Завтра я буду здоров

Three Days Grace — Villain I`m Not; Placebo – Battle For The Sun; Linkin Park — The Catalyst;

Так далеко от нашего с тобой мира, Где океаны вливаются прямо в небо. Господь хранит каждого из нас. Сгорим ли мы в огне тысячи светил? За грехи, что мы совершили, За греховные слова, За грехи отцов наших, За грехи юности. Linkin Park

———

Под ребрами болезненно стягивается в тугой ком волнение, пока Антон беспомощно пытается поддержать разговор. Он кое-как отвечает, комментирует некоторые моменты из фильма и улыбается, глядя на Иру, но сам будто предчувствует что-то неприятное. — Ты, кстати, тоже приглашен, — внезапно говорит она — немного отстраненно, словно нехотя. — Что? — На день рождения. Яны. — А, — только и вырывается у Антона. Этого-то он и боялся, черт возьми. Ни на какие пафосные вечеринки он идти не хочет. — Да ну… — Опять скажешь, что тебе лень? — Ира садится в позу лотоса, выгибая бровь. Высокий хвост чуть растрепался за время их посиделок, а в руках она сжимает телефон. — А это, — с надеждой говорит парень, несмело улыбаясь, — засчитывается, как достойная отмазка? Кузнецова чуть раздраженно подбородком ведет и хмыкает насмешливо, но без привычной веселости. — Это засчитывается, как достойный повод поругаться. — Ну бля, Ир. Антон аргументов не находит, а потому просто хватает ее за руку, на себя тянет и целует прежде, чем та успевает что-либо сказать. Колючее негодование Иры постепенно стихает, и уже вскоре она отвечает на поцелуй, улыбается уголками губ, за шею обнимая, позволяя опрокинуть себя на спину, а Антону кажется, что он слышит ее сердцебиение, как свое, в этот момент. Он над ней сверху нависает, всего секунду вглядываясь в нежные серые глаза — отчего-то будто бы сделавшиеся тоскливыми, уставшими. Он боится узнать причину расстройства девушки, и снова, снова прижимается к ее губам. Он думает — ну что он за подонок, вообще? Он думает — сколько можно обманывать ее и себя, отчаянно цепляться, обещая любовь и ласку, но мечтать в эти моменты совсем о другом? Он по волосам Иру бережно гладит, выдыхая ей куда-то в шею, а набатом бьет мысль — сам виноват, во всем, блядь, и нечего жалеть себя. Ира отстраняет его от себя за плечи, в лицо вглядывается, а Антон теперь и смотреть на нее не может. — В чем дело? — вырывается у нее — хрипло, едва ли не испуганно. Словно этот вопрос сидел в ней не первый день, а она все сдерживала его, сдерживала каждый раз, когда он просился изо всех сил. Сейчас вот только — не сдержала, и жалеет об этом не меньше, чем Антон о том, что вообще все это заварил. — Антон? — Тонкие пальцы пробегаются по его шее, затем гладят покрытую легкой щетиной щеку, ласково царапают ноготками кожу, а сама Ира отчаянно пытается что-то для себя понять. — Просто скажи. Что случилось? — В каком именно смысле? — непонимающе улыбается Антон, но знает каждый ее вопрос наперед. Он заставляет себя на нее посмотреть, и намеренно под руку ластится, как провинившийся кот. Хочет перевести все в шутку — как всегда. — Ты в последнее время… знаешь, совсем не свой. И я вижу, нет, я чувствую — что-то происходит. Но ты не говоришь мне. Почему ты не говоришь? — Это просто легкий мандраж перед поступлением. Я тебе о нем говорил, и не раз. — Да нет же, черт побери! — Кузнецова гневно дергается, сбрасывая с себя парня, а затем за руку сама хватает, словно опасаясь, что убежит, так и не ответив. — Нет. Какое, блин, поступление вообще? Тебе же на это плевать, нет, не прикрывайся им, я знаю, что плевать. И дело не в нем. Дело… в этом и вопрос — Антон, в чем дело? Просто скажи мне. Скажи. Ты так резко меняешься, что я не понимаю. И это все… — Она неопределенно ладонью ведет по воздуху, поспешно набирая в легкие воздух. — Ты раньше любил ходить на разные попойки, даже если там идиоты одни ошивались, главное, чтобы музыка и бухлишко было — помнишь, ты сам говорил? И повода никакого не надо. А сейчас что? Антону сморщиться хочется — так неприятен разговор, до оскомы просто. Но он челюсти с силой сжимает, понимая — сам во всем виноват, а затем усмешку тянет кривовато. А в голове мысль о том, что им пора бы уже уходить. — Старею? — Не смеши меня! — восклицает девушка. — Ты же дите дитем. — А вот тут бы я все-таки поспорил… — Да ты бы о чем угодно поспорил, Антон, — бросает она, почти обвиняя, но в голосе слышится столь редкая для нее слабость. — А у меня парня будто бы и нет в последнее время. Спасибо, что сегодня хоть походил со мной, время потратил. Просто, пойми… тебя слишком часто нет, слишком долго нет. Я постоянно одна. Ты говоришь, что это я из-за учебы тебе время не уделяю, но нет. Нет, Антон, это ты. Постоянно где-то и с кем-то, пока я жду, что ты… И все спрашивают — так достали, — где ты, не расстались ли мы часом. Эти слова и этот тон Шастуну словно грудную клетку медленно вскрывают, обнажая чувство вины, так отчаянно спрятанное куда-то глубоко — постоянно спрятанное, но все равно не дающее ему покоя ни на минуту. И сейчас совесть вонзает белоснежные клыки в его плоть, пуская кровь, переламывая кости. А все, чего он хочет — броситься ей в ноги и рассказать правду. Надеясь до последнего, что поймет. Она поймет — не осудит. Но все слова поперек горла встают — извинения, оправдания, нелепые шутки. Он чувствует спиной обивку дивана, ноги касаются мягкого ковра, а ему кажется, что он куда-то стремительно проваливается. Ира девочка сильная, еще бы, никогда из-за таких вещей не заплачет, глаза ее чисты и, как и прежде, внимательны до мелочей. Но даже она понять не может. Антон и сам не понимает, черт возьми. И не знает, чем может обернуться его порыв откровения. Одно только ему понятно, как дважды два — таким любящим взглядом Ира на него больше не посмотрит никогда, если правду узнает. В них, наверное, загорится презрение напополам с обидой, гнев и непонимание — жгучее отвращение, заслуженное. Ведь он и сам понимает: то, что происходит с ним, неправильно и ужасно, такое не принимают, да и, в принципе, о таком не рассказывают. Поэтому он вздыхает глубоко, подбирая слова. А Ира решается сказать раньше, чем он. Произносит тихое, искреннее: — Прости. И все обрывается. Она взгляд ненадолго опускает, а Антон удивляется настолько, что застывает восковой статуей. За что она извиняется? За что она извиняется перед ним? Ира просто не понимает, думает Шастун, она не понимает, что он ни одного ее извинения — даже шуточного — не стоит. Это должно было быть его «прости», это должна была быть его вина в голосе, но он не решается этого сказать, не решается, только сглатывает почти с болью в горле, а руки в кулаки сжимаются — благо, Ира не видит. Это должно быть его «прости». Он должен сказать ей. А вместо этого он выдавливает из себя, стараясь придать голосу беззаботность: — Перестань, все ок. И тебе всегда было плевать на мнение твоих друзей. Кузнецова смотрит на него из-подо лба, словно стыдится чего-то или боится, а губы ее плотно сжаты в тонкую линию. — Ничего не изменилось, — говорит она уже решительнее. — Но мне не плевать на нас, Антон. Останавливая поток мыслей и нескладных слов, в прихожей хлопает дверь, и Антон хватается за телефон, глядит на дисплей, что показывает только 18:22, и прожигает непонимающим взглядом цифры еще пару мгновений. Ира вздрагивает, сбрасывая с себя прежний настрой, и испуганно расширяет глаза. Тихим-тихим шепотом она спрашивает, поворачивая голову: — Это твой брат? С каких это пор «допоздна» для Арса это до половины седьмого? Антон растерянно сверяется с настенными часами, убеждаясь, что сейчас действительно даже восьми нет, а руками нервно одергивает края летней мешковатой рубашки и на несколько долгих секунд перестает дышать. — Наверное. Больше некому, — отвечает он с запозданием, и тоже шепчется, словно надеясь, что сейчас брат пройдет мимо, не заметив их присутствия, а затем запрется в своей спальне и даст тем самым им шанс проскользнуть незамеченными. Но обувь в прихожей и мокрая, недавно вымытая посуда на кухне, выдают их с потрохами — не меньше, чем работающий телевизор. Ожидаемо Арсений заходит в гостиную почти сразу, только успев вымыть руки в ванной — он явно подготовился, чтобы что-то сказать, но так и застывает на пороге, припечатав молодых людей к дивану одним своим взглядом — Антон видит в них отголоски того огня, что пылает в глазах О`Хары, видит леденеющие туманно-синие льдины и понимает, что такую реакцию у Арсения вызывает наличие в его квартире постороннего — Иры. Брат удивлен и справляется со своим удивлением не сразу, но, стоит признать, весьма быстро. Не успевают ни Ира, ни Антон оттаять, чтобы поздороваться, как Арсений делает это сам: — Привет будущим студентам. Ты ведь Ира, да? Антону кажется, что он нарочно в его сторону не смотрит, даже приветствие произносит, словно обращаясь исключительно к Кузнецовой. И Антон не понимает, что именно этим хочет продемонстрировать Арсений, но уже в сотый раз сожалеет о том, что предложил Ире прийти сюда. Это, блядь, словно кадр из его ночного кошмара, что заставляет его просыпаться на утро с самым хмурым настроением. И знать, чем это дерьмо закончится, он совсем не хочет. Проснуться бы, да только это ни черта не сон. Ему неловко, неприятно, немного обидно, но по большей части совестно — сам все заварил. Поэтому теперь вот они, два его мира — тот, в котором все так правильно и тепло, и тот, что целиком и полностью — сплошная ошибка, не имеющая даже права на существование, — эти два мира сталкиваются между собой по его вине, стоят друг напротив и улыбки тянут — у одного за этой улыбкой едва скрывается ехидство, злость, у другой — волнение напополам с неловкостью. И эти два мира превращаются у него на глазах в один — тревожно-мрачный, тоскливый и холодный. Превращаются в кровавое месиво. Уродливое. — Мы вроде знакомы, — говорит Арсений, делая самый дружелюбный голос из всех, на какой только может быть способен. Ира поспешно кивает и тянет руку для пожатия — мужского жеста. — Да, на дне рождения Антона, точно. Но, если что, я — Арсений. — Он мягко берет ладонь девушки в свою и целует галантно, медленно, будто пытаясь произвести особое впечатление. Что ж, с его внешними данными, вкрадчивым голосом и этими бесящими аристократичными манерами — это не сложно. Даже Ира немного смущается, хотя держится намного лучше большинства из девушек, бывших на ее месте. Она ко всяким таким штучкам иммунитет уже с давних пор имеет, но все же что-то такое особое есть в Арсении — в самом ли нем или в его жестах — что-то такое, что заставляет ее польщенно отвести взгляд на некоторое время. — Да, — отвечает затем Ира, держась горделиво равнодушно, хотя оба парня видят, как чуть вздрагивают ее плечи, когда губы касаются тыльной стороны ее ладони. — Я помню. — Замечательно, — Арсений снова улыбается одной из тех улыбок, что сражает наповал любого. Антон мрачно наблюдает за этим цирком из-за спины Кузнецовой и не понимает… неужели Арсений хочет Иру очаровать? Иначе для чего такая актерская игра, дружелюбная интонация, будто он и в самом деле рад, что Ира оказалась здесь и ему выпал шанс снова с ней пообщаться? Антон помнит, что в прошлый раз Арсений сказал об Ире — она ему не понравилась. Почему — черт его знает. Но не понравилась. А сейчас что могло измениться? И Антон, возможно, недоумок в какой-то мере, но даже он догадывается, что брат всего лишь хочет его разозлить таким образом, возможно, заставить ревновать — только кого и к кому именно, блядь, из них? Впрочем, одергивает себя мысленно Антон, должно быть, он слишком самонадеян. — Антон, мама звонила, сказала, до тебя не дозвониться. Она переживает, так что ты должен прямо сейчас ее набрать и объясниться. Идем. Он грубо подталкивает его к выходу, а затем с все той же очаровательной улыбкой оборачивается к Кузнецовой. Антон за телефоном следил, и прекрасно знает, что с ним все это время была связь, никто ему не звонил. — Извини, придется украсть его у тебя… на пару минут. Этой секундной запинки Ира совершенно не замечает (зато замечает Антон). Она плечами пожимает в знак согласия и для верности кивает. Она садится на диван, а братья выходят за дверь, которую Арсений аккуратно за собой прикрывает. И тащит Антона на кухню. — Это еще что? — шипит Арсений, едва Антон переступает следом за ним порог. Арсений сам закрывает за его спиной дверь, слегка хлопая, но на этот звук ни один из них даже не отвлекается. Антон неловко переминается на месте, а сердце его учащенно бьется в грудной клетке, слова из головы испаряются, оставляя только нечленораздельные звуки, поэтому он тянет неуверенное: — Эм-м… И на мгновение снова чувствует себя неуверенным шестнадцатилетним мальчишкой, который боится гнева старшего брата больше всего на свете. В глаза Арсению смотреть не хочется совсем. — Я спрашиваю: что она здесь делает? — настойчивее произносит он, но вместо злости в его словах плещется простое раздражение. — Ну… — Антон на шаг отступает, вздыхая. — Извини, ладно? Ты сказал, что вернешься поздно, а мы недалеко здесь были и… — Слушай, Антон, — голос брата вдруг становится настолько колючим, острым, что того и гляди — порезаться можно будет. Антон вздрагивает, когда слышит свое имя, произнесенное им, и почти против воли встречается с синими глазами-льдинами. Эти льдины окутаны диким пламенем, тем самым, что калечит, а не согревает, тем самым, что рушит дома и забирает чужие жизни. Эти глаза страшны в этот момент, но именно поэтому — а может, и не только поэтому — Антон заворожено смотрит в них и не может оторваться. Это не мягкое тепло Иры, в которое он ныряет с головой и в котором находит успокоение. Это не искра смеха и даже не ироничный проблеск — нечто такое сокрыто под толщами льда, за этими свирепыми языками пламени, что Антон начинает дрожать изнутри — от страха и от любви одновременно. — На тот период, пока ты здесь, я не вожу сюда никого, надеюсь, ты уже успел заметить? В горле предательски пересыхает, и Антон боится не совладать с собственным голосом, но все же находит в себе чуточку сил колко усмехнуться и сказать: — Я думал, ты их в шкафу прячешь. — Остроумно, — отвечает Арсений, а на лице его нет ни тени улыбки. Голос тверд, как сталь. — И раз я не вожу сюда никого, то и ты тоже, будь добр, отплати мне тем же. Это моя квартира, а не любовный отель, если ты, конечно, ничего не перепутал. — Мы зашли ненадолго совсем, уже уходим. — Теперь уж можете оставаться, я что, изверг, выгонять детей в такой дождь. Сидите. Но, надеюсь, ты уловил суть разговора. — Уловил, — покорно повторяет Антон, а сам через плечо брата в окно заглядывает, убеждаясь, что и в самом деле начался дождь. Они с Ирой и не заметили вовсе, пока смотрели «Я, робот» за поеданием мороженого. А затем Антон вдруг к Арсению шаг навстречу делает, всеми силами пытаясь не думать о том, как эти губы вчера его целовали; он подбородок вздергивает в наигранной горделивости и эмоционально всплескивает руками. — Извини уж, что так много от меня проблем. Ладно? — Замолкает на секунду, прищуривая в возмущении глаза, будто действительно ждет ответа на свой вопрос, но Арсений только выгибает бровь в ответ, никак не реагируя на резкую смену настроения. — Потерпи меня еще немного. Всего две недели. Уже даже меньше — двенадцать дней потерпи и все, — Антон улыбается — криво и злобно почти, к двери отступает. Он приговаривает уже тише: — Всего лишь двенадцать дней. И все закончится. А затем к дверной ручке поспешно тянется, оставляя брата за спиной, хочет поскорее вернуться к Ире — как испуганный щенок бежит к своей маме, опасаясь грозы или выстрелов. Ему попросту дышать сложно наедине с Арсением. Что-то под ребрами скребется так неприятно, раздражающе-упрямо, хочется лишь, чтобы все это наконец прекратилось — навсегда, черт возьми. Он слышит перед тем, как уйти, ядовитое: — Ты меня или себя пытаешься успокоить? И ничего на это не отвечает, молча возвращаясь в гостиную, по шагам понимает, что Арсений следует за ним, но упорно не оборачивается. Он не понимает, блядь, что за игру брат ведет и что является его конечной целью. Но его это раздражает до зубного скрежета. Ира сидит, глядя в экран телевизора, там идет все тот же фильм, уже почти финал, а Антон знает, что Уилла Смита девушка уж очень любит. Арсений произносит, опережая всех: — Ира, останешься на ужин? На улице погода так испортилась, дождь как из ведра. Девушка вскидывает удивленные глаза на них, чуть приоткрывая рот, и тут же переводит взгляд на Антона, как бы спрашивая его, можно ли согласиться. Антон в это время взглядом прожигает затылок брата и не может скрыть собственное изумление. Какой, нахрен, ужин? А затем он вдруг изображает самый равнодушный вид и глядит на Иру с легкой улыбкой — пожимает плечами и руки в карманы джинс сует — от неловкости всего происходящего. И Кузнецова, получив согласие от него, сама кивает — уже Арсению и натягивает уверенную улыбку, за которой в очередной раз скрывается волнение. — Да, спасибо, — говорит она, — я даже не заметила дождя. — Да что там, влюбленные часто ничего вокруг не замечают, — смеется в ответ Арсений, а взгляд на Антона косит, такой взгляд, что хочется на месте провалиться и больше не жить. Антон отчетливо чувствует, как краснеют кончики его ушей, и ему моментально становится жарко, душно. Он Арсения в этот момент ненавидит, глаза в пол опускает, словно стыд чувствует за что-то. Ира только улыбается, не выдавая собственного смущения, отвечает что-то остроумное, Антон даже не разбирает ее слов, зато Арсений веселится, шутку ее подхватывает, снова смеется, а затем — уходит. Говорит, ужин готовить будет. Когда они остаются вдвоем, Ира тихо вздыхает, словно бы ей тоже тяжело дышалось в присутствии Арсения. Она переводит на секунду взгляд на экран телевизора, где мелькают уже последние кадры известного фильма, и подхватывает телефон с журнального столика. Она подходит к Антону, мягко касаясь его плеча — словно не она пять минут назад смотрела на него с обидой и пыталась добиться каких-то конкретных ответов. — Пойдем поможем, что ли. Как-то неловко, если мы будем сидеть здесь, пока твой брат готовит для всех. Ни за что, хочет сказать Антон. Пусть идет к черту, рвется из его горла. Только не сейчас. Но Ира заглядывает ему в глаза мягко, как только она умеет, и он ощущает, как подкашиваются ноги от того контраста взглядов — Иры и Арсения — что складывается у него в эту секунду. — Я не умею готовить, — неуверенно парирует он. — Знаю, — Ира улыбается. — Но даже ты сможешь помочь. Ну же, давай. По правде, я думала, будет хуже. Я имею в виду, что в прошлый раз Арсений и говорить со мной не хотел, тогда он еще с какой-то девушкой был. На твой день рождения, помнишь? Они еще вместе? Антон едва сдерживает себя, чтобы не захохотать в голос. Вместе? Все еще? Но Ира-то не знает, какая шлюха Арсений по натуре, так что такая наивность ей простительна. Поэтому он подавляет злую улыбку и просто отвечает: — Нет. Давно уже нет. — Тогда мне показалось, что я ему не понравилась. Иногда он так смотрел, знаешь... — О, Антон знает, разумеется, лучше других знает. — Но, наверное, это было связано с какими-то личными проблемами, потому что сейчас он очень дружелюбен. — Да, он само дружелюбие, — чуть ли не шипит Антон, Ира удивленно взгляд на него вскидывает, но не успевает задать вопрос, потому что Антон сам ее за локоть перехватывает и говорит: — Ладно, идем, ты ведь не отстанешь. Арсений на их появление реагирует с должным равнодушием — только Ире мельком улыбается, но удивления никакого не выказывает, предугадал, должно быть, их действия заранее. Он рассказывает Ире, что и как они будут готовить в то время, как Антон бесцельно пялится в окно — на темное небо, словно ночное, окутанное мрачной дымкой, на тяжелые капли дождя, стекающие рваными линиями по стеклу. На сей раз он садится на стул, молчаливо, спокойно, пытается привлекать к себе как можно меньше внимания, лишь изредка бросая украдкой взгляды в сторону занимающихся готовкой. А те двое, кажется, моментально находят нужную волну, и вот Антон уже краем уха слышит какие-то шутки и названия неизвестных Антону пьес. Ира расспрашивает, к какому спектаклю готовится Арсений сейчас и когда он будет, а Арсению лишь дайте свободные уши, чтобы потрещать о театре. Ира подсовывает Антону лук и просит почистить, она улыбается, а видя его мрачное лицо, лишь высовывает кончик языка, слабо прикусывая. Антон не понимает, сколько времени проходит — тридцать минут, а может, час; он безропотно делает все, о чем его просят, а сам уже и не следит за нитью разговора, пропускает редкие вопросы в свой адрес и уходит несколько раз покурить — Ира только плечом недовольно ведет, но не от того, что он ее наедине с Арсением бросает, а лишь потому, что сигареты она не любит все так же сильно и по-прежнему ждет того дня, когда он бросит. Открыто она его старается не пилить — не в ее правилах, — но позволяет время от времени выказывать недовольство. Когда Антон возвращается с балкона во второй раз, ужин уже готов, Арсений что-то рассказывает о «Доме, где разбиваются сердца», параллельно доставая чистые тарелки, пока Ира дорезает салат. Антон глядит на них с порога, чуть замирает, словно в нерешительности, и внезапно ощущает себя лишним — среди них. Словно зашел в гости к молодой семье, к семье, отношения к которой никакого, блядь, не имеет. И хотя в Ире он сомневаться не смеет, она не настолько глупа, чтобы очаровываться харизмой Арса, но сам факт того, что вот они двое, его разные миры, сошлись в один — словно солнце и луна, вставшие бок о бок друг с другом, — мысли об этом его все еще вводят в оцепенение. И он не знает, кто из них кто, ведь Ира — словно нежные теплые лучи солнца, сверкающая, но спокойная; Арсений — холодный, но обжигающий, готовый ослепить своей улыбкой, умеющий вышибать воздух из легких равнодушным словом. Антон путается от того, что его собственные грани неумолимо стираются, его воображаемые грани, отделявшие все связанное с Ирой от всего, что касалось старшего брата. Аппетита нет ни малейшего, но исключительно из вежливости Антон заставляет себя съесть половину порции ризотто, искренне хвалит блюдо, а затем снова замолкает, будто в воду опущенный. Иногда он ловит на себе обеспокоенные взгляды Иры, но он улыбается ей в ответ, хотя ее эти улыбки нисколько не успокаивают. Хлесткий ветер совсем не по-летнему бьется о стекла и гнет деревья, а затем внезапно за окном сверкает молния, по округе разносится грохот приближающейся грозы. В этот момент вздрагивают абсолютно все, и Антон невольно встречается взглядом с братом, сидящим напротив на угловом диване. Антону кажется, что отражение пронзительной молнии он видит в синих глазах, но это всего лишь игра воображения, понимает он, и спешит отвернуться. Уже ближе к девяти они заканчивают с ужином, а Ира вызывается перемыть посуду прежде, чем поехать домой. — Может, останешься? — простодушно спрашивает Арсений, откидываясь на мягкую обивку дивана. — Погода ни к черту, уже поздно. — О, спасибо, — Ира улыбается, глядя на братьев через плечо, — но я маме пообещала приехать, она только сегодня вернулась из командировки. И я доберусь на такси. — Ладно, я могу вызвать пока. — Было бы славно. А Антон и слов не находит, чтобы вставить поперек их диалога — не в первый раз за вечер, впрочем. Его удивляет предложение брата до глубины души, но он умело удерживает равнодушное выражение лица — почти скучающее, и на остатках силы воли одергивает себя, чтобы снова не пойти курить. Три сигареты за час для него многовато будет. Он не знает, рад он тому, что Кузнецова отказалась от гостеприимства Арсения, или нет. Скорее, он хочет вместе с ней сесть в машину и уехать отсюда, куда, блядь, угодно, но ехать ему некуда, ведь у Иры дома — мать объявилась, а Дима привык, что друг заранее предупреждает о намерении переночевать у него. Он останется здесь — с Арсением. Останется с ним. И когда за Ирой закроется входная дверь, он боится, что может просто задохнуться от нахлынувших чувств — все вперемешку, заглушая друг друга — и злость, и обожание, и страх, и постыдное желание чего-то неправильного, и усталость напополам с бессилием. От такого коктейля эмоций его ведет уже сейчас, а когда они останутся наедине, он даже боится представить… Арсений, уточнив адрес, вызывает такси для Иры и уходит к себе, сказав напоследок что-то о том, что не хочет парочке мешать. Антон невольно провожает его взглядом, прожигает идеальные лопатки до тех пор, пока за ним не закрывается дверь, и внезапно чувствует, что замерз — сильно замерз. — Все нормально? Эй, Тош. — Ира подходит к нему, вытирая чистые руки махровым полотенцем насухо. Она ласково, едва весомо касается кончиками пальцев его щеки и присаживается рядом. — Ты как будто какой-то раздраженный. — Наверное, переволновался, — иронично усмехается Антон, неосознанно придвигаясь к ней ближе, словно защиту прося от всего мира. Девушка не сдерживает веселого смешка. — Да уж, кажется, я тоже. — Извини, я правда не думал, что он так рано вернется. Он ведь сказал… — Успокойся, ладно? Все неплохо вышло. Я совсем не против. Просто я помнила, каким он был в школе, и… немного опасалась его. Теперь вижу, что боялась зря. А Антону хочется съязвить — жестко, неприятно. Сказать, как сильно ошибается девушка и как она в этот раз оказалась слепа, хотя всегда гордилась собственной наблюдательностью. Хочется сказать, что такую лицемерную тварь, как его брат, еще стоит поискать, и что все сказанные им слова, каждая его улыбка — актерское дерьмо, фальшь и постановка, придуманная и сыгранная импровизационно и талантливо. Антону так невыносимо хочется встряхнуть Кузнецову за плечи, возможно, даже грубо, сильно, чтобы та глаза пошире раскрыла и увидела, что нет никакого милого Арсения, нет никакого дружелюбия, а лишь одно сплошное притворство. Но Ира свой аккуратный маникюр рассматривает с легкой улыбкой, уставшей немного, но спокойной, а волосы, собранные в высокий хвост, невесомо щекочут Антону лицо, когда она склоняется к нему ближе и оставляет короткий поцелуй на губах. Он ничего не говорит, хотя его, кажется, разрывает от слов. — Сигаретами опять несет, — морщится Ира. А Антон усмехается и целует снова. — Такси уже подъезжает, — доносится бодрый голос Арсения из коридора, но его самого они не находят, когда идут в прихожую. И только когда Ира, будучи уже обутой в летние кеды, убирает свой телефон в сумку, Арсений лениво выплывает из своей спальни, удерживая на лице незатейливую улыбку, а взгляд его поочередно перемещается с девушки на брата. Он сообщает номер и цвет машины. — До встречи, удачно добраться, — произносит затем, прислоняясь плечом к дверному косяку. Ира улыбается в ответ. — Спасибо. И за ужин, очень здорово было. Она поправляет лямку сумки, по старой привычке смотрится в зеркало рядом с вешалкой, приглаживая волосы. А Антон стоит рядом и отпускать ее не хочет совсем. Боится, что стены и Арсений его морально задавят. И когда Ира тянется к нему, привставая на носочки, чтобы поцеловать на прощание, Антон невольно переводит взгляд на брата. Арсений неподвижно стоит, скрестив руки на груди, смотрит неотрывно на них, на него, блядь, смотрит, а лицо у него каменное — ни улыбки, ни оскала. Ничего вообще. Мягкие губы Кузнецовой касаются его губ и задерживаются всего на мгновение, а он не может отвести взгляда от ледяных синих глаз. Внутри все сжимается в маленький-маленький комок, а затем с глухим звуком обрывается. И боль он ощущает почти физически. Антон делает тихий вдох и мысленно радуется, что Ира в этот момент стоит к Арсению спиной и не видит его выражение лица. А точнее — полное отсутствие этого выражения. — Ладно, спокойной ночи, — она резко оборачивается к Арсению, но он уже отводит взгляд и строит улыбку из серии «на все случаи жизни». — Доброй ночи, — эхом откликается он, и только Антон замечает в этих словах какую-то странную интонацию — словно Арсению сложно было выдавить из себя эти слова, не дрогнув голосом. Возможно, Антону лишь показалось, но он уже ощущает, как по спине пробегает табун мурашек, а сам едва не срывается на крик, когда внезапно даже для самого себя останавливает Кузнецову у самой двери: — Стой. — Ира удивленно оборачивается, а он пытается улыбнуться. — Я все-таки проведу тебя. — Но… — До такси, да, — бросает он, поспешно обуваясь. — Мало ли кто тут по ночам шарится. Он выходит следом за девушкой стремительно, будто вылетая на пожар. А Арсений так и остается за спиной, и смотреть на него Антон не решается. — Ну ты и дерганный сегодня, — улыбается Ира, когда они заходят в лифт. — Да в чем дело? — Все окей, — отвечает он, лопатками припадая к стене. И Кузнецова только взгляд отводит, делая усердно вид, что недавнего разговора между ними не было; делая вид, что она не видит, что что-то все-таки не окей. Когда автомобиль вместе с Ирой выезжает со двора, Антон чувствует себя, как никогда потерянным. Загнанным. Подниматься обратно в квартиру совсем нет желания, идти на прогулку по ночному городу не самое лучшее решение, учитывая погоду. Остается только стоять под козырьком подъезда, глядеть на стекающий с крыши дождь, проливными ручьями, падающими на ступени, а со ступеней — на асфальт. В кармане Антон нащупывает смятую пачку сигарет, почти пустую уже, но он так радуется ей, словно ребенок, получивший на Новый год именно тот подарок, который и хотел. Он долго чиркает зажигалкой, прежде чем она наконец зажигается, газа в ней уже совсем немного, но Антон почему-то ее не выбрасывает, сует в карман и продолжает вертеть меж пальцев. Первая затяжка, как всегда, самая сладостная, и в этот момент он не хочет корить себя за то, что стал курить слишком часто. Вся жизненная сила и уверенность его вместе с дождевой водой утекают в канализационный люк и смешивается с грязью. На улице мрак, сырость, ледяные капли иногда задевают его лицо и руки, под одежду забирается ветер, но он упорно продолжает стоять у подъездной двери, медленно скуривает две сигареты, и на его глазах дождь стихает, остается только покапывающая с крыш и деревьев вода и свет уличных фонарей. Даже если бы он хотел вернуться, ключей от домофона у него опять нет, а звонить брату и просить его впустить — последнее, что он станет делать. Скорее простоит здесь до самого утра, чем наберет номер его ебучей квартиры и скажет: «Арс, открой, пожалуйста». Антон злится в большей степени на себя, но пытается убедить разум в том, что гнев этот необъятный направлен лишь на Арсения. Ведь он действительно вел себя весь вечер так невыносимо, так мерзко, что у Антона челюсти сжимались от бессильной ярости и желания рявкнуть что-нибудь резкое и обидное. Крутился, значит, вокруг Иры, словно лучшего друга в ней увидел. Самого Антона игнорировал насколько это было возможно, зато Кузнецовой рассказывал о театре даже больше, чем она могла бы запомнить. И так улыбался, блядь… Только что подкуренная, третья по счету, сигарета переламывается на две части, зажатая в кулак, и подожженный кончик на секунду обжигает палец, а затем падает на бетон, на самый край парапета, и катится со ступеньки в лужу. Вторая половина с фильтром так и остается в его руке. Антон хочет начистить кому-нибудь рожу, потому что от секундного воспоминания о милых разговорах Иры и Арсения он закипает моментально. И он не понимает до конца, ревнует ли он Иру к брату или…брата к Ире, возможно, в глубине души ответ для него очевиден, но ему проще делать вид, что ни черта не знает, ибо правда ему совсем не нравится. Это была последняя сигарета в пачке, с некоторой горечью думает Антон. И чтобы покурить снова, нужно подняться в квартиру — денег с собой у него тоже нет. Он разжимает пальцы и почти с отвращением стряхивает смятые остатки сигареты в урну. И стоит восковой фигурой без какого-либо движения еще несколько минут, все думает о чем-то, все пытается найти верные ответы на свои вопросы. А затем за спиной открывается дверь и первая мысль (за которую потом Антон себя очень корит): Арсений отправился на его поиски, заметив долгое отсутствие. Но когда он оборачивается, его насквозь пронзает чувство, которому он впоследствии так и не смог дать точное определение. Некая смесь разочарования, горечи и счастья. Низкого роста девушка с короткими светлыми волосами проходит мимо Антона, лишь на секунду бросив недоверчивый взгляд. Она сбегает по ступеням, натягивая на голову капюшон, но Антон на нее и не смотрит уже, придерживает вовремя дверь, за несколько секунд до ее закрытия, и протискивается в безмолвный, пропахший краской подъезд. В лифте он едет в абсолютном одиночестве, и пока он поднимается на девятый этаж, Антону кажется, что проходит целая вечность, вся ебанная вечность, и он для чего-то представляет, как в следующую секунду лифт покачнется и он застрянет на добрые несколько часов в тесной кабине. Или же трос вовсе оборвется, и Антон вместе с лифтом понесется вниз, а затем его внутренности размажутся по обломкам стен и пола — в лучших традициях нелепых фильмов ужасов. Но он благополучно добирается до назначенного этажа, двери резво раскрываются перед ним, а меж ребер на секунду затесывается позорная досада — нет, умирать бы он не хотел, пожалуй, а вот посидеть в застрявшем лифте, возможно, ему было бы полезно. Дверь не заперта, как и должно быть, ведь по идее Антон выходил всего на минутку, переросшую в итоге в добрые пятнадцать. Он заходит несмело, как и всякий раз, когда оказывается в этой квартире, но застывает, так и не переступив до конца порог, когда натыкается на холодные глаза Арсения, глядящие в упор на него с другого конца прихожей. — Долго что-то, — бросает небрежно он, но спокойствия в его голосе нет ни на йоту. Антон неловко ведет плечом, словно желая скинуть чью-то невидимую руку, и наконец закрывает за собой дверь, нечаянно хлопнув слишком громко. — Покурить решил. С запозданием до Антона доходит, что брат стоит там же и в той же самой позе как тогда, когда они с Ирой уходили. И боком все так же опирается о дверной косяк, и руки все так же скрещены на груди. Антон сперва удивленно лицо вытягивает, но резко взгляд отводит и поверить не может, что Арсений, блядь, все это время стоял здесь. Стоял и ждал — его. Он не верит. Чуть промокшие кроссовки он отставляет на полку подальше, проводит ладонью по волосам, пальцами ощущая влагу, а сердце его отчего-то сбивается с ритма и колотится, как кажется Антону, непозволительно громко. Так, что хочется его заткнуть. — Ладно, я спать, — говорит он только затем, чтобы хоть какие-то звуки разбавили укрывшую их куполом тишину. Арсений продолжает прожигать одним своим взглядом, ничего не отвечая, впрочем, его «доброй ночи» Антон не особенно и ждет, а потому, пытаясь дышать ровно и не выдавать волнения, осторожно ступает носками по паркету, но удерживается из последних сил, чтобы не вжать позорно голову в плечи. Просто потому что Арсений, блядь, так смотрит, так… словно чего-то от него ожидает увидеть или услышать. И под этим взглядом хочется разве что удавиться. Антону до одури неловко, и каждую секунду все больше начинает казаться, что он все делает не так — идет неправильно, дышит неправильно, говорит что-то не то. Иначе с чего эта мучительная экзекуция, проводимая одним лишь пылающим и душащим взглядом? Арсений хочет обсудить Ира? Или то, что было между ними вчера? Или просто изводит без конкретной цели? Антон понятия не имеет, но убеждает себя, что и не хочет знать. Он оказывается рядом с дверью в гостиную, и в этот момент Арсений резко делает несколько шагов к нему, перехватывает за локоть, разворачивает к себе, словно тряпичную куклу — покорную, слабую. И не успевает Антон и рта раскрыть, чтобы вопроса задать или выказать удивление, так явно читающееся на его лице, как брат вперед подается и целует, кладя руку ему на шею. Голову запрокидывает и чуть привстает, чтобы дотянуться до губ, ведь Антон, черт возьми, в свои восемнадцать лет уже выше и старшего брата, и отца. А когда он целовал его, сидящего на столе, проблема роста не давала о себе знать. И этот поцелуй совсем не похож на все предыдущие — ни на те, что были несколько лет назад, ни на те, которые произошли всего лишь вчера. Не требовательный, не жадный. Не издевательский даже. Арсений целует медленно, тягуче, без какого-либо напора, просто губами касается, целует будто бы с какой-то не присущей для него лаской — неуверенной, бессильной почти. И Антона от переполняющих эмоций к полу припечатывает, словно на него валун падает, он ни ответить не может, ни оттолкнуть нахрен, так и стоит, пораженный, смиренный, связанный по рукам и ногам без веревок и кандалов. Сердце готово разорвать грудную клетку полностью, вывалиться наружу уже омертвелым куском мяса и рухнуть к ногам брата, сделав свой последний истеричный удар. Антон дрожит, Антон чувствует, как мгновенно накаляется температура воздуха, но все еще не может пошевелить и пальцем, будто он и не хозяин своего тела, а лишь сторонний наблюдатель. Арсений проводит кончиком языка по нижней губе Антона, почти невесомо, но у Антона ноги ватными становятся в один миг, он уже готовится провалиться в бессознательное состояние, но брат медленно отстраняется, всего на несколько сантиметров, чтобы видеть его глаза. — Так тебе нравится? Нежно? — шепчет он глухо, почти злобно, и его взгляд выдержать оказывается невероятно сложной задачей. Антона будто насквозь прошибает. Он в оцепенении пытается сделать хотя бы короткий вдох, но неожиданно — задыхается, задыхается осознанием самой простой истины, что ходила вокруг него так долго, но в руки не давалась, словно дикая кошка, шипя и кусаясь, едва Антон протягивал к ней несмело руку — только стерегла его упорно и время от времени дразнилась. А сейчас сама накатывает вдруг безжалостной волной холодных вод океана, откидывая его к острым скалам и ломая поочередно каждое ребро. Арсений ревнует. Он чувствует чужое дыхание на своих губах и видит глубокую синеву так близко, что до конца и не верит в реальность происходящего. Но он, как и Арсений, глаз не отводит, а смотрит. И видит, блядь. Видит, что в обломках старых льдин плавает не простая злость, вызванная чем-то сторонним и непонятным, а настоящая ревность — едкая, свирепая, разжигающая те самые страшные холодные костры. И брови Арсения, хмуро сведенные к переносице, и губы, поджатые в нервном порыве, и каждое его гребанное движение, интонация — все говорит об этом, вопит Антону на ухо, и он действительно боится оглохнуть от громкости — внутреннего голоса, своего собственного. Потому что Арсений стоит от него в паре сантиметрах всего, держит ладонь свою у него на шее у загривка, даже не сжимает и не давит, как делал раньше, а просто накрывает кожу, и сам лицо Антона словно в первый раз разглядывает, и ждет какой-то ответной реакции на свои действия и слова. Ревнует. К Ире ревнует, блядь, и потому поцеловал так — пытался повторить поцелуй, оставленный Кузнецовой на губах Антона. И как будто хотел этим самым сказать: «Смотри, я тоже так могу, понял, идиот?». Но вслух не говорит, конечно же, а слова эти все равно зависают в воздухе между ними и душат обоих. Антон не верит тому, что видит, но внезапно находит в нем, в Арсении, что-то от своей собственной больной любви. Что-то такое же одинокое и ослепляющее, горестное и нежеланное, словно сорняк, захвативший своими корнями сад из лучших цветов. Пальцами он вдруг резко цепляется за запястье брата, той руки, что на его шее покоится, а сам не знает, что намеревается сделать — оттолкнуть ее или сжать сильнее лишь для того, чтобы убедиться, что тот действительно осязаем, а не туманное видение его поехавшего рассудка. Арсений... такой же? Как он? Неужели он такой же? Антон столько лет задавался вопросом, что движет братом каждый раз, когда он провоцирует Антона и говорит ему жесткие слова, и смотрит на него так. Предполагал, что ему просто нравилось издеваться, возможно, было любопытно, азартно, скучно. Хотел ублажить собственное самолюбие. Что угодно. Но Антон не может поверить, что Арсений тоже может его... Он чувствует головокружение и острую необходимость податься вперед, обнять руками, пройтись кончиками окольцованных пальцев по темным волосам и сжать в кулак где-то в районе загривка — сжать не сильно, так, чтобы боль не причинить ненароком; и губами, губами покрыть каждый миллиметр этого уставшего родного лица. Антон уже почти сдается своему порыву, уже почти заглушает протестующий рассудок, но в последний момент его словно силой назад одергивают — невидимой цепью, что сдавливает горло. Он уходит от прикосновений, делает шаг назад, не глядя даже, куда ступает, а взгляд синего леденящего пламени смотрит прямо в него, в самую душу, и взвыть хочется от страха и бессилия — так надоело уже бегать по кругу, надоело пытаться. Так надоело. Так устал. После сегодняшнего ему нужно многое обдумать. Ему нужно прийти в себя. Он говорит тихо, слабо, будто разрешения спрашивая: — Я спать все-таки пойду… Извини. За секунду до того, как он скрывается за дверью, Антон видит, как Арсений сквозь зубы выдыхает с тихим шипением, а глаза прикрывает в сдержанном гневе — или страдании. Но ничего не говорит, не ломится за ним следом — отступает. Только легче Антону ни на секунду не становится, он стоит лицом к двери, лбом устало прислоняется к холодной поверхности, надеясь успокоить нервы и совладать с сердцебиением. Но ни черта из этого не выходит, что его, впрочем, не очень удивляет. Он нервно держится за ручку обеими руками, будто опасаясь, что сейчас брат решит зайти и сказать что-то еще, и хотя он почти полностью убежден, что этого не произойдет, если бы на этой двери был еще и замок, он непременно бы им воспользовался — на всякий случай. Грудная клетка тревожно вздымается и опускается, пока он хватает ртом рваные выдохи — как утопающий, выбравшийся из глубин бескрайних вод. А за окном — летняя ночь, наполненная влагой прошедшего недавно дождя.

Ты хочешь, чтобы я был виновен, Был единственным, кто неправ. … Давай, давай, сделай больно тому, кого любишь. Давай, сделай меня тем, кого хочешь ненавидеть. Three Days Grace