Завтра я буду здоров

Asking Alexandria – I Won`t Give In; Adelе – Lovesong; Марсель — Предубеждение и Гордость; The Neighbourhood – Lurk;

Неважно, что я говорю, я всегда буду любить тебя, Я всегда буду любить тебя. Adelе

———

— Ма-ам, ну мы так точно опоздаем! У меня рейс через три часа! Пробегая мимо дивана, Мария подхватывает пульт и выключает телевизор, даже не глядя в ту сторону. Одетая только в легкий халат, с мокрыми растрепанными волосами, в которых застряла расческа, девушка пытается найти затерявшийся телефон. Фелиция раздосадовано сопит, когда экран телевизора потухает на самом интересном моменте, но перечить дочери не смеет, глядит на часы и убеждается, что та права. Но ведь фильм… — Вас Арс отвезет, — в гостиную заходит Сергей Андреевич со стаканом воды в руке. — Голова разболелась что-то совсем. — Ох, бедненький, — с искренним сожалением выдыхает Фелиция, подходя к мужчине. — Сереженька, давай я чайку травяного заварю тебе? — Мам, какой чай, собирайся давай!.. Тох, а ты не видел мой?.. — Лови, — Антон, не отрывая взгляда от экрана ноутбука, кидает сестре ее мобильник. — О, спасибо! — она благодарно треплет Антона по волосам, тут же убегая обратно в ванную. — Ой, Антош, а ты поедешь нас провожать? — невинно задает вопрос тетя Фелиция, заглядывая в глаза любимому племяннику. — Ну, вообще-то… я… Антон не хочет никуда ехать. Он вообще из дома выходить не планирует в ближайшие несколько дней — праздничная ленца накрыла его с головой. Сегодня третье января, и он вообще не намерен что-либо делать в этот день. Он домой-то с Новогодней тусовки вернулся только вчера вечером. Нет, все ребята разошлись к обеду первого числа, но они с Димой решили продолжить (не пропадать же остаткам алкоголя), Ира особо не препятствовала, хотя сама больше не пила. И так он остался у нее на ночь второй раз подряд. Благо, мать Иры часто отсутствует дома, да и в принципе не лезет особо в ее жизнь дочери, поэтому, наверное, даже не заметит, если Антон полностью переберется жить к своей девушке. И сейчас Антону хочется только одного — валяться на диване, доедая мамин оливье, неспешно листать новостную ленту, переписываясь с Димой и Ирой, время от времени. Этим он, собственно, и занимается сейчас. Но тетя Фелиция смотрит так открыто и ласково, улыбается своей самой обезоруживающей улыбкой, что ему стыдно сказать «нет». Он не может расстраивать ее, не может признаться ей, что не горит энтузиазмом ехать с ними в аэропорт, выслушивать с гудящей все еще головой ее болтовню обо всем на свете и терпеть долгие сопливые прощания. Но больше всего он не хочет находиться с Арсением в одной машине. Если бы не это «Вас Арс отвезет», он бы согласился куда охотнее, но теперь нет желания от слова «совсем». — Конечно, — выдыхает Антон, и этой жесткой обреченности в его голосе никто не улавливает. Отец вместе с тетей Фелицией уходит обратно на кухню, где его ждет дедушка Андрей, уже приготовивший свой любимый грибной суп. Арсений сидит с ними же, что он там делает, Антон понятия, конечно, не имеет, но иногда до его слуха долетает беззаботный смех брата и некоторые обрывки фраз. — Да не собираюсь я еще жениться, деда! — восклицает Арсений очень громко, Антон морщится — не то из-за мигрени, не то из-за этих слов. Он старательно вчитывается в сообщение Иры, но никак не может сконцентрироваться на заданном вопросе, потому что Арсений попросту сбивает его с толку — одним голосом, одним ебанным присутствием неподалеку. Ему проще дышится, когда брат там, у себя, пускай и с Евой, но Антон этого хотя бы не видит и не слышит. И он совсем не ревнует, блядь, его просто все раздражает. Мысли собственные ему совсем не нравятся, но думать об этом он продолжает, даже когда садится на заднее сиденье отцовской машины рядом с тетей; Арсений заводит мотор, перекидываясь какими-то шутками с сидящей справа от него Марией. В их речи мелькает имя, которое Антон чертовски ненавидит, красивое и женственное имя из трех букв, лишь из-за одного человека ставшее ему противным. Он сразу отворачивается к окну и изображает жгучий интерес к происходящему на дороге. Водительские права Арсений получил совсем недавно, но справляется с машиной как всегда отлично — покажите вообще Антону, с чем этот ублюдок не справляется, — аккуратно выезжает со двора, даже не отвлекаясь от разговора. Что здесь делает Антон, сам он никак не понимает, и не хочет здесь быть, хоть выпрыгивай в окно на ходу; не поздно еще сослаться на важные дела, конечно, попросить высадить его на повороте, но Антон не находит в себе сил даже на ложь, ощущение какого-то давно позабытого волнения и страха возвращаются к нему в этот момент, не самый удачный, надо сказать, учитывая, что после аэропорта и вокзала, братья поедут домой вдвоем. От этой мысли сердце колотится чуть быстрее, Антон слышит его громко-громко и чуть нервно сглатывает. За окном проносятся машины, а с неба валит мокрый снег, мешается с грязью на асфальте, липнет к стеклам. Арсений включает дворники. — Антош, — внезапно слышит Антон свое имя и будто бы ото сна пробуждается. Тетя Фелиция смотрит на него с лучезарной улыбкой, такой, что аж в глазах немного покалывает. — Знаешь, а ведь Дашенька тебя вспоминает. Помнишь ее? Антону почти физически больно удержаться от досадливого стона, но он упорно держит лицо. Тетя смотрит искренне и открыто, в ее руках путаются ниточки длинного связанного ею же шарфа, она бережно перебирает их, ожидая ответа, а у глубоких серых глаз собираются паутинки старческих морщинок, что, напротив, придают женщине еще большей обворожительности. Мария тихо фырчит, закатывая глаза, но этого Антон не видит. Зато он видит лицо Арсения, случайно сталкивается с ним взглядом через зеркало заднего вида, глаза его холодные, синие-синие, и усмешка на губах жесткая. — Помню, — слабо улыбается Антон натянуто и нервно, отворачивается от брата, — но... — Мам, да у него девушка есть! — объявляет на весь салон Мария с усмешкой. — Отстань ты от него уже с этой Дарьей. Тетя Фелиция изумляется, распахивает шире глаза. — Ох, Антош, правда? Что ж, ты не говорил, что у тебя есть подружка. Антон снова взгляд чуть косит в сторону водительского сиденья, но вовремя себя останавливает. Он не должен в этот момент смотреть на него. Только не на него, господи. Собирая остатки воли в кулак, Антон уверенно проговаривает: — Да как-то к слову не пришлось. Антону хочется верить, что эта информация вызвала долю реакции со стороны брата, что хоть один мускул на его лице дрогнул, когда он узнал о том, что он с кем-то встречается, что ему не совсем, ну пусть бы и чуть-чуть, но не плевать. Но этого Антон узнать не может, потому как все еще упорно смотрит на тетю Фелицию, незаметно пальцы заламывает, пряча руки в широкие рукава куртки. Женщина уже готовит очередной вопрос, но с переднего сиденья к ним поворачивается улыбающаяся Мария. — Ой, мам, Ира классная! Даже не понимаю, как нашему Тохе так могло свезти, — смеется она весело и ласково, подмигивает Антону. Тетя Фелиция охает, прикрывая рот тоненькой ладошкой, она переводит взгляд с племянника на дочь несколько раз, чуть склоняя голову, от чего ее высокая, вычурная прическа пошатывается из стороны в сторону, грозясь потерять первичный вид. Когда она убирает руки от лица, Антон видит, наверное, самую радостную и искреннюю улыбку на ее бледных сухих губах. Улыбку, в которой переплелись и любовь, и интерес, и легкая-легкая гордость. Женщина мгновенно забывает о Дарье и о своих ранних планах насчет нее и Антона, все это кажется пустым и глупым, ребячеством всего лишь, не стоящим внимания. Разговор Антону не особо приятен и все последующие вопросы и комментарии в свой адрес он переносит исключительно благодаря заученной мантре "терпи", но именно в эту секунду, в этот крохотный миг, когда в его груди разливается неконтролируемая нежность и любовь, он смотрит в глаза тете, видит в них отражение ее светлых чувств, и его одолевает желание крепко обнять худенькую фигурку женщины, притянуть к себе и прошептать на ухо короткое, но искреннее: «Спасибо». Просто за все. На это Антон решается только при прощании. После того, как Марию сажают на рейс до Москвы, братья провожают тетю Фелицию на вокзале. Летать самолетами женщина категорически отказывается, а вот на поезде кататься ей даже нравится — ощущается некоторая дорожная романтика вокруг, по ее словам. Первым прощается Арсений, они стоят на перроне рядом с поездом, а багаж уже погружен и пристроен под нижней полкой; Арсений шутит обо всем, что видит вокруг, смеется, и голос его мягкий такой, что Антон, стоя за его спиной, невольно стушевывается, прикрывая обессилено глаза. И отчего-то больно — совсем чуть-чуть, от тона его теплого, почти ласкового, не ему адресованного. По спине пробегает волна мурашек, в лицо хлестко бьет морозный воздух. Он делает один робкий шаг навстречу к тете, когда та смотрит на него, улыбаясь, и тут же оказывается в ее теплых и нежных руках. Тревога мгновенно отступает. Обнимая в ответ, трепетно, словно фарфоровую куклу, он вдыхает цветочный аромат ее волос и говорит бессвязные обещания звонить, приезжать, беречь себя. Ей каждый раз заново важно это слышать, пусть даже и — не правда. Он хочет стоять так вечность — в безопасности, окруженный ореолом ее любви и заботы, ее наивного света, — но в итоге сам разрывает объятья, улыбается ей искренне, желая хорошей дороги, помогая взобраться по ступенькам в вагон. Рядом что-то жизнерадостно щебечет Арсений. А вскоре поезд медленно трогается с места, унося пассажиров из Питера, колеса мерно постукивают, мелькают вагон за вагоном перед глазами Антона, и он смотрит на расплывчатые лица незнакомых людей в окнах, смотрит, не отрываясь и чувствуя близкое присутствие брата. Антон хочет курить. — Пойдем, — кратко говорит, почти приказывает, Арсений и уходит, не дожидаясь его. Антон плетется сзади, робко кидая взгляды в спину идущему брату, кожу все так же морозит ветер, сердце — равнодушие. Антон головой совсем сейчас не думает, а потому решает сесть вперед — демонстрация безразличия со своей стороны. Этакий вызов: «Смотри, я тебя не боюсь совсем, что бы ты себе ни думал». Он сосредоточено пристегивается, игнорируя брошенный в свою сторону скептический взгляд, но пальцы чуть мелко подрагивают, он верит, что это от холода. Валяющийся у ручника телефон Арсения внезапно оживает тихой мелодией, но сам Арсений все еще внимательно смотрит строго на дорогу и лицо делает такое непроницаемое, будто он за рулем впервые, и все, о чем можно думать — как не перепутать газ с тормозом. Руки, уверенно лежащие на руле, опровергают эти мысли, но Антон украдкой наблюдает за ним, пытаясь уловить все изменения. Телефон жалобно надрывается и стихает. Только когда он начинает звонить во второй раз, Антон не удерживается и косится на мерцающий дисплей. — Это Ева, — вырывается у него прежде, чем он успевает осмыслить. Арсений только раздраженно хмурится, отвечая: — Пускай звонит. — Почему? — Антон опять забывает подумать. Машина притормаживает, попав в небольшую пробку, и Арсений открывает окно, чтобы запустить немного воздуха, и с самым досадным видом берет свой телефон. — Заебала, — коротко констатирует он, ставя беззвучный режим и бросая мобильник на заднее сиденье. Матерится Арсений очень редко, точнее, почти никогда — для Антона это как простая истина. Он прибегает к подобным словам только в особых случаях, когда по-настоящему зол и выведен из себя. Если все это время, пока рядом были Мария и тетя Фелиция, Арсений лучился весельем, то сейчас Антон может видеть его истинное настроение. И не то чтобы этот Арсений ему нравится больше, чем шутливый весельчак, какого он при случае виртуозно изображает, но, по крайней мере, этот Арсений не лицемерный — настолько, насколько это вообще возможно. Антон думает о том, что они снова поссорились и прячет слабую улыбку в ворот куртки. Он сам себя ругает за то, что радуется всяким глупостям, но перебороть себя не может. — Так у тебя девушка? — чуть погодя, задает вопрос Арсений, вид его несколько отсутствующий, но он переводит взгляд на брата. Машина стоит.       А Антон в словах теряется на мгновение, удивляется, что Арсений сам заводит с ним разговор, да еще и на эту тему. Он смотрит на него широко раскрытыми глазами. Телефон где-то позади продолжает настойчиво вибрировать, но Антону кажется, что его сердцебиение полностью заглушает и его, и нервные гудки из соседних автомобилей. Взгляд Арсения на него прямо устремлен, внимателен, непроницаем. И Антон так его, сука, любит, что подташнивать начинает, любит, хотя вроде забить должен был давно. Он и пытался ведь отчаянно искоренить эту заразу в себе, даже сам на какой-то момент в это поверил, в девчонку вон как будто влюбился, уже почти представил себе в уме свадьбу Евы и Арсения — лет эдак через пять-шесть, когда Арсений уже нагуляется, а у Евы появятся зачатки ума — возможно. И он говорил все это время сам себе: «я здоров», но заболевал Арсением все сильнее, он повторял из раза в раз: «этого чувства больше нет во мне», но ловил каждый его взгляд, как наркоман вкалывает себе новую дозу в вену — дрожа от ломки, борясь с бешеным сердцебиением. Так позорно. Время идет, он взрослеет, но буксует на месте, пытается вырваться, но остается прикован. От этой досадной мысли хочется взвыть просто в голос, вырвать волосы, приложиться лбом об стекло — до треска. Пообещал себе, что смирился и будет просто жить дальше, но стоит Арсению только дать намек на то, что ему, блядь, просто не плевать на него, и все, что выстраивал Антон прежде — все летит к чертям. Антону кажется, что все эти эмоции в данный момент особенно красноречиво изображены на его лице, и ему так неловко, что он чуть голову отворачивает, говорит тихо и будто бы неуверенно: — Да. — И давно? — С начала декабря где-то, — звучит уже тверже, Антон пожимает плечами и смотрит, как за окном усиливается снегопад. Арсений в ответ только хмыкает немного неоднозначно, заводит мотор, продвигаясь чуть вперед. Включает негромко радио, и из колонок льется какая-то бредовая попса, но, кажется, Арсению нравится, у него всегда были проблемы со вкусом, думает мрачно Антон. — И кто она? — Ира Кузнецова, одноклассница. Помнишь ее? — Думаешь, — в голосе сквозит откровенная насмешка, — я еще помню кого-то из твоего класса, кроме тебя? Да ты и меня-то не всегда помнишь.       Антон опять неопределенно пожимает плечами, не поворачивая головы. Они проводят в молчании несколько минут, после Terry по радио врубают Imagine Dragons с песней «Natural», приятный голос Рейнольдса Антона немного успокаивает, он даже невольно двигает коленом в такт музыке, пытаясь в голове перевести текст на русский. По стеклу стекают подтаявшие снежинки, Арсений мерно барабанит пальцами по рулю, следя за дорогой. И в воздухе витает неприятный дух недосказанности. Пробка быстро рассасывается, машина набирает нужную скорость, скользя по заснеженной дороге. — Надеюсь, ты возишься с ней не потому, что хочешь себе и мне что-то доказать? — будто сам с собой болтая, спрашивает Арсений, включая поворотник. Антон вздрагивает. Все его естество противится этому предположению, хочется громко возмутиться, мол, что он вообще о себе возомнил и так далее по списочку. Но, если быть откровенным с собой до конца, то он понимает, что возомнил Арсений о себе не больше, чем имеет на то право, и что бьет словесно, как всегда, исправно — в самую суть. Но раздражение уже вырывается из Антона, а потому он громко фырчит, словно обиженный кот, закатывая глаза к потолку. Он смотрит на брата почти с вызовом и произносит грубо: — А ты? Арсений на секунду отвлекается от дороги и косит взгляд на него. Бровь выгибает будто бы удивленно, хотя прекрасно понимает, о чем речь. Усмешка на его губах дико бесит. — Я ничего не доказываю, мне и не нужно, — легко отзывается он, тут же отворачиваясь. Антону заявить на это нечего, даже если и сильно хочется. Умом он понимает, в общем-то, что этот разговор стоит заканчивать, но Арсений ведь специально его задевает больнее, раззадоривает, чтобы затем размозжить его вывернутую душу по лобовому стеклу и любоваться этим месивом, как любуются вычурными снежинками на окнах. — Нет, вообще, конечно, ты молодец, давно пора было завести подружку, — продолжает Арсений так же беззаботно. — Воздержание ни к чему хорошему не приводит. — Он смеется, не замечая, как мрачнеет брат с каждой секундой. — Она хоть хорошенькая? Антону хочется сплюнуть вязкую слюну вместе с накопившимися ругательствами, он только тихо выдыхает, отвечая: — Даже очень. Лучше Евы. Смех брата отбивается в барабанных перепонках и лепится к стенам машины. — О, что же, мы будем девушками меряться? — Мне это не нужно, — наиграно равнодушно говорит Антон. — Просто, чтобы ты знал. — Буду иметь в виду, — Арсений удовлетворенно кивает с видом, словно слушает чудную сказку. — И у вас все серьезно? — Да. — Только не говори, что любишь ее. Очередной тихий смех Арсения заглушается музыкальной композицией, но Антон не может сдержаться, чтобы не посмотреть на него в этот момент — ехидная улыбка, растянутая на тонких бескровных губах, откровенно издевается над ним, в то время, как сам водитель все еще продолжает следить за дорогой. Они останавливаются на светофоре, у Антона злость пульсирует в висках — напополам со страхом. Он дрожит изнутри будто бы и совсем перестает дышать, когда их взгляды встречаются. Как он ненавидит эти чертовы глаза. — Я люблю ее, — глухо произносит он, никак не меняясь в лице и продолжая упрямо смотреть на брата. Эти слова эхом отдаются в мозгу Антона, из его уст это звучит странно, даже дико, он и сам это понимает, Арсений, наверняка, осознает это ничуть не хуже, но какого-либо удивления на этот счет не выказывает. Смотрит пристально, чуть жмурясь, и Антон знает — не верит, он ему, конечно же, не верит. Арсений медленно проводит ладонью по своим волосам и улыбается. За десять секунд до того, как на светофоре загорается зеленый свет, он успевает плавно и очень быстро податься вперед, едва ли не касаясь своими губами губ Антона. Смеющегося взгляда от зеленых глаз не отводит. Антон испуганно отскакивает, цепляясь пальцами в кожаное сиденье, но только больно бьется затылком о стекло боковой двери, почти не увеличив между ними расстояние. — Что, правда? И, выждав буквально мгновение, соглашается с его словами фальшиво мягко, шепотом: — Как скажешь. Выдыхает в его губы, заставляя волоски по всему телу зашевелиться. Никакого ответа он от Антона, конечно, больше не ждет — и так знает. Отстраняется так же ловко, руки его снова ложатся на руль, давят на педаль газа, он невозмутимо подпевает Eminem`у, мгновенно потеряв к брату всякий интерес. Антона одолевает оцепенение, он не может ни вдохнуть, ни выдохнуть, не может моргнуть или взгляд хотя бы отвести. И сердце колотится как ненормальное.

———

После того, как Арсений расстается с Евой, он начинает появляется в родительском доме значительно чаще. Плюс для Виктории Артуровны, минус — Антону. Расстаются они в октябре следующего года, когда Антон уже учится уже в одиннадцатом классе. Антон не знает подробностей, но наслышан, что расходились они долго и со скандалом, который закатила Ева, когда Арсений сообщил, что больше не хочет быть вместе. Арсений спокойно рассказывает об этом им с отцом (в основном, обращается он только к отцу) во время одного из семейных ужинов, когда Виктория Артуровна уходит болтать по телефону с сестрой; говорит он негромко, последовательно, без лишних деталей, слегка улыбается, а Антон со скрытым наслаждением подмечает, что брат не испытывает на счет разрыва особой грусти. Арсений говорит, что чувств не осталось, что ему надоело, стало скучно, неинтересно — и Антон верит каждому слову, верит хотя бы потому, что эта правда греет его сердце. А ведь Антон его уже почти отдал Еве — не противился, пытался принять как данность, даже стал проявлять к ней некоторое лицемерное дружелюбие — не могли же они продолжать смотреть друг на друга, как на дерьмо, когда рядом были Виктория Артуровна и Сергей Андреевич. У них все близилось к свадьбе — казалось бы. Отношения были весьма серьезными, проверенные несколькими годами — казалось бы. Но Арсений выбрасывает Еву из своей жизни с удивительной легкостью, будто бы всегда был к этому готов, будто бы изначально так все и планировал сделать. И как бы Антон ни старался оставаться равнодушным внешне, изнутри его едва не распирает. Радоваться, впрочем, Антону приходится недолго — после Евы брат недолго остается один, а с новой подружкой он надолго не задерживается. Так, буквально через месяц появляется Сара, еще через два — Алина. А после Каролины Антон перестает их запоминать и теперь называет всех новых девушек брата просто Ева. Они все для него — просто Евы, желающие утащить его брата себе, пытающиеся его украсть. Однажды он даже обращается так к одной из них, когда заезжает к Арсению по поручению матери. Настоящее имя высокой блондинки сразу выветривается из головы старшеклассника, как и все предшествовавшие и последующие. Он делает это почти намеренно — пытается задеть Арсения. Но тот только закатывает на его детские шалости глаза. — Насть, не обращай внимания, — обворожительно улыбаясь девушке, Арсений слабо подталкивает брата к выходу, — он немного… в развитии отстает, всех незнакомок называет Евами — ну, так нашу маму зовут. Антон закипает, но молча уходит, даже не бросив в их сторону прощального взгляда. Он день за днем тихо бесится, хотя и пытается себя убедить в том, что делать так он не должен. Ненавидит просто их всех — этих ярких и красивых, скромных и заботливых, верящих в принца в лице Арсения, безмозглых и умных, брюнеток и русых, длинноногих, занимающихся йогой или плаваньем, пишущих дурацкие стихи или танцующих стрип — это даже не имеет значения; он ненавидит их всех одинаково и без разбору — просто за то, что они делят с его братом постель и позволяют себе обнимать его крепкую шею, целуют эти губы, ведутся на его приятный вкрадчивый тембр голоса и проникновенный взгляд. Делают все то, что Антону просто по определению непозволительно. И потому он злостно ревнует, ему до скрипа зубов претит эта мысль, он придумывает себе тысячу и одну отговорку, лишь бы не признавать перед самим собой, что да, сука — ревнует, каждую секунду ревнует. Даже находясь в объятьях своей девушки — ревнует. И Антон — урод, подонок полный, раз так поступает с этой нежной и преданной девчонкой, открывшейся ему так доверчиво и трогательно. Он корить за это себя устал давно уже, но не может отпустить ее, понимает, что надо бы, ведь его чувства к ней — эфемерная конструкция, легкий порыв — и все рухнет, один взгляд брата и сердце Антона уже у его ног, раздавленное, кровоточащее, а Ира… в такие моменты Иры для него не существует. Но она нужна ему, блядь, Ира ему правда нужна — с ней хорошо и спокойно, с ней даже дышится легче. Антону кажется, что никогда бы не смог заслужить даже взгляда с ее стороны, а ведь она — любит, черт возьми, так искренне и глубоко, она смотрит только на него, и смотрит таким открытым взглядом, что Антону тошно от себя, ему больно, ему опять за себя стыдно. Но он слишком труслив, чтобы прекратить все это. Ведь ему с ней хорошо. Безопасно. Она дает ему все то, чего уже много-много лет не давал по крупицам ему Арсений — заботу, поддержку, ласку. Эту свою девичью любовь трогательную. И Антону кажется, будто он об Ире знает все, будто он всегда о ней все знал. Знает, что Ира — единственный ребенок в семье, и что родители ее развелись, когда ей было одиннадцать. Знает, что мать Иры, Калерия Игнатьевна, без труда отсудила у бывшего мужа квартиру и часть бизнеса; знает, что Ира осталась жить с матерью, хотя никогда особо не была с ней близка, и что Ира до безумия любит своего отца, хочет во всем быть на него ровняться, ценит трепетно каждый его комплимент, каждый гордый молчаливый кивок в ее сторону. Именно он привил ей строгую сдержанность еще в детстве. Антон знает, что Ира пьет чай только с лимоном и обязательно без сахара, что она слушает классику и легкий рок, что она мечтает побывать в Антарктике, а к тридцати годам переехать жить в Барселону. Знает, что Ира не любит фильм «Титаник» и, в целом, считает талант ДиКаприо сильно перехваленным, зато она рыдает каждый раз, как в первый, при просмотре «Искупления» и «Списка Шиндлера», считает, что «Как я встретил вашу маму» — лучший сериал из всех возможных; знает, что она учит стихи Маяковского и Бродского наизусть и перечитывает «Над пропастью во ржи» каждый раз, когда ее накрывает меланхолия. И что Ира в детстве мечтала стать пиратом, как Элизабет Суонн, грозой морей и океанов, и что она чертовски боится клоунов, и что разговаривает во сне, а иногда и пинается — даже это все он знает. И столько еще разных-разных мелочей, что так привычно и своевольно со временем селятся в его голове, будто всегда были его частью. И Антон хочет верить, что это и есть та самая любовь, даже если на деле — не больше, чем привычка. Он ранить ее боится до ужаса. Эти светлые глаза не должны плакать, думает он, эти губы должны всегда-всегда улыбаться. Поэтому он целует ее трепетно, обнимает худенькие плечи, носом в волосы ее длинные зарывается, медленно вдыхая запах дорогих пьянящих духов. И первым признается ей в любви, когда это слово выстрелом проходит в его голове, к сожалению, совсем не из-за нее. Он никогда никому не признавался в любви. Только Антон боится, так боится, что, если не будет озвучивать вслух свою любовь к Ире регулярно, то это точно никогда не станет правдой, а потому он мантрой уже будто повторяет это, проваливаясь в нее окончательно. Язык жжется от лжи. Тем не менее, Антон рядом с ней себя другого находит — нежного, заботливого, каким не был ни с кем в этой жизни. Хочется от нее никогда не отходить, будто вокруг Иры находится какой-то магический щит, защищающий Антона от Арсения и от этих безнадежных чувств к нему. Антона внутренне разрывает от такого контраста — с Ирой тепло, уютно, будто она всегда была рядом и обещает ему то самое долго и счастливо, в то время, как Арсений, холодный и отстраненный, не обещает ему вовсе ничего. И он знает, что все равно его сердце не выберет Иру. Продолжает говорить ей о любви и себя же за это ненавидит.

———

Антон уже оканчивает одиннадцатый класс и справляет восемнадцатилетие. В этот день Арсений приходит на праздничный ужин вместе со своей новой девушкой Анной. Антон не понимает, зачем брат приводит на его праздник эту даму, но расценивает, как личное оскорбление. Кажется, с ней Арсений не планирует расставаться в ближайшее время, думает он, поскольку после Евы она — первая девушка, которую брат приводит в родительский дом; возможно, в этот раз его намерения, наконец, серьезные. Только ему не должно быть до этого дела. Он даже имени ее не запомнит. Сам Антон, наконец, знакомит родителей с Ирой, как она давно и хотела. Ира много храбрилась перед встречей, обещала произвести впечатление, но, стоит им зайти в лифт его дома, как девушку прошибает паника. Она сомневается, боится облажаться, хотя с трудом признает это даже перед Антоном. Прежде чем выйти из лифта, он мягко притягивает девушку к себе ближе и мимолетно, но успокаивающе целует в кончик носа. Кузнецова улыбается. Антон удовлетворенно подмечает, что и отец, и мать, находят ее весьма милой, про себя он думает, что Ира действительно умеет производить впечатление, но решает ей об этом не говорить, чтобы не зазнавалась. И от волнения не остается и следа — оно где-то глубоко внутри нее скребется, но никто этого глазом увидеть не может, Ира держится уверенно, говорит правильные вещи в нужных местах. Да только Арсений позже мимоходом заявляет Антону, словно это ничего не должно значить, что Ира ему не нравится — почему, он не объясняет, сразу идет к родителям, но Антону — оставшемуся стоять в полном одиночестве посреди коридора с посудой в руках — приятно думать, что тот ревнует. Тоже ревнует, черт возьми. Вечером, ближе к девяти часам, когда все поздравления озвучены и свечи задуты, Антон вместе с Ирой покидает родителей. Их уже ждут друзья, на удивление Антона, людей как-то многовато, но он рад видеть среди них и Диму с Катей. Шумной компанией они заваливаются в какой-то недорогой клуб и гуляют так, будто у каждого из них именно сегодня день рождения, танцуют и перекрикивают музыку. Антон напивается до беспамятства, а на следующий день, ближе к обеду, просыпается в постели Иры. Это перестает казаться ему чем-то диким раз на пятый. Вскоре он получает аттестат, кое-как справляясь с экзаменами, и искренне радуется выпускному. А через неделю после этого, когда Антон уже готовится к поступлению, отец решает затеять ремонт. Он сообщает об этом так торжественно и гордо, будто собирается самостоятельно клеить обои и менять половые покрытия, а не нанимать для этого нужных людей. — Ты с мамой пока побудешь у тети, она давно уже зовет, так что убьем двух зайцев, — добавляет он, предвидев вопрос Антона. — А я поживу на работе. Нет, я бы тоже с вами поехал, но сейчас совсем не могу оставить дела. Отмазался, думает Антон. Вот молодец. Здорово, когда можно в любой неудобной ситуации прикрыться работой с таким серьезным видом, что и не поспоришь. Антон невольно морщится. Буквально три дня назад он созванивался с Марией и спрашивал, не собирается ли она этим летом гостить у родителей. Девушка сказала, что из-за сильных завалов по учебе поедет в Воронеж только в августе, а пока у Нотров отдыхает Милана с детьми — она только-только развелась со своим мужем и сейчас просто невыносима. Именно это Антон и спешит озвучить. — Я думаю, им сейчас не до нас, — осторожно заканчивает он. Надеяться на поездку заграницу не приходится — в прошлом году они ездили летом в Испанию, а зимние каникулы провели в Германии у сына Константина Владимировича — Романа. Жена его и правда оказалось женщиной неперевариваемой, с таким неукротимым нравом, что и сама Ева бы голову склонила, зато Роман и Антон сразу поладили, активно обсуждали музыку и фильмы, даже ходили играть в баскетбол на местную площадку, курили в парке, чтобы их не спалила семья, и обменивались смешными историями о тете Фелиции. В Берлине хорошая погода и красивая архитектура, дорогие, но чертовски хорошие сигареты, много новых развлечений, а их язык очень сложный и забавный. А еще, это вспоминать Антон не особо любит, именно в Германии у него случился первый секс с мужчиной. Никто, конечно, не знает об этом, кроме него самого и того притягательного незнакомца с холодным голубым взглядом. Актер местного театра с грубым басом, но холодными руками и родинкой у левого глаза. Антон сперва отчаянно отгонял от себя мысли о том, как этот парень похож на его брата, но после нескольких выпитых стопок, ему уже хотелось другого. Он сам позвал парня за собой, видя, как тот раздевает его глазами, и ему хотелось тогда думать, что это был Арсений — с ним был Арсений, — но разум мстительно добивал его очевидным фактом — Арсения здесь нет, придурок, он никогда не был в Берлине. Позволял красавчику, назвавшемуся то ли Бартом, то ли Карлом, покрывать свою шею медленными умелыми поцелуями прямо в тесной кабине туалета, и Антон думал, что утром будет об этом сильно жалеть, когда протрезвеет. Но утром, четко помня каждую секунду их близости, помня привкус губ на своих губах и слыша у себя в голове эхо вчерашних стонов, Антон не почувствовал ничего, кроме усталости и неожиданного равнодушия. Ему было плевать. Не все ли равно, действительно? Почему он должен жалеть? Ах да, у него же девушка. Ира. Ира, которая любит его и ждет в Санкт-Петербурге. Антон писал ей сообщения каждый день, звонил по скайпу, а перед сном отправлял дежурное «люблю». Всегда. И в тот раз он так легко предал ее, только увидев в шлейфе барного дыма призрачный образ Арсения. За это, пожалуй, ему можно и пулю в колено пустить, Антон против не будет. Вина заполняла его, все оставшееся время путешествий все, о чем мог думать мальчишка — это Ира и его свинское отношение к ней. Он хотел признаться, открыть ей глаза на ее «идеального Антошку», вымолить прощение на коленях, целовать виновато ее ладони, сжимая хрупкие пальчики в своих руках. Но Антон только писал ей очередное «люблю тебя», как ни в чем не бывало, расспрашивал ее о всяких пустяках и обещал, клялся себе, что однажды он ей все расскажет. И что больше не предаст ее. Потому что Ира достойна этого. Он думает об этом очень часто, но даже по приезде домой продолжает молчать. Проходит почти год, и злость на себя медленно перегнивает внутри него. Он только улыбается Ире и обнимает бережно. Молчит. — Наоборот, — возражает с готовностью Виктория Артуровна, влезая в его размышления. — Миле сейчас очень тяжело, мы должны поддержать бедняжку. Уверена, она будет рада нас видеть. Антон незаметно переглядывается с отцом. — Может, я у Димы поживу? — с надеждой спрашивает Антон: ехать к тете Фелиции, раз там нет Марии, но есть Милана, ему хочется меньше всего. — Антон, я не думаю, это будет неуместно, ты ведь знаешь, — красноречивый взгляд матери отбивает его гениальную идею. Конечно, легенда о проблемах в семье Димы все еще актуальна, так как Антон — ссыкло и до сих пор не решается рассказать родителям, что это он курит, а не его друг. Раньше он думал, что когда ему стукнет восемнадцать и он почувствует полную независимость и свободу, то раскроет, наконец, правду. Но вот ему уже восемнадцать, а по сути дела ничего не меняется, кроме того, что сигареты он теперь может беспрепятственно покупать в любом магазине. Отец даже квартиру ему покупать не хочет, считая Антона слишком маленьким и несамостоятельным. А ведь у Арсения своя квартира появилась приблизительно в этом же возрасте. Мама переживает, что стоит младшему сыну съехать от них, и он запутается в одеяле и задохнется или перепутает хлорку с обедом — в общем, ни дня без родителей не протянет. В свою защиту Антону сказать особо нечего — он и правда не умеет жить один, но ведь и не научится, пока не попробует. — Но… — Нет. — Ладно, можно я тогда здесь останусь? Я могу помогать с ремонтом и… — Не глупи, Антох, — прерывает его Сергей Андреевич. — У тебя скоро поступление и тебе нужно готовиться, а не в клею руки марать. В доме Нотров благоприятная для учебы обстановка — тишина и свежий воздух. Антон понимает, что обходными путями спастись не удастся, и выкладывает все начистоту: — Нет там никакой тишины, пока там живут эти две. Ты знаешь, я терпеть не могу Эльвиру и Дамиру. Отец делает вид, что поправляет очки, но на самом деле пытается этим жестом скрыть от глаз жены понимающую усмешку, адресованную сыну — о, он знает, знает, понимает и разделяет его точку зрения. — Нельзя так, Антош, — Виктория Артуровна считает своим долгом оправдать двоюродных внучек. — Они же просто дети. — Я не могу любить их просто за это. — Ну, тогда можешь пожить у брата, — предлагает отец, явно надеясь скорее закончить этот спор. Это действительно работает. Все сказанное ранее выветривается из памяти Антона, и он не находится, что сказать. Не то чтобы ему самому не приходила такая мысль в голову, но данная перспектива ему совсем не нравится, поэтому он считает племянниц-близняшек меньшим из зол. А вот Виктория Артуровна значительно оживляется от слов супруга и, прежде, чем Антон успевает согласиться на поездку к тете Фелиции, зовет из соседей комнаты старшего сына, который гостит у них уже второй день по настоянию матери. — Пускай, — только и говорит Арсений, выслушав родителей. Антон не позволяет себе поднять голову, чтобы посмотреть на брата. Ему уже не шестнадцать, но уши у него все так же горят, стыд за что-то все так же его разъедает. В голосе Арсения нет ни одной эмоции — ни досады, ни радости. Он просто соглашается, и ему плевать. И Антон не решается даже сказать, что нет-нет, он передумал и согласен на чертову поездку в Воронеж, лишь бы не две недели наедине с братом. Он молчит. А потому все решают за него.

———

Так Виктория Артуровна отчаливает на две недели к своей старшей сестре, готовая стать и нянькой для Эльвиры с Дамирой, и терпеливой жилеткой для их матери. Сергей Андреевич перебирается в свой светлый уютный кабинет с широким кожаным диваном у окна. А за Антоном закрывается входная дверь в квартире старшего брата, и он боится ступить даже шаг вглубь, словно любое неверное движение может стать для него роковым. У него такое чувство, будто он лишний здесь, и ему не рады — что, впрочем, не удивительно, — но Арсений настойчиво толкает его в спину и едва ли не приказывает разуться. — Ты будешь спать в гостиной. Говорить это было не обязательно, раздраженно думает Антон, ведь ну не собирается же он серьезно спать в спальне с братом. Даже если бы он предложил сам. Но высказываться на этот счет Антон не решается. Он ступает по гладкому линолеуму медленно и осторожно — словно он усыпан заряженными мышеловками, осматривается, как в первый раз, и думает, что, в принципе, за все время, что Арсений живет здесь, Антон никогда не был у него дома по-настоящему — иногда забегал после школы по просьбе родителей, один раз приносил брату лекарства, когда тот в январе слег с простудой. Тогда он еще остался на несколько часов присмотреть за ним, заварил ему чай, проследил, чтобы тот выпил таблетки. Но тогда ему было настолько некомфортно и неловко от нахождения с братом наедине, что у него не было ни сил, ни времени, чтобы осмотреться вокруг и найти что-нибудь интересное взглядом. И на этом все. Он никогда не оставался здесь на ночь, никогда не приходил просто так. Это место казалось ему чужим, враждебным — опасным. И сейчас Антон себя чувствует так растеряно, будто нагло и настойчиво врывается на личную территорию Арсения, видит что-то, что ему точно не предназначалось. Вот дверь в его спальню, он почти не знает, как она выглядит, хотя когда-то именно там он сидел рядом с больным братом в полумраке зашторенных окон. На этом диване в гостиной, где Арсений по вечерам иногда смотрит телевизор, Антону предстоит спать две недели. В ванной стоит его зубная щетка, его шампунь, а это зеркало видит Арсения по утрам — еще не собранного, сонного, не такого идеального, каким он привык выглядеть в глазах людей. Эти стены, безусловно, знают многое — знают, какую музыку он слушает, когда ему, возможно, бывает тоскливо, о чем он говорит сам с собой, когда никого нет, слышат стоны очередной безликой Евы, пришедшей в дом Арсения, словно в лапы тигра. Они знают больше Антона, они все помнят. И когда-то Ева — да, та, настоящая Ева — тоже была частью всего этого, здесь стояла рядами ее обувь, зубных щеток в стаканчике было две, она спала с ним в одной постели и завтракала с ним вдвоем на этой кухне. Антону противны эти мысли, но он продолжает об этом думать, медленно осматриваясь вокруг. В квартире Арсения светло и чисто — даже слишком чисто для студента-холостяка. Но Арсений ведь на то и Арсений, чтобы отличаться особой чистоплотностью. Если бы Антон жил один, наверняка, у него не было бы проходу от пыли, смятых вещей и мусора, а тараканы полноправно захватили бы кухню, где, к слову, из еды не водилось бы ничего, кроме хлопьев, молока, ролтона и яиц — Антон неплохо готовит омлет, но обычно только со второго раза. Возможно, Виктория Артуровна права, и он действительно в состоянии перепутать хлорку с обедом. Впрочем, откуда бы в его жилище взяться хлорке? — Что, а хлопьев у тебя нет, случаем? Антон скидывает рюкзак на пороге гостиной, а сам идет на кухню следом за Арсением. Он задает свой вопрос без особой надежды, знает, что брат хлопья не любит, а потому вряд ли станет хранить их на случай прихода Антона, но, когда Антон нервничает, он привык заедать переживания Несквиком или Космостаром, и именно сейчас ему просто необходимо справиться со своим волнением. Арсений что-то выискивает на подвесных полках у плиты, но, расслышав голос за спиной, резко оборачивается и громко, с мнимым удивлением (ведь он-то все же знает о любимой еде Антона) восклицает: — Тебе что, шесть? Какие еще хлопья? — Он издевательски вскидывает бровь и снова отворачивается к брату спиной. — Я сейчас приготовлю нормальной еды. Арсений хорошо готовит — это еще одна медаль на его доску почета. Должно быть, он действительно, как говорила когда-то Мария, завидный жених. — Ла-адно, — тянет Антон, чувствуя прилив неловкости от мысли, что Арсений будет для него готовить и ужинать они будут вдвоем. Быть здесь он не должен, быть здесь он совсем не хочет. — А курить где у тебя можно? Арсений и так знает о том, что брат курит, знает еще со времен своего выпускного, но до сих пор не говорит об этом родителям, да и в общем, не предпринимает попыток избавить его от этой привычки. Антону такой расклад, безусловно, нравится, так что скрываться от брата нет необходимости — хотя бы какая-то положительная сторона во всей этой кошмарной ситуации. — Нигде, — жестко отрезает Арсений, все еще стоя у кухонной тумбы. Он сосредоточено нарезает что-то на деревянной доске, а спина его все такая же прямая, но напряженная. — Понял, — Антон ожидает чего-то подобного, поэтому особо не расстраивается, спокойно отходит от окна, направляясь к двери. — Эй, ты куда? Антон встречается с братом глазами — Арсений не оборачивается, лишь косит на него строгий красноречивый взгляд. Настоящий взгляд старшего брата, собирающегося проверять его домашнее задание. Но домашнего задания у Антона уже нет, да и страх перед Арсением за эти годы значительно притупился — они не живут вместе, они редко видятся, они почти не контактируют, и все, что между ними осталось — это воспоминания, которые лучше не помнить, и чертовы чувства Антона, которые лучше не испытывать. Они чужие люди, никто друг для друга. Все еще братья по крови, но не братья по душам. Не друзья, не любовники, не враги — просто никто. Теперь — временные соседи по квартире. И носители одной ебанной фамилии. — Буду курить на лестничной клетке, — равнодушно отмахивается Антон, демонстрируя другой рукой распечатанную пачку Винстон. — Нет. Антон останавливается уже на выходе, немало удивившись такой резкой интонации. Нога замирает, так и не опустившись на пол, а шея словно и не по его воле заставляет обернуться. Теперь Арсений уже заглядывает ему прямиком в душу, опять роется там без спроса, все выворачивает и набрасывает на шею удавку. Тянет невидимую цепь, словно наказывая провинившуюся собаку. По спине проходится холодок, и настойчивое желание убраться отсюда как можно скорее заглушает все прочие эмоции — он не успевает ни восхититься как всегда идеальными чертами лица брата, обрамленными раздражением, ни подумать о чем-то пошлом. Просто разрывает зрительный контакт и делает еще один шаг на выход из кухни — теперь уже не уютной и сверкающей, а какой-то мрачной, ядовитой, словно лишенной кислорода. — Почему? Это общественная территория и ты не… — Ты не будешь курить. — В смысле, вообще? — В смысле, вообще. — Мне уже не шестнадцать, Арсений, — усмехается Антон, вынимая из пачки одну сигарету, демонстративно зажимает ее между зубов и шарит по карману в поисках зажигалки. — Представляешь, я совершеннолетний. Теперь мне можно все, и старший брат меня не поругает. Он бросает последний торжествующий взгляд на него и скрывается в коридоре. Кажется, впервые за свои восемнадцать лет Антон выходит победителем из их разговора, и от осознания происходящего по всему телу разливается мягкое фальшивое опьянение, словно он выпивает залпом стакан виски. Это непередаваемо — не просто слушать, не только обороняться, но и немного наступать, отвечать, как равному, запихивать любовь подальше в глотку и смотреть насмешливо, почти пренебрежительно — так, как всегда на Антона смотрит сам Арсений. Антон и не знает, что на брата действует сильнее — то ли упоминание того, что ему действительно уже не шестнадцать, то ли столь официальное, равнодушно-холодное «Арсений», брошенное в его адрес, но тот действительно отступает, впервые за всю жизнь так легко сдается. И уже в коридоре Антон не сдерживает широкой улыбки, когда слышит за стеной его деланно безразличный голос: — Балкон. Иди курить на туда.