, около которой они останавливаются. И пока Антон курит, небрежно стряхивая пепел на асфальт, над ними медленно сгущаются тучи, прогнозирующие дождь, что разгонит детишек со двора и остудит нагревшуюся за день землю. Ира только несколько часов назад восхищалась тем, какая на удивление солнечная погода — вот, сглазила, пошутил бы Антон, да только в суеверия он не верит. — Нет, ну мы бы могли поехать и к тебе, но если Калерия вернулась… — Как будто в первый раз ты с ней пересекаешься, — напоминает Ира, но особенно не настаивает на идее ехать к ней, раз уж они все равно стоят под окнами Антона. Точнее, не его окнами даже, а брата, но это большой роли не играет ведь. — Ну ты знаешь, я ей не особо нравлюсь. — Антон отворачивается, выдыхая дым подальше от Иры. — Да с чего ты взял? Вообще, думаю, ей плевать. Но, когда она спрашивала о тебе, сказала, что ты милый. — Милый, — почти с презрением фырчит Антон , выбрасывая сигарету в урну. — Спасибо, что не сказала, что меня хочется пожалеть. Просто если бы ты не мотала меня по магазинам и не заставляла кататься с тобой на роликах, я бы так не устал и не захотел бы идти домой. — Ты говоришь, как дед, ты в курсе? — смеется заливисто Ира, первой делая шаг к подъездной двери. — Смотри, скоро начнешь залипать по телеку на «Жди меня». — Думаешь, старики только это смотрят? — усмехается Антон. — Не знаю, моя бабушка постоянно смотрела. Постоянно просто, понимаешь? Самый преданный зритель. А больше я никаких старческих передач не знаю. Они останавливаются у двери, и Антон вдруг замирает, словно вспомнив что-то невероятно важное. — Черт, у меня ведь от домофона ключа нет. — Что? — удивленно переспрашивает Ира. — А как мы вообще попадем в квартиру, если ключей у тебя нет? — Не, ну Арс сказал, что оставил ключи под ковриком, я просто вчера… так торопился к тебе, что забыл взять. Но чтобы сейчас взять те ключи, нужно попасть в подъезд. — Логично, — ехидничает девушка, — раз они под ковриком. Ты знаешь соседей? — Ну… — Антон с сомнением чешет затылок. — Видел соседку по лестничной клетке, она вроде тоже в курсе, что у Арсения есть брат. — Ладно, давай, — она подталкивает парня к домофону и складывает в ожидании руки под грудью. Убедить сварливую старушку из квартиры напротив в том, что он действительно брат ее соседа, а не обдолбанный наркоман, ищущий место, где перекантоваться, оказывается задачей не из легких. Ни один из аргументов, вроде «мы же с вами вчера вечером здоровались» и «я могу описать внешность Арсения» на нее никакого впечатления не производят, но и трубку вешать она не спешит — все болтает что-то возмущенно, едва ли не проклятьями сыплет на невинную голову Антона, пока Ира сбоку тихо посмеивается, приговаривая что-то о том, что уж очень словоохотливая бабуля, должно быть, одинокая, раз с таким рвением ругань разводит. Антон уже и оправдываться не пытается, только слушает брань из динамика, даже не надеясь на то, что соседка Арсения сменит гнев на милость. Когда, она наконец отключается, отослав их «засирать подъезд» куда подальше от их приличного двора, к ним подходит статный мужичок наперевес с пакетом из продуктового, не глядя на них, открывает подъездную дверь и проходит вглубь. Ира с Антоном переглядываются и мгновенно залетают следом за ним. Антон улыбается, Ира тихо высказывает пожелание не встретиться с той самой старушкой на лестничной клетке. На лифт они благополучно опаздывают, так как на нем уезжает тот самый мужчина, что невольно помог им зайти внутрь, и Кузнецова предлагает подняться до девятого этажа пешком — Антон соглашается только после слов: «Ну же, не, пожалуйста, будь пенсией, хочешь ворчать, как та бабуля?». — Его точно дома нет? — спрашивает Ира между третьим и четвертым этажом. Антон косит взгляд в ее сторону и снова видит на ее лице легкое волнение — словно ей грозит ужин с его родителями, а не обычная встреча с братом своего парня. Всего лишь. И это в худшем случае. Но Ира все-таки волнуется, что делает совсем не часто, и это переживание скрыть ей в этот раз удается с трудом. — Ага, он мне написал, — бросает Шастун почти небрежно. — У них там какой-то спектакль важный, а он одну из главных ролей играет. Вот и сказал, что репетиция допоздна. — О, давай сходим на этот спектакль? Когда он? Шастун чуть останавливается, нога зависает над ступенькой, и он подавляет в себе желание крикнуть категоричное: «Ни за что!». Вместо этого он только улыбку тянет — уже совсем не веселую — и говорит: — Не ебу вообще. Да и, бля, все равно муть, наверное, какая-то будет, это ведь студенческая постановка. Да и… мне впадлу. — Да а что тебе не впадлу? — громко язвит Кузнецова. — С тобой вот гулять. — Ой, не надо подхалимничать. И, кстати, студенческое не всегда синоним слова «плохо». Я ходила на студенческие спектакли несколько раз, бывало здорово. — Ну, — с сомнением тянет Антон и больше слов для ответа не находит. Он считает, что и так достаточно красноречиво выразился — идти он не хочет. Идти туда, где Арсений будет скакать по сцене в каком-то смехотворном костюме в окружении убогих декораций и сражать зрителей одним только своим взглядом — холодным, но пылающим. Да зачем ему такая пытка. Вот парадокс — его льдины обдают Арктическим холодом, но в то же время в самой радужке, в глубинах этих гипнотических глаз словно горит сизое пламя, обжигающее своим равнодушием. И холодит, и обжигает — Антон этого никогда не понимал, сколько бы ни пытался разгадать тайну этого взгляда: восхищался, ненавидел, боялся, отчаянно их ловил и от них прятался — но никогда не мог понять. Но вот уж у кого взгляд, как у Скарлетт, так это у него, у чертового Арсения, глядящего на мир с величественностью чистокровного графа, со снисхождением и легкой насмешкой, затаившейся в уголках глаз. Эти двое, думает мрачно Антон, неплохо бы спелись, будь Скарлетт реальной или Арсений — всего лишь персонажем чьей-то книги. Под ковриком у двери в квартиру брата действительно лежит связка ключей — запасная, та, которая теперь временно принадлежит Антону. И они под рассуждения Иры о театре заходят в прихожую — темную из-за отсутствия окон и безмолвную из-за отсутствия в доме хозяина. Ира замолкает, оглядываясь с таким пристальным вниманием, словно через несколько минут ей предстоит по памяти эту комнату рисовать. Антон решает никак это не комментировать и просто скидывает с себя обувь, щелкая выключателем. — Вот, в случае чего, тебе уже есть о чем с Арсом поговорить, — произносит он, стараясь сделать голос как можно равнодушнее, — раз ты за театр шаришь. Он на эту тему вообще больной. На самом деле, хотя Шастун и пытается выглядеть уверенно, ему здесь тоже неуютно, наверное, даже неуютнее, чем Ире, ведь девушка хотя бы убеждена, что все в порядке, Антон держит ситуацию под контролем и чувствует себя здесь как дома. А Антон ни черта не чувствует себя здесь как дома — скорее, как на вражеской территории, полную смертельных ловушек. Он ни в чем из этого не уверен, и ссылаться ему в данной ситуации не на кого — сам ведь Иру притащил. Почему-то, пока они стояли под окнами квартиры, все это не казалось ему такой проблемой, а теперь уже поздно разворачивать Кузнецову и выталкивать за порог. Нужно просто взять себя в руки, думает Антон, нужно представить, что он и правда у себя дома, в родной квартире, где каждый угол знаком ему с малых лет, где дверь в ванную тихо поскрипывает, ведь ни у кого не доходят руки смазать петли, где на кухне всегда просторно и светло, в прихожей пахнет мамиными дорогими духами, а из отцовского кабинета доносятся резкие голоса, когда возникают проблемы на работе. Он проговаривает это мысленно, пока идет вместе с Ирой на кухню, чтобы разложить мороженное по пиалам, но каждый раз одергивает сам себя, ведь это — не его, блядь, дом. Здесь каждый сантиметр пропитан Арсением, здесь все его, начиная от пола, заканчивая воздухом, а он, хотя и брат родной, не чувствует в себе права сказать, что это и его дом тоже. Н и х р е н а. Но Ира улыбается, облизывая ложку с фисташковым мороженным, и он улыбается ей в ответ, просто потому, что оставить ее улыбку без ответа не может. Они идут в гостиную — комнату Антона, хотя, по сути, в этой квартире у него нет своей комнаты и эта гостиная тоже — Арсения. И диван, на котором они сидят, и телевизор, по которому крутят «Я, робот», и шторы, за которыми темнеет небо от наливающихся влагой туч. И внутри у Антона набирают силу до удивительного странные ощущения, когда он видит здесь Иру, забравшуюся на диван с ногами, проверяющую обновления в инстаграме; он видит ее там, где ее быть вовсе не должно, словно два его мира — Ира и Арсений — вдруг столкнулись лбами. Он сам их, блядь, столкнул, идиот. Взял страницу из своей жизни, вырвал и вставил там, где ей не место. Не место. Но он об этом пытается не думать.

Раньше был хороший. Теперь скажи, какой я? И насколько аморален в этом мире безупречном, чистом и правильном? Нервы