Завтра я буду здоров

Bring Me The Horizon — Can You Feel My Heart?; Та сторона — Поломанные; Paolo Nutini — Iron Sky; Клава Кока — Ненавижу-обожаю;

Режь меня заживо, вешай петлю на шею, Утопи меня в ванной или сожги, я не стану мешать, Сопротивляться тебе не смогу уже я, делай все, Что захочешь… только останься. Та сторона

———

Он не включает свет. Идет в темноте, полагаясь исключительно на интуицию, волочит устало ноги, пытаясь добраться до дивана. Антон чувствует, ощущает, как нечто оглушительное и материальное — как чувствует жажду путник из пустыни — непреклонную необходимость сейчас же найти для себя опору, иначе ноги, слабые и будто бы чужие вовсе, подведут и бросят прямо на пол. Да, нужно сесть, соглашается сам с собой Антон. И перевести дыхание. И подумать. Хотя заниматься последним сейчас хочется меньше всего — настолько Антон истощен морально и словно вовсе вывернут наизнанку, что каждая мысль, любая мысль, требующая анализа, причиняет неприятную саднящую боль, прошибающую мигренью затылок и виски. Ему бы вымести все из головы, смыть нахрен, чтобы там осталась чистая, умиротворяющая пустота. Покой. Антон наконец садится на диван, даже не садится, а просто бессильно падает, только успев нащупать коленом мягкую обивку мебели. Под руку тут же попадается стопка каких-то тканевых вещиц. Из окна, ведущего на застекленный балкон, слабо просачивается лунный свет, и он никак почти не спасает от мрака, но включать расположенный рядом настенный светильник Антон то ли не хочет, то ли боится — сам не знает, — поэтому пытается определить найденное на ощупь. Осторожно перебирает какие-то тонкие, аккуратно сложенные тряпки, расправляет их, и, когда глаза успевают немного привыкнуть к темноте, ему удается понять, что это такое. Тут же про себя Антон удивляется: откуда здесь успело появиться постельное белье? Он сжимает наволочку в руках, невольно наслаждаясь приятным запахом кондиционера, исходившим от чистых простыней, и вдруг чувствует, как сердце снова начинает биться быстро и больно. Неужели Арсений приволок? Не забыл о такой мелочи? И это, наверное, кажется сущим пустяком, не стоящим внимания, но у Антона внутренности крутит от одной только мысли, что Арсений проявил… заботу, что ли? Как это можно окрестить, Антон даже не знает, задумывается про себя ненадолго, но быстро заходит в тупик, потому что, когда дело касается брата, любые из его путей, дорог и троп неизменно ведут именно в тупик. А еще это значит, что Арсений все-таки не стоял изваянием в прихожей, пока он провожал Иру. Антону отчего-то хочется хохотать, и он утыкается лицом в стопку белья, лежащую у него на коленях, сотрясается от глухого смеха, кажущегося больше истеричным, чем веселым, но Антон улыбается и глубоко вдыхает приятный запах, напоминающий то ли гранатовый, то ли грейпфрутовый. Дышит и дышит. Все случившееся недавно кажется дичайшим абсурдом. Реалистичным, затянувшемся сном — и до сих пор неясно, кошмаром ли, мечтой ли… Дрожь в коленях стихает, а вместо смеха наваливается новой волной усталость. И сейчас все, о чем может мечтать Антон, это заснуть поскорее, чтобы наступило его завтра, и не видеть никаких снов — просто спать крепко и спокойно, долго-долго, чтобы проснуться и не вспомнить ничего — даже собственного имени, чтобы просто встать и внезапно понять, что все хорошо. Да, идеально. Он находит не глядя свой рюкзак, валяющийся у кресла, достает зарядку для телефона, пижамную футболку и штаны, медленно переодевается, убеждая себя, что он вовсе не прислушивается с волнением к негромким шагам за стеной. Сам Антон тоже пытается быть как можно тише, даже когда ударяется ногой о ножку журнального столика, не произносит ни слова, хотя маты так и застревают в горле, готовые сорваться в любой момент; Антон только выдыхает сквозь зубы и отступает подальше от вредоносного предмета интерьера. Той еще задачей оказывается найти возле дивана розетку. Он помнит, что она здесь была, а где именно — черт знает. Не сразу, но Антон все же догадывается подсветить телефоном, и, оставив его затем заряжаться у изголовья под подушкой, он забирается на диван с ногами. Наволочку и простынь откидывает на соседнее кресло, оттуда же стягивает плед и укрывается им с головой. Наверное, и стоило постелить, думает он, но так плевать сейчас на это все, так что — нет. Антон лежит и старается не вертеться. Диван, благо, достаточно широкий и длинный, Антон спокойно помещается в полный рост, может позволить себе лечь поудобнее, но, как бы парень ни старался, ему никак не удобно. Просто потому, что он внезапно для себя понимает, что совсем не хочет спать. И смотрит в темный потолок, по которому в некоторых местах расстилаются мягкие бледные полосы света, словно шрамами исполосовывающие чью-то нежную кожу. Проходит минут десять, за стеной полностью утихают любые звуки, за окном дождевые капли уже редко падают с крыш и карнизов, а в голове у Антона по-прежнему роящийся и копошащийся улей мыслей, хаосом своим разжигающий в нем раздражение. Антон поворачивается так и эдак, поправляет подушку и отбрасывает ее вовсе, затем снова возвращает на место, проводит мучительно ладонью по лицу, крепко зажмурив глаза. И курить в эти минуты тянет страшно. Хотя бы одну сигаретку, хотя бы одну затяжку-затяжечку сделать для хорошего сна — маленькую, короткую, на мгновение. Один раз… Он почти себя уговаривает, но тут же сам пресекает. Спать. Просто спать. И вдруг он начинает испытывать тягостное, но будто бы все-таки трепетное, волнение от запоздалого осознания того факта, что он ночует здесь впервые. Впервые, блядь — в квартире брата, в его гостиной. Не то чтобы нечто особо выдающееся, но пробирает до мурашек от подобных мыслей. Он теперь ночует здесь — вот это открытие, конечно. И так будет еще две недели, а разбить лоб об стену хочется уже сейчас. — Сука, — шепчет одними губами Антон, переворачиваясь на другой бок, — блядь, спать, я хочу спать, просто дайте мне уснуть и все. Идите все нахуй. Пожалуйста. Он снова жмурится и гонит из головы любые мысли, любые фразы, образы, воспоминания. Ему просто нужно немного отдохнуть, неужели это так сложно, господи, как люди вообще спят, как это делается? Он не хочет думать о том, что Арсений поцеловал его снова, о том, что, возможно, его чувства взаимны, о том, что им, вероятнее всего, придется это серьезно обсуждать завтра или в другой день. Сердце пропускает удар всякий раз, когда он чувствует губами мягкое прикосновение, вспоминает, как это было, как Арсений смотрел на него. Как сказал ему ревниво: Так тебе нравится? Нежно? Антон про себя повторяет: сейчас, сейчас, минутку, вот сейчас усну. А когда решает взять телефон и посмотреть на время, он внезапно понимает, что прошло уже полтора часа и уже половина первого, черт возьми. Сна все еще ни в одном глазу. — И не похер ли? — бормочет невнятно Антон самому себе, раздраженным движением откидывая с себя плед в сторону. В комнате стоит летняя питерская прохлада, босые ноги лишь слегка холодит пол, но Антон, поразмыслив, все-таки прихватывает этот же плед с собой после того, как находит нераспечатанную пачку сигарет и зажигалку в боковом кармане рюкзака. Он тихо идет на балкон, почти крадется. Открывает окно и стаскивает со стеллажа пепельницу, в которой все еще хранится его вчерашний окурок. Тоскливо улыбаясь, Антон все пытается подкурить своей старой зажигалкой, та долго не подается на манипуляции, но все же неохотно зажигается, как бы снисходительно оценив его настойчивость. И внезапно становится лучше — намного. Просто легче. Можно покурить и здорово, о чем еще, блядь, мечтать? И Антон медленно курит, обещая себе: всего одну. Сам не замечает, как тянется за второй. Локтями он осторожно упирается в подоконник, стараясь не задевать места, куда попадали дождевые капли, плед легкими, почти невесомыми касаниями, укрывает плечи и спину, едва не достигая своими краями ступней. А Антон стоит босиком, ощущая прохладу пола, но не испытывая дискомфорта. Крутит кольца нервно между затяжками и проводит ладонью по волосам, ерошит немного у загривка и опускает голову совсем низко. Думает: пиздец. Думает: что делать-то теперь? Потому что даже после нескольких сигарет, даже после свежего воздуха, бьющегося ему в лицо, он блядь, будто бы все еще ощущает чужие пальцы на своей коже — там, чуть выше локтя, и здесь на шее горят ожогом прикосновения Арсения, хотя они, на удивление, даже не были грубыми; Антон неуверенно проводит холодной ладонью сперва по другой руке, затем и скользит по шее, словно желая убедиться, что никто его уже не держит — убеждается, но все еще не может сбросить это наваждение. Перед глазами его из раза в раз чужие глаза — невозможно синие и пугающе яростные холодные костры, в которых действительно иногда охота по доброй воле провести самосожжение, невзирая на то, как это страшно, больно и необратимо. Антон знает, Антон знает, черт возьми, что так Арсений еще никогда на него не смотрел — даже не близко, даже на мимолетное мгновение он не замечал ничего подобного, никогда, никогда, потому что в этот раз все было… не так. И у него дрожат руки, когда он вспоминает этот взгляд, этот странный поцелуй, это еще более странное и едкое: «Так тебе нравится? Нежно?». Ни нежно, ни грубо, хочется теперь ответить Антону, никак не нравится. С тобой — никак. Потому что нельзя. Хотя честнее было бы ответить: и нежно, и грубо, с тобой — как угодно. Нравится. Стараясь отвлечься, Антон разглядывает улицу в свете нескольких тусклых фонарей. Вокруг так тихо и безмолвно, что можно и усомниться в том, что живые люди на планете еще остались. Воздух свежий, почти ласковый, снова пахнет какими-то цветами, мокрым асфальтом и чем-то еще горьковатым, но приятным. О недавнем дожде напоминает лишь влага на деревьях и подоконнике, лужи внизу, грязно отражающие свет фонарных столбов, и застывшие, будто заледенелые мелкие капли на стекле. А небо этой ночью совсем-совсем тихое и беспредельно черное, холодное, опустошенное. Антон не видит ни звезд, ни самолетов, даже луна внезапно скрылась за грузным облаком — единственным по всему периметру, — словно ей надоело наблюдать за тем, как спит город и не спит сам Антон. Он, подкуривая третью сигарету, вглядывается в небо, словно надеется хотя бы на секунду его услышать — в этом безмолвии могла бы затаиться подсказка в его адрес, помощь, что-нибудь, что позволило бы ему понять и осмыслить то, что его так гложет. Но небо ему не друг, это ночное небо — ему плевать. Оно не издает ни звука и навеки для него молчаливо — как прекрасные картины в сверкающих рамках, увешивающие стены чьих-то домов, как старые фотоснимки, вклеенные в семейные альбомы, поставленные за стекло или сохраненные в телефон; как история, как память — в стороне, неизмеримо и неподвластно, здесь и везде — и от него не скрыться. Оно сильнее и мудрее, оно видело каждый его шаг, знает каждую его мысль, но не сказало ему ни слова. Хранит свою немую печаль по ушедшим эпохам и, возможно, по ушедшим людям, как человек разочарованный во всем на свете и скрытный от всего на свете. Как угрюмый одинокий старик, прогоняющий незнакомцев с порога одним один только тяжелым взглядом. Антон это небо любит и ненавидит одновременно, заворожено смотрит и смотрит, поправляет съехавший немного плед и думает о том, почему и когда он перестал верить в Бога? Когда-то он верил… За спиной слышатся легкие шаги, почти невесомая, осторожная походка, и, обернувшись резко, беспокойно, Антон едва сигарету из пальцев не роняет, видя перед собой Арсения. — А ты… не спишь? — растеряно шепчет тот, и брови его резко ползут вверх. — Ты тоже, — отвечает бестолково Антон, все еще не сводя удивленного взгляда. Где-то под ребрами начинает беспокойно саднить, и воздух становится в миг тяжелым, душным. — Да, просто… — Арсений осекается, вызывая у парня еще большую волну недоумения: куда делся его брат, что это за странный незнакомец перед ним? — В темноте не мог разглядеть, но показалось, что ты спал. Я хотел… я возьму сигарету, ладно? — Ч-что? Э, что? Уже почти истлевший окурок все-таки выпадает у него из рук и летит с девятого этажа, но Антон даже не замечает, настолько оглушенный услышанным, что даже не контролирует громкость собственного тона. Он думает, нет, он уверен, что ослышался. — Сигарету, — Арсений закрывает за собой дверь и подходит ближе. Голос его уже приобретает большую уверенность, узнаются прежние жесткие черты, но все еще недостаточно явно. — Ты все услышал, зачем спрашивать? Блядь, что за идиотская привычка? Антон едва удерживает себя, чтобы не сказать не менее идиотское «извини», но вовремя себя пресекает и только тихо хмыкает — еще чего, какое там извини, не дождется. Он кладет пачку сигарет на край подоконника рядом с братом, сверху опускает ту самую вредную зажигалку, а затем демонстративно отворачивается обратно к окну, словно бы теряя любой интерес к тому, кто стоит по левое плечо от него. Только на самом деле это ведь не так, чего лгать себе; Антон отворачивается потому, что не хочет, чтобы Арсений видел сейчас его лицо — озадаченное, непонимающее. Просто Антон не может это в голове уложить: Арсений? Курит? Что происходит вообще? Это кажется ему еще более неправильным, чем все его предыдущие мысли за последние бессонные часы. Потому что вот они — сигареты, вот он — Арсений, и то, и другое Антон любит, наверное, больше всего на свете, но он никогда, никогда не хотел, чтобы два этих слова даже стояли в одном предложении. Но вот в стороне чиркает зажигалка, и, похоже, Арсению удается прикурить с первого раза — кто бы сомневался, блядь, даже с неисправной зажигалкой справился, что за человек? Антон упорно не поворачивает головы, изображая жгучий интерес к парковочному месту под окнами, но на душе становится горько и погано, когда он слышит медленный вдох и последовавший за ним саднящий кашель. Зачем ты, блядь, это делаешь, хочется спросить Антону у него, нахрена, ты не должен, не можешь, только не ты, разве это не слишком мерзко для тебя? И у него кулаки чешутся вмазать брату хорошенько — давно выпрашивает ведь — и отобрать сигарету, точно как у ребенка. В этот момент Антону даже не кажется такая формулировка комичной, потому что все, о чем он может думать, это отвратительная сигарета, которую сейчас так неумело курит Арсений — которая ему совсем не идет, которая ему горечью оседает во рту, в горле и легких; которая пропитывает запахом дыма волосы и одежду, которая словно бы пачкает его пальцы. Антон намеревается сам сделать затяжку, чтобы заглушить закипающую панику, и только в этот момент замечает, что у него в руках уже ничего нет — понимает: выронил. Глухой выдох вырывается против воли, он неуверенно сцепляет руки в замок, свешивая из окна, заставляет себя медленно обернуться. Арсений стоит в нескольких шагах, спиной прислонившись к стене, придвинув ближе пепельницу. Волосы его растрепаны, словно ото сна, но одежда, в которой тот ходил весь вечер, дает намек на то, что спать он даже и не пытался. Рукава черной рубашки небрежно закатаны, один выше другого, а воротник лежит не очень ровно. Лицо бледное в свете вновь выглянувшей луны, взгляд направлен куда-то вдаль, сквозь стекло — не то на многоэтажки напротив, не то в небо, хотя по отстраненному выражению лица больше похоже на то, что он вовсе никуда и не смотрит. И курит уже более уверенно, хотя все еще покашливает время от времени, чуть кривится, когда затягивается в очередной раз, а после выдоха тихо прочищает горло. Антон долго себя одергивает, но все же спрашивает: — Ну как тебе? — Гадость редкостная, — отзывается Арсений быстро и совсем безэмоционально, а голос его совсем хриплый после никотина. — Выбрось тогда нахуй. В ответ ему прилетает равнодушное молчание. Антон хмурится, снова борясь с желанием отобрать сигарету прямо из его рук, пускай даже и получит в отместку злость и оскорбления от него. Он все еще смотрит на Арсения, пользуясь тем, что тот даже головы в его сторону не поворачивает, но видеть его таким… Антон хочет выдрать волосы себе на голове. — Нахер тебе это надо? — спрашивает Антон, даже не уверенный в том, что спрашивает именно о сигарете. — Да хотел понять, чем тебе это так нравится. И Антон не находится с ответом, лишенный дара речи. А затем Арсений вдруг переводит на него хмурый, сосредоточенный взгляд, в упор смотрит глаза в глаза, а в лице никак не меняется. Антону так неуютно от этих глаз, так беспокойно, что он, надеясь себя занять хотя бы чем-то, тянет руки к пачке. — Так и чего ты здесь? — слышит он тихий голос брата. — Кошмар, что ли, приснился? Антона на секунду очень сильно пронзает обидой напополам со злостью, так, что приходится прикусить язык, чтобы не разразиться гневной тирадой, за которую позже — он в этом абсолютно уверен — будет стыдно. Ведь, черт… все-таки, не так сложно догадаться, почему именно он не может заснуть. Из-за кого. Только говорить об этом не хочется совсем, поэтому он нарочно безразлично, но колко бросает: — С хуяли? Арсений пожимает плечами, наблюдая, как Антон делает первую затяжку. — Ну, раньше ведь снились. Ты ужасно боялся темноты. Да и не только ее. — Пф, — мгновенно ощетинивается парень. Чуть вжимает голову в плечи, продолжая: — Это было сто лет назад. — С математикой у тебя все так же плохо. — И я боялся темноты только потому, что ты заставлял меня смотреть с тобой ужастики по ночам. Антон, глянув на брата искоса, успевает с удивлением заметить легкую усмешку на его губах — не привычно ядовитую, ублюдскую, от которой удавиться охота, а какую-то загнанно-усталую, но мягкую. — Заставлял? — едва ли не шепотом переспрашивает Арсений, скрещивая руки на груди. Его сигарета уже бычком валяется смятая в пепельнице, затылком он прикладывается к стене, задирая голову и наблюдая за Антоном якобы свысока. — Когда это? — Ты называл меня девчонкой. И смеялся с меня. — И разве это называется «заставлял»? Антон не может оторвать взгляда от его оголенной шеи, словно, блядь, нарочно подставленной для поцелуев. И так невероятно сильно, до зубной боли хочется коснуться этой кожи, пройтись пальцами, губами. Внезапно он давится дымом, как неопытный школьник, и быстро поворачивается затылком, чтобы просто не видеть все это, чтобы не думать даже о том, о чем думать себе всегда запрещает (хотя каждый раз все равно нарушает запреты). Наблюдает за въезжающей во двор машиной, из которой вываливается какая-то шумная и явно пьяная компания из четырех человек. Они наперебой прощаются с водителем и глядят ему в след, пока авто не покидает пределы их видимости. Один из парней, должно быть, пытаясь добраться до подъезда обходным путем, спотыкается о низкую ограду у бордюра, после чего весь район оглушают отборные злые маты и заливистый хохот остальных ребят. Антон думает о том, что тоже хочет напиться, нажраться так сильно, чтобы вообще ничего не помнить, ни о чем не думать и ржать по-дебильному над чем угодно. Быть пьяным и беззаботным так охуенно. И чуть погодя, он наконец говорит, все еще не поворачивая головы: — Ну, ты ведь специально брал меня на слабо. За спиной тихо хмыкают. — Так не ведись на провокации, — поучительным тоном отвечает Арсений. — Ты меня этому научил. — Не сваливай все на меня. Я может и виноват в чем-то, но не… во всем. Антон судорожно выдыхает, сжимая руки в кулаки. В ногах снова чувствуется слабость, а где-то под кожей — покалывание, словно его шпигуют длинными иглами и метят прямо в нервы. — Ну ты и сам не спишь, — говорит он тихо, лишь бы сказать что-нибудь. — Да, — спокойно соглашается брат, словно бы с этим фактом вообще можно было поспорить, — сценарий повторяю, скоро спектакль. Да что ты пиздишь, как будто тебе нужно его повторять, ворчливо думает Антон, ты ж, блядь, его и так знаешь наизусть. Но вслух этого не говорит, а говорит вместо: — А чего ты сюда притащился, я здесь сигареты не оставляю, вообще-то. — Почему? Я думал, найти их где-то тут. У Антон внезапно появляется острое желание ответить на это что-то особо язвительное, неприятное, такое, чтобы почувствовать хотя бы мимолетное превосходство. Но не успевает Антон и рта раскрыть, как за спиной Арсений тихо начинает ерзать, будто уходить собрался, но он не уходит, а только спрашивает: — Так вы с Ирой пойдете? Обернувшись, Антон видит, что брат уже сполз по стене на пол и уселся прямо на ламинат, вытянув расслабленно ноги перед собой. Эта картина больно бьет по его сознанию, напоминая о той ночи несколько лет назад. Когда Арсений сам пришел к нему и сидел под дверью, словно пес, поджидающий хозяина. Но назвать Арсения псом язык у Антона просто не повернется, и уж тем более, точно не ручным, уж точно не тем, который признает каких-либо хозяев. — На твой спектакль? — глухо произносит Антон, чувствуя, как моментально пересыхает в горле. И каждое слово дается с трудом. — Да. — С чего ты решил? — Твоя Ира, — говорит медленно Арс, словно смакуя эту фразу, как таявший шоколад, — сама сказала. — Когда? — Ты ведь рядом сидел. За ужином. Меткий взгляд Арсения, кажется, снова приобретает былую насмешливую ноту, даже в темноте глаза его отливают удивительной и завораживающей синевой, притягивая, отталкивая, пугая. Арсений снова смотрит на него, как на идиота, мысли которого может прочитать в любую секунду. И хотя Антон понимает, что телепатия — это сказки, все равно ощущает дрожащий трусливый страх, что Арсений с легкостью заберется к нему в голову и по-хозяйски примется рассматривать, перебирать его мысли — мысли, которые Антон безрезультатно пытается из себя вытравить уже не первый год; от которых ему неловко и страшно. И, кажется, стыдно только ему, потому что Арсений снова невозмутимый, непоколебимый, будто это вовсе был не он тогда, несколько часов назад, будто не он заглядывал ему в глаза подавленно и ревностно, будто не он тянулся за поцелуем, не он пытался Антона удержать, когда тот уходил. А теперь вот, глядите, сидит как ни в чем не бывало с видом ебанного короля всего ебанного мира, покачивая лениво одной стопой из стороны в сторону, а вторую ногу согнув в колене и обхватив рукой. Смотря снизу вверх на Антона так, что с каждой секундой он все больше ощущает себя несуразным, жалким куском дерьма. Вот это охуенная тема, злобно думает про себя Антон, когда они не сосутся — делать вид, что обоим память обо всем этом отшибло напрочь. Типа все окей, и они просто так болтают о пустой фигне среди ночи, каждый день ведь так у них и проходит. — Не знаю, — говорит он резко, — не слышал. И я говорил уже Ире, что мне это не интересно. — Хм, — брат совсем не реагирует на враждебность в чужом голосе, он изображает на секунду легкую задумчивость, а затем улыбается едва-едва, лишь уголками губ. — А Ира, значит, любит театр? — Ну… вроде, да. Похоже на то. — Уже неплохо, — удовлетворенно отмечает он, ероша темные волосы свободной ладонью. — Расскажи о ней. — Про Иру? Антон едва выговаривает эти два слова, так как голос совсем-совсем садится и звучит больше как жалкое шипение больного человека. Он видит, как брат кивает на его вопрос, и теряется еще больше. В который раз на ночь ему хочется завопить на всю улицу: «Что, блядь, вообще происходит вокруг?». Разве это не странно — говорить с Арсением об Ире? Разве такое вообще должно было происходить, чтобы две параллельные полосы, два мира вдруг пересеклись, столкнулись, вызывая оглушающую взрывную волну где-то у него внутри? Ведь именно он стоит на периферии. — И дай мне сигарету, — добавляет Арсений, заметив замешательство на его лице. Антон молча подает ему пачку и зажигалку, хотя снова позволять Арсению курить кажется почти преступным, он невольно вспоминает, как тот кривился, затягиваясь никотином всего несколько минут назад, и почти уже одергивает руку, когда Арсений собирается забрать сигареты себе. Но снова, во второй раз, Антон не решается пойти против, не может запретить Арсению курить, даже если так сильно хочется. Антон почти ощущает тяжесть вины на себе за то, что брат травиться этой дрянью, хотя и пытается убедить себя в том, что это — сознательный выбор вполне взрослого и неглупого парня. А сигареты его, и они совсем не идут этим столь идеальным рукам, этим губам. Антон опускает пепельницу на пол рядом с ним, а затем, подумав только три секунды, сам опускается на пол, подпирая спиной стену под окном, садится к брату боком и зябко кутается в большой, мягкий плед. Здесь не то чтобы холодно, воздух кажется свежим и теплым, учитывая недавний дождь, но у Антона внутри все медленно леденеет от волнения и даже спасительная ткань больше и не спасает. Но он подтягивает колени плотно к груди, мастеря нечто наподобие кокона. Арсений его не торопит с ответом, возможно, уже и не ждет, прикуривает осторожно, снова с первого, черт возьми, раза справившись с зажигалкой, и без особого интереса наблюдает за действиями брата. А когда Антон наконец устраивается на месте, он подталкивает к нему сигареты без слов, переводя взгляд на небо, где снова начинают собираться грозовые тучи. Антон ежится, когда слышит хриплый кашель Арсения. Арсений давится дымом, стряхивает пепел и пытается справиться с дыханием. Ему явно не нравится, но он курит, будто так и надо. Только, блядь, зачем? — Ну… — Антон отчаянно вдыхает никотин, стараясь не думать о том, какая эта сигарета у него по счету за последние сутки. — Ира, она… мы в одном классе учились. Она умная очень, любит книги и искусство, на пианино играет и… знаешь, она… чем-то напоминает Альбину. Арсений вскидывает брови, снова глядя на него. — Альбину? Ту? Она ведь тебе никогда не нравилась. Ты говорил, что у меня ужасный вкус. — Да, — улыбается Антон, — помню. Но, значит, у меня тоже. Тихий, почти беззвучный смех колко разбивается о стены, вылетая в открытое окно, а Антона пробирает всего насквозь от того, как этот смех звучит — глухо от сигарет, но необычайно мягко. В этот момент Антона просто тянет коснуться его, придвинуться ближе, ближе — как стремятся маленькие котята под теплый бок матери, как ластятся дети, ощущая мирное дыхание родителя рядом. Но Антон уже не ребенок, ему, блядь, восемнадцать, как-никак. Вот только в голове у него по-прежнему ветер, а в груди — дыра. Поэтому и сквозит так, поэтому и холодно до зубной дрожи, что не помогают ни сигареты, ни одежда, ни одеяла. Арсений сидит совсем рядом, всего в двух метрах от него, но между ними завывает темная и бездонная пропасть, раскидавшая их по разным краям, не позволяющая ни мост провести, ни докричаться до того, кто на другой стороне. Только сигать с высоты да расшибаться об скалы. И Антон так близок к этому прыжку, так близок к тому, чтобы сорваться и натворить очевидных ужасных глупостей, что ему остается только отчаянно цепляться пальцами за края пледа, сжимая в кулак, удерживать сигарету, стараясь не переломить пополам, и искусывать губы. Надеясь, что это его удержит, надеясь, что это его — спасет. — Ничего, это еще придет, — с видом знатока говорит Арсений. — Ира ведь у тебя первая, ты до нее небось и не целовался даже ни с кем. Какого хрена, вопит про себя Антон. Мой первый поцелуй был отобран тобой, мудила. Он прикусывает язык, чтобы ненароком не сказать этого вслух, но так дико хочется, просто необъяснимо. Сказать ему это. Ни с кем, кроме тебя. Неужели Арсений этого не помнит даже? Ничего, блядь, не помнит? Или делает вид? А злость накрывает все равно. Это же какой бессовестной козлиной надо быть… — Да ты-то откуда знаешь? — в тон ему бросает Антон, изображая на лице мнимую уверенность. Он надеется произвести впечатление, дать отпор, но у Арсения его действия вызывают только еще большую волну смеха. — Ла-адно, успокойся, как первоклассник краснеешь, — говорит беззаботно он, стряхивая с сигареты пепел. — Не удивлюсь, если ты все еще девственник. — Иди нахуй, я не девственник, — бормочет Антон, обиженно-смущенно пряча подбородок в одеяло. — Надо же, — тянет Арсений, — а я думал, вы с Ирой дальше поцелуев не зашли. — Я сказал, иди нахуй. Брата его реакция веселит еще больше. Антон понимает, что опять ведет себя, как ребенок, только почти никогда ему не удается вести себя иначе. И похуй на эти восемнадцать, если он до сих пор не может повзрослеть. Они молчат не дольше минуты, когда внезапно Арсений спрашивает: — А еще кто-нибудь был… кроме нее? А Антон, как и случается чаще всего, забывает подумать, прежде чем ляпнуть. — Был один… — говорит он и тут же осекается. Переводит взгляд на брата, на лице которого искрит удивление, и понимает: пиздец. — То есть… — Один? — переспрашивает Арсений, а голос его еще более осипший. — Парень? — Нет! Ну, то есть… один — я имел в виду, один раз… с другой, я… Но голубые глаза пронзают его насквозь, вымораживая каждый уголок души, и эти глаза уже все видят и находят ответы без слов. Арсений смотрит в упор, и на лице его написано: «харе пиздеть, придурок». У Антона заплетается язык. — Не ври, — облачает в слова свои мысли Арсений. — Ну, — беспомощно продолжает Антон, — короче, да. Антон ждет смеха и колких издевок, привычных оскорблений и высокомерных улыбок, но брат упорно молчит, забыв даже о тлеющей сигарете. Он бросает ее в пепельницу, только когда она уже обжигает ему пальцы, но взгляда так и не отводит. И улыбаться, кажется, даже не собирается. — Ты что, — медленно, делая многозначительную паузу, переспрашивает он, — трахался с парнем? Конечно нет. Что за глупости? Нет, нет. Антон так хочет все это сказать вслух, захохотать с искренним весельем, чтобы не осталось сомнений в том, что сказанное ранее — просто безобидная шутка. Но Антон не находит в себе силы на ложь, тело под этим тяжелым взглядом словно наливается свинцом, из-за чего каждое движение дается с неописуемым трудом, а воздух, вдыхаемый им быстрыми и короткими глотками, никак не хочет попадать в легкие, и ему кажется, что у него какой-то жуткий приступ — астматический или эпилептический, черт его знает. Но ничего такого у Антона никогда не было и нет, поэтому все происходящее с ним — лишь плод бурной фантазии и волнения. Не стоило вставать с постели и идти курить. Не стоило курить так много и так долго. Не стоило первым начинать разговор. Не стоило садиться на пол рядом с ним. Вообще бы свалить из этой квартиры поскорее. Избежать чтобы этого разговора — неловкого, странного от первого и до последнего слова. — Да, — говорит Антон, внимательно следя за тем, чтобы голос не дрогнул, и мужественно выдерживает взгляд напротив, — один раз. Понять, что думает по этому поводу Арсений, невозможно. Он не высказывает своего мнения, никак не комментирует — ни единой шутки с его стороны, никаких мерзких замечаний. Арсений еще некоторое время смотрит на него, а затем опускает глаза на собственные колени. — И ког… — начинает он с деланным безразличием на лице, но Антон его вовремя обрывает: — Мы можем не говорить об этом? Звучит почти с мольбой в голосе, и Антон корит себя за это. Арсений пожимает плечами. — Можем, если ты так хочешь. — Хочу. Они молчат долго, но Антон сбивается со счета секунд, когда переваливает за две минуты, и потом бросает вовсе это дело. Антон не понимает, зачем продолжает сидеть, если разговор кажется совсем оконченным, а он настолько продрог, что перестал чувствовать пальцы на ногах. Вдали начинает греметь гром. Нужно уйти, думает усиленно он, продолжая сидеть без малейшего движения. Каждый нерв его тела будто цепями сковывает, поэтому он не уходит, не встает, даже не решается поправить сползший с плеча край пледа. Парализованный. Благо, сигарету он потушил немногим раньше, иначе рискнул бы тоже обжечься по неосторожности. И между ними куполом нависает неприятная тишина, царапающая и оглушающая. Хочется сбежать, прочь с балкона, из квартиры, куда подальше. Спрятаться рядом с Ирой, отгородиться от брата и забыться хотя бы на время. Эти мысли бьют еще больнее, чем прежде. Какой же ты мудила, думает Антон, на Арсения гонит за его выкрутасы, а сам чем лучше, если так подло и мерзко поступает по отношению к Кузнецовой. И каждый, каждый раз хочет ей все рассказать, хочет отпустить — не может. Еще крепче цепляется, сам не зная, какой из миров желает сделать своей собственной реальностью, что будет лучше для него. Ира — его утопия, его пристанище, оазис посреди пустыни. Арсений — словно запущенный детонатор, военный полигон, выстрел — в самое сердце. А он все равно мечется, даже после всей боли и клятв, после стольких ошибок и поражений — стоит на перепутье и не может взгляда от Арсения отвести, в то время, когда рядом ласково по имени его зовет Ира. — А почему ты, кстати, так рано сегодня пришел? — созревает у Антона вопрос. Арсений ведет подбородком чуть в сторону. — А что, не дал вам заняться чем-то интересным? — спрашивает в ответ он, но без злобы и издевки — просто интересуется как бы между прочим. — Да, блядь, — фыркает Антон. — Мы вообще просто телек смотрели. Просто если бы я знал, что ты так рано вернешься, не стал бы… ну, ее приводить. Я ведь не специально. — Ясно-ясно. У преподавателя, который режиссер нашей постановки, дела возникли, поэтому репетицию сократили. Я не думал, что ты будешь здесь, поэтому даже не стал предупреждать, да и с чего бы, это моя квартира, как-никак. — Да понял я. Больше этого не повторится. Арсений лукаво улыбается. — Какой понятливый. Начал поддаваться дрессировке. Антон не может решить, оскорбляют его эти слова или же смешат, но он слишком устал для ссор, поэтому только изображает горделивую отчужденность, говорит, демонстрируя зубы: — Но ведь и укусить могу. — Думаю, я кусаюсь больнее, — смеется Арсений, а улыбка его больше похожа теперь на хищный оскал. Антон шмыгает носом, передергивая плечами, когда на голову ему через открытое окно падает первая дождевая капля. Дождь быстро набирает обороты, буквально за несколько секунд перерастает в ливень, а сквозь толщу воды снова слышится громогласный рев небес. Первым с пола поднимается Арсений, забирая с собой сигареты и пепельницу. — Ты замерз, идем, — говорит он кратко. Антон безропотно подчиняется. Смотрит будто бы заворожено, как брат на подоконнике в углу ставит наполненную окурками пепельницу, рядом кладет пачку и зажигалку, затем закрывает окно и уходит в ночной мрак гостиной, не оборачиваясь. И Антон следует за ним, осторожно переступая порог. Он смотрит на размытый силуэт Арсения в нескольких шагах, но не может разглядеть ничего более. — Почему не разобрал? — спрашивает Арсений негромко, словно бы в квартире есть еще кто-то, кого они могут разбудить разговором. Антон на секунду теряется, но затем ему удается увидеть, что брат рукой указывает на диван. — Зачем? — отвечает он так же тихо и немного неуверенно. — Он широкий, я норм помещаюсь, потом вот это еще каждый раз складывать обратно впадлу будет. — Мог бы не складывать, раз так напряжно, пока здесь живешь. Слова брата, брошенные с такой беззаботностью, выбивают из колеи. Он пытается вглядеться в лицо напротив, но глаза все еще не привыкли к мраку, поэтому он видит только движущуюся тень. Арсений отходит на несколько шагов. — Серьезно? И что, даже и слова бы не вставил? А? — Вставил, разумеется. Но ты ведь мальчик закаленный. Все равно делаешь все по-своему. По голосу Антон рискует предположить, что Арсений в этот момент улыбается — легко и беззлобно. И ему так хочется увидеть эту улыбку, так хочется впитать ее, раствориться в ней, что колени начинают снова предательски дрожать, кружится голова. Ему бы за плечи схватить Арсения, крепко-крепко, но без грубости, развернуть к себе и смотреть на него — вглядываться в эти глаза — самые красивые и глубокие из всех, что он видел, — в улыбку. Как вглядываются в бездну люди, стоящие на краю пропасти, теряясь в сомнениях и потаенных страхах. Антон тоже теряется, ему кажется, что нога его вот-вот соскользнет с опоры и утянет вниз — в неизвестность. Он с детства ходит по краю, он каждый раз почти падает, подталкиваемый Арсением, но боязливо отступает, хватается за все, что попадается под руки, но не прыгает, не может; старается не смотреть вниз, но все равно постоянно взгляд опускает, словно магнитом манимый опасностью. И холодные ветра его пронзают до костей. — Ты даже постельное не взял, — слышит Антон уже не такой смешливый голос в стороне. Щелкает включатель, и настенный светильник бьет в глаза зеленоватым оттенком. — Я зачем его здесь оставил, думаешь? — Арсений оборачивается к Антону, помахивая перед лицом криво сложенной наволочкой. — Надевай. Антон ловит наволочку, следом в него летит подушка, прямо в лицо. Выполняя указания, он закусывает с силой губу, наблюдает украдкой, как Арсений самостоятельно разбирает диван, не произнеся больше ни слова. Арсений делает это… для него. Господи, для него! Антону и смешно, и жутко от поведения брата — какая заботливая мамочка его укусила, что он в который раз за ночь загоняет Антона своими словами и действиями в тупик? «Или это из-за того, что он сделал тогда… в прихожей? — думает растерянно Антон, укладывая подушку уже в наволочке себе на колени. — Типа пытается таким образом заставить меня забыть о случившемся?» Он сидит в кресле около балконного окна, бросает взгляд на часы и видит, что уже половина третьего. Как быстро прошло полночи, а спать все еще совсем неохота. Еще бы, после всего случившегося как спать вообще? Затем смотрит на брата. Ведь они оба оказались трусами. Раньше Антон думал, что только он, но… значит, он тоже боится. Что-то чувствует. И тоже ошибается. Антон не хочет думать — не сейчас и не об этом. Он сам не знает, хорошо или плохо ли то, что они оба сейчас ведут себя так, будто между ними никогда ничего не было и они действительно не больше, чем братья; ведут себя так, будто не случалось ни ревности, ни поцелуев. Антон не знает. Арсению, наверное, виднее, думает он. Ведь у Антона в голове еще с малых лет сложилась неоспоримая аксиома, что Арсений всегда все знает лучше, всегда все делает как надо и не может ошибаться. Увидеть слабость брата, посмотреть в глаза усталости и боли, ощутить его чувства кожей — это случилось с ним, наверное, впервые, это прибило его гвоздями к полу — и тогда, и сейчас, когда он об этом просто вспоминает. Арсений — его персональное божество, которому он всегда поклонялся и пред которым трепетал. Ему и представить сложно было до этого, что это самое божество может питать людские чувства, может так же чего-то бояться, может допускать промахи. Немыслимо просто. У Антона гудит голова, и он пытается завести разговор, только бы не оставаться с собой наедине. — А как там эта… — Антон пытается вспомнить имя, — та, с которой мне довелось по телефону болтать? Арсений, уже разобрав диван, стелет простынь и косит на него взгляд. — Хм, Злата? — задумчиво откликается он, — Чего это ты о ней вспомнил? Да просидел сегодня полчаса в уборной только потому, что она пришла к нам на репетицию во время обеденного перерыва. Она где-то работает недалеко, не знаю, так Илюха говорил. И как только ее увидел в дверях… — Что за ссыкло? — смеется Антон, и смех его действительно искренен. — От бабы — в туалете? — Это ты ее брата не видел. Он чувак классный, играет здорово, но… — Арсений выпрямляется, осматривая критическим взглядом проделанную работу. Затем он разворачивается к дивану спиной и смотрит на Антона, складывая руки на груди. — Наверняка, ты знаешь, кто такой Микки Милкович? Не ври, что не знаешь, даже я пару сезонов смотрел в свое время. Я помню, как тот рыжий его сестру обидел, Микки за ним с дружками по всему городу скакал. Илья такой же, сам видел. — Интересный ты пример выбрал, — Антон улыбается, задумчиво водя пальцем по мягкой обивке кресла. — Наверное, тебе нужно рассказать, что потом у них с этим рыжим было… Арсений кивает. — Блядство, знаю. — О, даже так. Что-то много матов от тебя. — Я сейчас немного не собран. Устал. Мне нужно спать, потому что завтра много дел. И тебе тоже, хватит курить всю ночь. — Уж кто бы говорил. — Что? — Сам чем занимаешься? Говорил, что я придурок, раз курю, но и ты, оказывается, куришь тоже. Антон тут же жалеет о сказанном, сталкиваясь взглядом с глазами Арсения. Антон и сам понимает, что его слова неправда, ведь Арсений курил при нем так неуверенно и неумело, что не сложно догадаться, что до этого он вряд ли проделывал подобное. Он знает, что Арсений не курит. И он говорит обратное только потому, что эмоции мгновенно ударяют в мозг, заглушая рассудок. Арсений хмурится, глядя на него сверху вниз, из его взгляда утекает веселость и беззаботность, холодные синие стены возвращаются на свое законное место, и Антон снова кусает губы, сгорая и замерзая под этим взглядом одновременно. — Я не курю, — медленно и четко проговаривает Арсений, словно пытается убедить его в том, что он не смертельно болен. — Это так… один раз — в первый и в последний, просто… — он ведет взглядом по собственной гостиной, но, не найдя за что бы зацепиться, возвращается к Антону, — захотелось. — А, ну ясно, — усмехается Антон, он надеется, что усмешка его не жалкая и злая, как у оскорбленного ребенка, но надежда на это совсем крохотная и полудохлая. Он думает: заткнись, заткнись, черт бы тебя побрал. И говорит: — У тебя всегда так: захотелось — делаешь. Берешь, что хочешь, даже не спрашивая. Взгляд брата становится еще темнее, морщинка на лбу — больше. Он выдыхает шумно, но молчит, щурит глаза, словно бы делая предупреждение о том, что кое-кому стоит вовремя заткнуться, но у Антона всегда были проблемы с тормозами, а тишина в ответ распаляет его еще больше, поэтому он набирает в легкие воздуха, поднимается с кресла, намеренно отводя взгляд от лица Арсения, и бросает небрежно, насмешливо и почти ядовито: — А потом: «это не считается». Потом: «я этого не помню», — он делает демонстративный взмах рукой, будто бы прогоняет назойливую муху от себя. Он думает, что он долбаеб. Он думает о том, что испортил только начавшееся зарождаться у них нормальное общение. Это его извечное призвание — говорить какую-то ебанную глупость, а потом несколько лет еще себя за это мысленно казнить. Когда эмоциональный прилив спадает, Антон вдруг понимает, что снова облажался и сказал не то, что хотел. Совсем не то. Вернее, как… он хотел, давно хотел это сказать — в глубине души, но всячески убеждал себя в том, что не стоит, что это глупо и безрассудно. И ведь у них почти получилось вести себя непринужденно друг с другом сейчас и даже шутить… До боли заламывая пальцы, он заставляет себя посмотреть на Арсения. Его злой взгляд сразу ловит парня в свои цепи. — Да что ты говоришь, — выдавливает из себя Арсений, едва ли не шипит по-змеиному опасно и тягуче, но с места не двигается, будто бы и не моргает. Антон забывает сделать вдох и чувствует, что кислорода ему не хватает. — Ты, хочешь сказать, чем-то лучше, а? Со всеми своими заебами? Детство все еще в жопе играет? Хочу — возьму, а, нет, теперь не хочу, тогда убегу-ка лучше нахуй, а потом буду делать вид, что все в порядке. И всегда так. Я хотя бы пытался поговорить, я хотя бы… хотел что-то прояснить и наладить. Летом пятнадцатого, когда… все это случилось. Да, это я полез, это я сделал, я тогда признал, что виноват. Но… блядь. Я попытался поговорить сразу, как только ты вернулся, потому что не хотел это так оставлять. И это, знаешь ли, было нелегко. Но что сделал ты? Надел маску обиженного и запуганного ребенка и прикинулся глухим, немым и тупым. Я всего лишь принял твою тактику. Антон мгновенно ощетинивается, не успев даже до конца переварить услышанное: — Да ты издевался надо мной постоянно. Всегда. Всегда, блядь. Смотрел на меня, как на дерьмо. — Нет, — резко и твердо говорит Арсений, смотрит так же раздраженно и пристально. — Да, — перечит Антон, чувствуя, между тем, как внутри все закипает от переизбытка различных чувств — и злости, и смущения, и тревоги, и удивления. — Ты так всегда делаешь, — говорит он, чуть помедлив. — Как можно было с тобой говорить, если ты постоянно меня унижал и издевался? Даже слово лишнее вставить страшно. И… Конечно, я, блядь, не знал, что сказать в тот раз, ты думаешь, любой шестнадцатилетний подросток умеет обсуждать такие… проблемы? Он и Арсений — просто проблема. — А сейчас? — Что, сейчас? — Сейчас ты умеешь это обсуждать? Антон сглатывает. — Конечно… нет. Арсений склоняет голову набок с кривой усмешкой на губах. — Тогда о чем речь. Зачем поднимать эту тему? — Да я и не хотел. Ты меня вынуждаешь. — Ну да, — скептически бормочет брат. Антон бесится еще больше. Рвано выдыхает и ждет, пока что-то умное придет в голову, чтобы дать отпор, но ничего не случается. Он ощущает себя слабым и нелепым. Идиотом, пытающимся храбриться в одной клетке со львом. И, зарываясь ладонями в собственные волосы, он грубо сжимает пальцы и чувствует, как резкая боль в корнях чуть отрезвляет. — Я просто знаю, - говорит Антон несмело, - что рано или поздно придется. — Не считаешь, что уже все-таки слишком поздно? После этого Антон замирает, глядя в темную стену напротив. Медленно оборачивается, делая вдох через силу. И пытается не слушать, как колотится сердце. — Ты правда так думаешь или это просто удобный способ от меня отвязаться? Арсений ответно вглядывается в его перекошенное лицо, но ничего разглядеть и понять Антону не удается. Он надеется получить ответы, не спрашивая напрямую. Даже если ему будет больно их услышать. Надеется, что Арсений знает, что, черт возьми, и так все знает. Знает, в конце концов, как решить их проблему. Но Арсений выбирает другой путь, когда выпрямляется и отвечает: — Уже поздно. Пора спать. Вернемся к этому разговору позже. Внутри все обрывается. — Ну вот, — усмехается устало Антон, — видишь? Ты ведь и сам сливаешься. Я сказал, что нужно об этом поговорить, но тебе срочно надо идти нахуй спать. И ты никогда ничего мне не говоришь. Ничего, сука, я вечно в каких-то потемках шарюсь, одни ебучие вопросы, предположения, сомнения. И комплексы еще эти из-за тебя. Потому что я не могу тебя понять. Ты, ты не разрешаешь мне себя понять. Ты… будто держишь меня крепко на цепи, но сам не подходишь и близко. И я ничего не понимаю. Развернувшись на пятках, Арсений направляется к двери, намереваясь уйти, а у Антона уже нет сил и желания его держать. Он пытался, блядь. Он хотел разобраться, даже несмотря на то, что сердце рвет грудную клетку и глушит собственный голос. Дышать тяжело, почти больно. И ему настолько страшно, почти на грани паники и истерики, но он пытался. Теперь, блядь, Арсений ему не скажет, что он только убегает и прикидывается дурачком. В комнате душно, тихо, и свет светильника ложится на стены и мебель мягким зеленоватым оттенком. В горле пересыхает настолько, что Антону кажется, будто он больше и слова из себя не выдавит. Он смотрит Арсению в спину, а его самого рвет на части от злости и любви одновременно — двух сильнейших и ужасающих чувств, вызванных этим самым человеком. Только Арсений мог заставить его чувствовать все это. Особенно - чувствовать это одновременно. Антон так его любит, так любит, любит, блядь. Любит каждую боль, причиненную им. Каждый шрам на сердце. Он его любит, и ненавидит его за эту вымученную любовь. И если от обычной светлой любви в животе у людей порхают метафорические бабочки, то у Антона в животе перегнивает и смердит целое кладбище подохших насекомых. Он не знает, хорошо ли то, что они все-таки что-то друг для друга прояснили. Но одна часть его души глубоко сожалеет обо всем сказанном, ведь этого разговора можно было избежать… Арсений останавливается на пороге, держась за ручку двери. Он бросает на брата взгляд через плечо — совсем мимолетный, Антон не успевает и среагировать, — а затем, отвернувшись, проводит ладонью по лицу. — Я просто… Антон. Я никогда не хотел всего этого, ты сам должен понимать. И я… делал все, чтобы не стать таким, как ты, — говорит он, но тон его далеко не насмешлив — в голосе плещется горечь напополам с сожалением и обреченностью. — Таким же зависимым. Таким же жалким. Но все, чего я добился, так это, — Антону кажется, что голос его немного дрожит, — твоей ненависти. И своей ненависти к себе же. И теперь я иду спать. Дверь за ним бесшумно закрывается, оставляя Антона абсолютно одного со всем услышанным и пережитым. Он долго смотрит на дверь, словно веря, что Арсений может передумать и вернуться, но сам понимает, что даже не стоит надеяться. Антон падает спиной на любезно разобранный и заправленный диван, тянется слабой рукой к выключателю, в следующую секунду погружая комнату в более приятный мрак. Он прячет глаза в изгибе локтя, а искусанные губы мелко дрожат, пока он пытается сделать глубокий вдох. Когда-то он клялся себе, что больше не позволит плакать из-за Арсения, что будет сильнее и взрослее слез. Но сейчас он шлет нахуй эту клятву, а слезы, теплые и горькие, медленно стекают по его вискам и щекам, оставляют неприятные мокрые следы на коже, забираются в уши, впитываются в пахучую после стирки ткань постельного белья. Антон не издает ни единого звука, проглатывая каждый рвущийся наружу всхлип. И легче не становится.

И между мирами с тобой умирали. Клава-кока