Завтра я буду здоров

ARTI — На глубине; Breaking Benjamin — Red Cold River; Five Finger Death Punch — Watch You Bleed; Papa Roach — Not Listening;

Почему мне так легко, хоть я и в шторме потонул? ARTI

———

Антону снится Воронеж. Снится уютный — родной почти как собственный — дом тети Фелиции. Перед ним проносятся бессвязные кадры из детства, но поймать хотя бы один из них, задержать дольше, чем на несколько секунд, не удается, как бы он ни старался. Антон видит ухоженный сад, зеленый, заросший фруктовыми деревьями; видит много травы и цветов, широкую веранду с диваном-качелей, где постоянно за взрослыми разговорами собирались родители со своими друзьями; плетенную пахучую беседку, воздух свежий и пропитанный солнцем, который хочется глотать вдох за вдохом. Мелькают кадры многочисленных игр в футбол или баскетбол с деревенскими мальчишками, катания на велосипеде, вечера у камина, настольные игры с Марией и Арсением. Но один из отрезков, далеких и почти незнакомых — забытое воспоминание — Антону удается-таки увидеть в полной мере, время будто замедляется, позволяя окунуться в события тех детских лет. Антон видит себя. И Арсения. Они крадутся в соседний двор, перелезая через забор, и воруют большие спелые груши. Брат шутит о чем-то глупом, но очень забавном, параллельно он не забывает контролировать, чтобы Антон не шумел слишком сильно, и первым лезет на высокое дерево. В его темных волосах играют солнечные блики и путаются зеленые сочные листья, недлинные локоны цепляются за ветки и развиваются на ветру. Движения Арсения плавны и грациозны, как у кота, он без проблем перебирается с ветки на ветку, переставляет ноги совсем играючи, словно шагая по твердой и ровной земле, и улыбка на его губах веселая, предвкушающая. Антон смотрит на него как на божество, не в силах пошевелиться. И он может поклясться, что ничего прекраснее в своей жизни он еще не видел. Настолько его захватывает это, настолько поглощают неизвестные еще ему чувства, зарождающиеся в груди — помесь восхищения и нежности, — что Антон, совершенно забыв обо всем вокруг, так неуклюже и внезапно оступается. Рукой пытается удержать себя, но из-под детских пальцев выскальзывает ветка, оцарапывая кожу жесткой корой. При падении он получает еще несколько ссадин и в завершении прочего тело пронзает острой болью, резкой, заглушающей. Сильнее всего ноет левая нога, словно бы ее медленно-медленно выворачивают, Антон лишь на несколько секунд выпадает из сознания, даже не слышит собственного вскрика, а глухие болезненные стоны долетают до него, будто бы откуда-то со стороны. Он точно знает, что прошло не больше десяти секунд, но когда открывает глаза снова, уже видит перед собой склонившегося брата. Взгляд Арсения такой живой и яркий, что хочется смотреть на него всегда, раствориться в нем, приковать к себе этот взгляд, чтобы он принадлежал только ему. У Арсения самые красивые глаза из всех, что Антон когда-либо видел. — Эй, эй, Тох! — обеспокоенно тараторит Арсений, вглядывается в перекошенное от боли лицо и кладет осторожно руку брату на грудь, мягко поглаживает. — Ты слышишь? Антон? Антон хрипит в ответ что-то нечленораздельное, но зачем-то улыбается. Затылок ноет от удара, ногу все еще выкручивают наизнанку и на лице начинает щипать неглубокая царапина, даже кровь, кажется, чуть выступает. Но Арсений так ласково его касается, ведет теплой ладонью вдоль живота по ребрам и до солнечного сплетения; он так смотрит и так говорит, что на мгновение все перестает болеть. Просто становится легко и умиротворенно. Антон чувствует под собой примятую высокую траву, смягчившую ему падение, несколько травинок щекочут кожу, а в глаза сквозь листву пробивается жаркое августовское солнце. Тонкая струя крови проделывает путь по щеке к шее, а эти голубые глаза напротив Антону дороги настолько, что только за то, чтобы они всегда-всегда были такими яркими и живыми, он готов продать собственную душу кому угодно — Дьяволу, Богу, вообще не важно. Только бы они… — Что такое, нога? — быстро угадывает Арсений. — А пошевелить можешь? Отлично, значит, не перелом. Давай, вставай, пока нас не увидели, домой пойдем. Ну и идиот, говорил же — осторожно. Ты сказал, что все знаешь, и все равно облажался. Арсений причитает тихо и больше для приличия, чем из искренней злости, поскольку на лице его все еще угадывается неприкрытое беспокойство, а, помогая Антону подняться с земли, он касается его так аккуратно, боясь задеть ушиб или ссадину, так бережно. Словно Антон фарфоровый. Словно Антон — это самое дорогое, что есть у него. Придерживая брата под руку, Арсений буквально взваливает его на свое плечо, позволяя идти, почти не наступая на поврежденную ногу. Антон хватается за него, как утопающий за спасательный круг, но отнюдь не потому, что идти самостоятельно он бы не смог совсем; только вот Арсений так близок и ласков, что все внутри трепещет и воет — не ясно, из-за чего именно, но это точно как-то связано с братом. И Антон, глупый мальчишка совсем еще, десятилетний, мимоходом успевает подумать, что такое сильное и всепоглощающее чувство он уже испытывал и раньше — каждый из этих разов был связан только с Арсением и больше ни с кем. Но это кажется Антону правильным, ведь ближе старшего брата у него, наверное, никогда никого и не было. Не будет.

———

Просыпается он резко, будто его грубыми пинками попросту выталкивают из собственного сна. Принимая сидячее положение, в первые секунды он совершенно не ориентируется в пространстве и пытается понять, где сейчас находится. Единственное окно в комнате выходит на балкон, и на улице вовсю разрастается день и льет дождь. Антон вспоминает, что он вовсе не дома и теперь живет в квартире брата. В этой гостиной. Со вздохом он валится обратно в постель, пряча лицо в подушку, и думает о том, стоит ли вообще куда-то вставать. Антон помнит то лето, помнит тот жаркий солнечный день и, кажется, даже запах свежескошенной травы из сада ныне покойной соседки все еще бродит где-то рядом призрачным шлейфом. Тогда все обошлось лишь вывихом и легким испугом, хотя тетя Фелиция, увидев хромающего племянника с кровью на лице, не приняла никакие протесты и отвезла его к врачу на осмотр. Ему было всего десять лет, но уже тогда… уже тогда с ним происходило что-то странное, чему он не мог найти объяснения, чего он совершенно не понимал или трактовал для себя неверным образом. Тогда это не казалось проблемой, тогда не хотелось об этом слишком много думать. Сейчас с ним происходит то же самое, только вот теперь он понимает куда больше и уже не обманывается мыслью насчет того, что эти чувства по отношению к родному брату — норма; то, что и называют пресловутой любовью к семье. Из коридора доносятся негромкие звуки, и Антон наконец отбрасывает сон окончательно, тянется к мобильнику, чтобы убедиться, что время уже перевалило за половину первого дня. Если учесть, во сколько он заснул, то еще и недолго проспал. Из дальней комнаты теперь он слышит, как Арсений с кем-то разговаривает, сперва Антон с тревогой думает, что в квартире находится кто-то еще, но, не услышав посторонних голосов, приходит к выводу, что говорит он по телефону. Когда Антон, натянув на себя первую попавшуюся на глаза одежду, нехотя плетется из комнаты, Арсений уже заканчивает свой разговор фразой: «Я не знаю, найду время или нет, но точно подумаю об этом. Давай»; стоя у зеркала, он оборачивается на звук открывающейся двери и кладет телефон на зеркальную тумбу рядом с ключами. — О, принцесса проснулась? Он улыбается насмешливо, но беззлобно. Мажет по Антону быстрым взглядом и возвращается к сосредоточенному созерцанию своего отражения, продолжая застегивать пуговицы на рубашке. — Ой, иди нахуй, — бросает хмуро Антон, хотя и сам жалеет о сказанном. Кажется, это вырвалось против его воли. Сонный и помятый, он чувствует себя слишком открытым и уязвимым перед братом. Он засматривается на то, как сексуально Арсений поддевает одну пуговицу за другой, совершенно забыв о том, что только что собирался пройти в ванную и запереться там на добрые двадцать минут. Арсений взгляд этот видит, но решает на нем внимание не акцентировать, вместо этого он говорит: — Слишком много матов от тебя в последнее время, Антон. Еще и вместо приветствия. — Антон, кое-как оторвавшись от созерцания прекрасного, закатывает глаза к потолку. — Прекращай. По губам тебя бить, что ли? — Можешь попробовать, — отвечает Антон полушепотом, но достаточно громко, чтобы брат услышал. — Мама просила набрать ее, когда проснешься, — говорит затем Арсений. Антон даже испытывает легкое разочарование от того, что брат решает не продолжать эту тему, но вида не подает. — Ла-адно, — тянет он сонно, обнимая руками дверной косяк и прикладываясь к нему виском. — Ты на репетицию? Арсений накидывает на себя кожаную куртку и подхватывает из стойки в углу черный зонт-трость. — Я с нее вернулся час назад, — говорит он. — Сейчас ухожу снова, возможно, сегодня не вернусь, но это не значит, что нужно водить сюда кого попало, надеюсь, это уже понятно? — Да ясно мне все, я же сказал. Больше ничего такого. И… — Антон вдруг осекается, встречаясь с братом взглядом, но мысленно приказывает себе успокоиться. — Как это, не вернешься? А куда ты? — Думаю, если бы это тебя касалось, я бы сказал. Повторю еще раз, чтобы уж наверняка: никаких подружек здесь быть не должно. И никаких… дружков. — Чего? Арсений безразлично пожимает плечами. — Просто не хочу вернуться к себе домой и застать неловкую сцену. Помни, что я могу вернуться в любой момент и лучше не рисковать. Чувствуя, как краснеют щеки и уши, Антон отворачивается в сторону, надеясь, что брат не увидит его смущения. Взгляд его упирается в дверь, ведущую в ванную. — Вали уже, куда там тебе нужно. Я не собирался никого приводить. — Отлично. Завтрак на плите, кстати, он остыл уже давно, но, думаю, с этим ты справишься самостоятельно. — Да… — бормочет Антон, — спасибо. Он все ждет, когда дверь за его спиной хлопнет, давая понять, что Арсений ушел, но несколько секунд они проводят в молчании, после чего Арсений запоздало отвечает: — Ага. Антон косит на него взгляд, осторожно, словно надеясь, что этого никто не заметит, и тут же сталкивается с холодными глазами напротив, которые пристально смотрят на него — в него прямо. Что-то ищут, о чем-то говорят. Арсений закидывает на плечо спортивную сумку, даже не разрывая зрительного контакта, и задерживается на пороге, словно бы хочет сказать что-то еще перед уходом, но почему-то молчит. Антон думает пошутить как-нибудь, только бы сгладить неловкость сцены, но ему не удается выдавить из себя даже звука, поэтому он только сглатывает, отступая на шаг подальше. Они молчат друг с другом не больше полуминуты, но это одни из тех безумно мучительных секунд в жизни Антона, которые в будущем он даже не захочет мимоходом вспоминать. И Арсений закрывает-таки за собой дверь, оставляя Антона в звенящей тишине опустевшей в миг квартиры. А через десять минут, когда Антон уже на кухне пьет сладкий чай, уставившись в стену, ему на телефон приходит сообщение: Арсений (12:48): Не забудь позвонить маме. Экран гаснет, переходя в режим блокировки, а за окном ревет противный ветер, бьющийся в окна. Антон задумчиво крутит телефон в руке. Он не виделся с родителями всего несколько дней, но такое чувство, словно расставание случилось минимум в прошлом году. Настолько все стремительно, сумбурно и странно в последнее время у него, что из головы даже на некоторое время выметаются столь простые и святые образы, как мама, папа — самые близкие для него люди в этом мире. Люди, которые любят его, даже не подозревая о том ужасе, что происходит за их спиной. Он — их позор, хотя они об этом и не знают. Иногда Антон случайным образом представляет себе, что бы случилось, узнай родители о том, что происходит между ним и Арсением на самом деле; да знай они хотя бы половину этого дерьма… Что бы было? Что бы они сделали? Что бы сделал он сам и как бы повел себя Арсений? Он каждый раз отгоняет эти мысли, пытается вытеснить, вытравить из собственной головы, переключиться на что угодно, только бы не думать об этом. Просто потому, что ему безумно страшно об этом думать, страшно представлять лица родителей — перекошенные ужасом, отвращением, разочарованием, болью. Когда в голове начинают выстраиваться подобные образы, ему хочется рыдать — долго, надрывно, чтобы никто не увидел и не посмел утешить, чтобы выплакать душу наизнанку. Он знает, что слезы — не выход, слезы — слабость. Антон твердит себе об этом каждый раз, но к своему стыду, буквально прошлой ночью давился беззвучными слезами, глуша рваные выдохи в подушку, а ему хочется поклясться себе снова, что больше подобного не повториться, ведь он сильнее этого, ведь он может держать себя в руках. Но нет, думает Антон, неправда это все — ни черта он не может. Мама всегда трепетно относилась к их с Арсением взаимоотношениям. Будучи очень близкой со своей сестрой, она не хотела допустить, чтобы у ее собственных сыновей вышло так, что они не дорожат друг другом и почти не общаются. Антон помнит ее слова о том, что семья — главное, и какое это счастье — иметь брата или сестру, ведь в будущем братья и сестры — те люди, кто и заменяют при случае родителей, и становятся друзьями и опорой. Арсений говорил, что брат — не друг, мама твердила обратное, но Антон, сам не зная почему, больше прислушивался к словам Арсения. Мама болезненно переживала их ссоры, Антон помнит это; она всегда хотела их сблизить еще больше, так радовалась всегда, когда они делали что-то вместе, даже сейчас она с такой охотой приняла идею отца с переездом в квартиру Арсения только потому, что хочет, чтобы ее сыновья имели возможность проводить вместе больше времени, тем самым искупив последние годы, когда они почти не общались. Но если бы она, мама, знала все, что бы она сделала? Как бы она смогла жить с этим дальше? И смог бы Антон надеяться на то, что его… их когда-нибудь простят?.. Отрекся бы от них отец? Антон, конечно, каждый раз проговаривает про себя: нет. Но на секунду всего сердце его все же замирает, прежде чем он бросится разгонять эти поганные мысли от себя. Он хотел бы верить в то, что родители смогли бы это принять, что не оставили бы их, даже узнай их постыдную тайну, они ведь — семья, они ведь их любят, Антон знает, что любят, он действительно уверен, что его родители — лучшие из всех. Но… просто, наверное, всему есть предел, верно? А Антон свой уже преодолел, во всяком случае, в его собственном понимании. Он понимает, что никогда не сможет им раскрыть правду — не потому, что такой отвратительный трус (хотя не без этого), но потому, что он понимает, что эта правда губительна — она разрушит все, что у них было, покалечит тех, кто даже не повинен в том, что такое произошло. И Антон не хочет, не может покалечить маму и папу только оттого, что сам он оказался неправильным. И Арсений — такой же. Почему иногда хорошим и добрым людям так не везет, разве Виктория Артуровна и Сергей Андреевич заслужили нечто подобное? Хотя… А разве они сами заслужили? Закусывая губу до боли, выдыхая рвано и тревожно, Антон находит в журналах вызовов теплое и родное «мама». Ждет пять гудков и слышит такое непередаваемое: — Тош, алло, наконец, ты позвонил, уже соскучилась. И под ребрами грызет настойчиво чувство вины, воздух спирает от той нежности в ее голосе, от той обреченности в мыслях Антона. Он делает тихий, но глубокий вдох и пересиливает себя в очередной раз. — Привет, мам, — говорит он с улыбкой в голосе, — я тоже. Очень.

———

Дима много болтает, когда хочет сказать совсем другое, но не знает, как. Антон это знает, и все что ему остается в таких ситуациях — слушать терпеливо и ждать, пока Дима не соберется и не дойдет до сути. А когда он наконец рассказывает о том, что старший брат Кати возвращается из армии и намерен познакомиться с ним, с Димой, лично, Антон только молча морщится и запивает услышанное пивом. Они долго затем обсуждают эту тему, хотя подбадривать Антон и не особо умеет, но зато Позов за шутками и спорами неплохо отвлекается, а потом подбадривает себя сам. Так проходит первый день Антона после того странного ночного разговора с Арсением. Арсений действительно не приходит ночевать — когда Антон вечером возвращается после посиделок с Ирой и Димой, его встречает та самая звенящая тишина, которую оставил Арсений после своего ухода. И ни одного следа, что тот вообще забегал домой хотя бы на минутку. Антон Арсению не пишет и не звонит, потому что не думает, что это было бы уместно, но весь вечер проводит в каком-то неуютном ожидании чего-то. Не получается у него ни за учебу взяться, ни фильм посмотреть, и даже телефонный разговор с Ирой совсем не вяжется, поэтому Антон кое-как желает девушке доброй ночи и бросает трубку, даже не выслушав ее ответ. Не говорит ей «люблю». Дальше он долго сидит на кухне, думая о том, что нужно бы поесть, но даже как-то и не хочется, поэтому он так и остается без ужина. Потом торчит на балконе, выкуривая одну за одной. И бесцельное перемещение по дому доводит его настолько, что он готов уже прибить себя гвоздями к одному месту, только бы перестать бродить из угла в угол. И я… делал все, чтобы не стать таким, как ты. Таким же зависимым. Таким же жалким. Он думает о том, что скажет Арсению, когда увидит его в следующий раз, но ничего не может придумать, а мысли каждый раз скатываются до банальной полуистерики, когда уже не выходит думать здраво — когда в голове один сплошной пиздец. Как вести себя теперь с ним? Что говорить? Но все, чего я добился, так это твоей ненависти. И своей ненависти к себе же. Он прокручивает эти слова из раза в раз, пытаясь понять, пытаясь поверить, но напряженный день отдается в висках режущей болью, и Антон пытается заснуть. Арсений не появляется и на второй день. Он не сообщает, когда будет, даже не шлет короткое сообщение, а Антону нравится себя убеждать, что он не потому все время держит телефон в руках, что ждет. — Кто тебе пишет там? — заинтересованно спрашивает Ира, поглядывая на него. — Никто. — Ты от телефона сегодня не отлипаешь. — Мама должна позвонить, — говорит Антон. — Жду ее. Кузнецова чуть щурит свои пронзительные серые глаза, но тут же отвлекается, когда ее объявляют, что ее заказ готов. Уже со стаканчиком кофе в руке она подходит к Антону ближе и спрашивает: — У нее все хорошо? — Да, конечно. У тети Фелиции гостить — как на курорте побывать. Только вот дети, конечно… но маме нравится. — Смотри, — Ира слабо толкает парня под ребра, — приедет, внуков просить станет. Антон округляет глаза, наблюдая за тем, как Ира осторожно отпивает горячий каапучино. — Эм, это… ты… — Да нет, успокойся, я не про нас. — Она смеется, заглядывая в его испуганные глаза. — Я мамой так-то пока быть не собираюсь. Да и… Я про брата твоего говорю. Сколько сейчас Арсению? — Да двадцать только. — Ну хотя ему тоже рановато. Но бывает всякое, знаешь, — добавляет Кузнецова, загадочно прищуриваясь. — Он вроде у девушек популярен до ужаса, а женщины в этих делах умеют быть коварными. На что угодно пойдут, только бы в ошейник в виде обручального кольца нацепить. Антон стремительно меняется в лице, не то бледнея, не то синея, глаза, направленные куда-то в сторону, становятся совсем задумчивыми, и он закусывает губу. Ему всегда неприятно думать о том, что однажды его брат женится и станет семейным человеком, как их отец. Представлять нечто подобное каждый раз для него странно до мурашек. У них родятся дети, Арсений, возможно, даже будет любить свою супругу, если, конечно научится любить кого-то, кроме себя. И это нормально — жена, взрослая жизнь, взрослые проблемы и обязанности. Арсений Антону не принадлежит, к сожалению, чтобы тот смог его забрать себе и ни с кем не делиться никогда. Арсений как небо — всегда выше, всегда все знает, всегда недостижимый и прекрасный, что дух захватывает. Но так хочется дотянуться, хочется ощутить его снова. Словно ребенок, Антон мечтает, чтобы никто даже не смел тронуть то, что он любит больше всего и то, что он хочет назвать своим. Но, как и для любого другого, кто не умеет совсем летать, Арсений таит в себе опасность — кажется прекрасным, но швыряет с высоты на землю. Обещает свободу и медленно убивает. Ира говорит: — Да ладно, не переживай так, Арсений, думаю, сам разберется. — Я и не переживаю. — Спохватившись, Антон изображает на лице равнодушие. — С чего ты взяла вообще? — Не знаю, просто ты сразу посерьезнел на несколько тонов. Да и каждый раз… когда речь заходит об Арсении, ты становишься таким. — Ну… — Когда мы ужинали втроем, ты рядом с ним вообще был дерганным. — Ага… да я ведь говорил, мы не всегда ладим. В детстве были сложные отношения. — А сейчас? — Сейчас? Антону хочется сказать: сейчас вообще пиздец такой ебанутый, что не распутать. Но он продолжает: — Кажется, да. Нормально, в смысле… Более-менее. — Мне иногда кажется, что ты боишься его. Еще как. Антон натянуто смеется, делая шаг в сторону парка. Тяжело сглатывает тревогу и старается не встретиться с Ирой взглядами. — Что за глупости, — говорит он, изображая удивление в голосе. К обеду они с Ирой расходятся каждый по своим делам — дел у Антона нет никаких, но он упорно создает их видимость, — и Антон не находит ничего лучше, кроме как вернуться в квартиру брата. Пытается себя чем-нибудь занять, но все равно в итоге каждый раз оказывается курящим на балконе. Прислушивается к каждому шороху, будто бы отчаянно кого-то ждет, только себе говорит, что это совсем не так. Звонит отец, звонит мама и Дима, пишет Мария, а сам Антон вечером отправляет какое-то очередное бессмысленное пожелание доброй ночи Кузнецовой. Кажется, впервые за все время их отношений ему не приходит сообщение в ответ, но Антон слишком зарыт в себя, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Он глядит долго и задумчиво на имя в телефонной книге — «Арсений». Не Арс, не брат и не как-нибудь еще — именно Арсений, именно так подписал его Антон еще давным-давно, и ему кажется, что по-другому именовать его будет попросту неправильно. Это имя настолько же красивое, насколько и холодное — как громадные глыбы льда, возвышающиеся над людскими головами. Он уже давно не называет брата «Арс». Его имя будто бы ставит брата еще выше, выше Антона. И Антон каждый раз, видя на экране это официальное Арсений, будто бы видит вместо него: «Ну ты и уебок, не смей даже звонить мне». И он не смеет — ни звонить, ни писать, хотя моментами ему кажется, что он почти готов это сделать, даже если все закончится очередным пиздецом. Но он так и не решается, в квартире по-прежнему глухая тишина, разбавляемая лишь мерными дождевыми каплями за окном. Антон откидывает затылок к стене и переводит взгляд на то место, где еще позапрошлой ночью рядом с ним сидел Арсений — удивительно уставший и несобранный, словно бы совсем беззащитный с этой сигаретой в руках и отстраненным взглядом. Протяни руку — коснешься его теплой кожи, его темных мягких волос, поймаешь за локоть и потянешь на себя. Антон вытягивает руку — медленно, словно делая над собою ужаснейшее усилие — и касается только прохладной пустоты. Когда Антон находит в себе силы подняться и уйти с балкона, время уже близится к ночи, а он все еще не обедал даже и совсем не желает спать. Сидит на диване, уставившись в телевизор, но это надоедает ему слишком быстро, поэтому он, отключая на телевизоре звук, просто выходит в коридор, где все такая же входная дверь, все такое же зеркало и обувная полка с маленьким диванчиком у стены; на тумбе вот вещи Арсения, которыми он пользуется ежедневно, а рядом — связка ключей, которые временно принадлежат самому Антону. Здесь все чужое, что и тронуть страшно, но оттого и хочется еще сильнее. Антон проводит кончиками пальцев по гладкой и абсолютно чистой поверхности тумбы, дотрагивается до одеколона, до расчески, заглядывает в зеркальное отражение, видя самого себя. Волосы его всклокочены, футболка измята, а воротник чуть перекручен влево, растянут после частой стирки. Потухший взгляд и сведенные брови на переносице Антону совсем не нравятся, поэтому он старательно улыбается, но вот отражение в зеркале, что странно, только криво растягивает обветренные губы, и это совсем не похоже на нормальную улыбку. У отражения трескается губа, Антон наблюдает за тем, как медленно выступает кровь. Ее привкус во рту чувствует и сам Антон, хотя, казалось бы, это ведь не он, а отражение — Антон-то нормально улыбнулся, у него все получилось, в чем проблема. В квартире Арсения без самого Арсения одиноко, словно на необитаемом острове, где вымерли даже обезьяны и пауки. Словно на кладбище, где ты — единственный, блядь, живой. В квартире тихо и царит полумрак — Антон оставляет включенным только настенный светильник в гостиной и слабенький бра в прихожей. И ему все кажется, что брат должен прийти с минуту на минуту, хотя и сам не знает, хорошо ли это, ведь и рядом с ним не становится ни на йоту легче. Ждет его, словно преданный пес, не зная наверняка, вернется ли хозяин вообще когда-либо. Внезапно в зеркале Антон видит за собственной спиной дверь в комнату Арсения, и его охватывает непреодолимое желание вторгнуться в личное пространство брата, пусть даже тот и узнает об этом потом. Это будет потом. Его так манит запретный плод, любопытство поддевает за живое, и Антон, последний раз оглядев пустую прихожую, идет к двери — осторожно, будто боясь кого-то или что-то пробудить. В спальне Арсения непроглядная темнота и холод. Окно оказывается оставлено на проветривание, а шторы плотно задвинуты, так что уличный свет никак не проступает. Кажется, что даже воздух в этой комнате совсем другой — особенный, пьянящий. Воздух с нотками граната и зимнего мороза. Этот запах так идет Арсению, что голова кружится от одной только мысли. Щелкает выключатель, зажигается верхний свет, а Антон все стоит на пороге, дышит воздухом этой комнаты судорожно, словно бы никак не может надышаться; он осторожно скользит взглядом по стенам и полу, ощущая внутри какой-то тревожный восторг — точно как когда открываешь для себя новые горизонты, еще не зная, какие впечатления тебя ждут. Чистоте в комнате Арсения можно позавидовать — насколько все аккуратно и на своих местах. Десятки книг на полках, несколько сложены в стопку прямо на рабочем столе рядом с ноутбуком. Антон подходит ближе, видя распечатки каких-то сценариев, тетради из института, ручки и простые карандаши в подставке для письменных принадлежностей. Все так идеально сложено, что Антон невольно вспоминает бардак на своем рабочем столе, где нереально найти что-либо вообще, не перерыв при этом горы каких-то ненужных бумаг, старых тетрадей и сломанных ручек; улыбка сама появляется на его губах — не вымученная, жалкая, а словно бы наполненная нежностью и весельем одновременно. Ноутбук, что не удивительно, оказывается запаролен, поэтому Антон быстро теряет к нему интерес — примерно после двадцатой попытки подобрать верный пароль. Ничего из того, что приходит ему в голову, не подходит, тогда Антон сам себе напоминает, что это не просто чей-то ноутбук, это ноутбук Арсения — человека с бездонной фантазией и особыми тараканами в голове. Он не из тех, кто станет ставить в качестве пароля дату рождения или название любимой музыкальной группы. И догадаться, что именно могло прийти в голову Арсению — невозможно. Антон выключает ноутбук и оставляет все так, как было и до него. Он долго сомневается, но все-таки отодвигает зеркальную дверцу шкафа-купе, видя перед собой полки со сложенной одеждой. На каждой из них аккуратные стопочки, ни одной небрежно свернутой майки или футболки, еще и отсортировано все по каким-то особым критериям. Другую половину шкафа занимают вещи на тремпелях — несколько костюмов, пиджаки, пальто, еще какие-то странные наряды, должно быть, для театра. Антон и сам не знает, что хочет увидеть, но продолжает с каким-то необъяснимым благоговением исследовать комнату, пытаясь запомнить каждую деталь. Комната не захламлена мебелью, поэтому кажется весьма просторной, даже пустой, все очень минималистично, а большую часть свободного места занимает широкая кровать, аккуратно заправленная покрывалом — настолько аккуратно, что Антон не может найти ни одной складочки на нем, так ровно, как у Антона бы, наверное, никогда и не получилось сделать. Он медлит в нерешительности, словно бы ожидая чьего-то разрешения, но, так и не получив его, все же медленно садится на край кровати, прислушиваясь к собственным ощущениям, и как и обычно, совсем их не понимая. Просто странно. Очень странно. В этой кровати спит Арсений. В этой кровати он трахает своих бесконечных Ев, имена которых сливаются в один сплошной звук. И теперь здесь он, Антон, сидит и представляет все это дерьмо, будто бы не зная заранее, что такие мысли только сильнее нагоняют уныние на него. Когда свет начинает выступать для Антона раздражителем, он идет, чтобы выключить его, но из комнаты не выходит, возвращается на прежнее место и разглядывает комнату повторно — теперь в абсолютной темноте. Он не видит даже малейших очертаний мебели, но воссоздает обстановку по памяти, и в этот момент у него на душе вдруг образуется какой-то мягкий, спасительный штиль — просто в миг так спокойно и легко, будто все проблемы себя сами исчерпали и все так хорошо, так правильно. Антон думает о том, что случится, если сейчас придет Арсений и застанет его в своей комнате. Он будет недоволен, тут гадать долго не надо, но Антон почему-то даже хочет, чтобы тот его поймал с поличным и выразил свое недовольство ему прямо в лицо. Антону не страшно, и он тихо смеется, падая спиной на холодное покрывало, раскидывая руки широко-широко и уставившись в потолок, совершенно его не видя. Он смеется и смеется, представляя злость Арсения, когда он зайдет в свою комнату, натыкаясь на него. Он представляет это во всех красках, мелко подрагивая от легкого холода, а затем засыпает тревожным, но крепким сном в половине первого. Арсений так и не приходит. Антон ждет его даже сквозь сон.

———

— Арс сказал, что из-за репетиций не ночевал сегодня дома, — говорит Сергей Андреевич, пока Антон, прижимая телефон к уху, пытается ровно нарезать колбасу для бутерброда. — А… ну да, его не было, — говорит Антон, якобы делая вид, что только сейчас заметил отсутствие брата. Он сосредоточено отрезает последний кусок, едва не задев палец, но все же обходится без ранений, и Антон, убирая колбасу в холодильник, достает взамен сыр. — Я после часа буду свободен, можем все вместе пообедать, я у Арса уже спросил, он тоже сможет. Ты как? — А, — Антон запинается, уставившись на закипевший чайник. — Да, отлично. — Я думаю, ты помнишь тот ресторанчик напротив моего офиса. В половине второго будь там, хотя я еще позвоню, ты ведь можешь и забыть. Антон смеется натянуто, но соглашается. Отец первым сбрасывает вызов, а Антон еще стоит с минуту, прижимая телефон плечом. Арсений как ушел два дня назад, так и не возвращался, даже короткого сообщения не прислал, хотя и он, Антон, тоже так и не решился писать. Когда он проснулся сегодня утром в непривычной обстановке, замерзший, на заправленной широкой кровати, он так испугался. А когда понял, что заснул на кровати брата — в его, блядь, комнате, — его пробрало от ужаса. Перед тем как убежать оттуда, Антон всеми силами привел в божеский вид постель (должно быть, он сильно ворочался во сне, раз покрывало так было раскурочено), убедился, что не оставил никаких следов, и только потом захлопнул за собой дубовую дверь, крепко-накрепко, прикладываясь лбом к стене рядом. Ира звонит немногим позже, когда он уже успевает позавтракать и скурить утреннюю сигарету, привалившись к подоконнику балкона. Погода на улице пасмурная, но дождя пока не намечается, ветер слабыми порывами подталкивает людей прочь, только на площадке некоторые детишки играют, не обращая внимание на далеко не летний холод, бегают да кричат что-то, а Ира в трубку говорит о том, что уезжает на несколько дней в Москву к отцу, что-то в голосе девушки заставляет Антона насторожиться, но на вопрос о том, все ли в порядке, Кузнецова отвечает: — Конечно. С чего ты решил, что нет? Просто мы с папой давно не виделись. Она говорит, что уезжает сегодня вечером. А Антон, уже когда они заканчивают разговор, вспоминает, что как раз сегодня вечером отмечает день рождения подруга Иры Яна, которой накануне они вместе покупали подарок. Просто так Ира бы не стала пропускать такое торжество, пускай даже Яна и не была близкой подругой для Кузнецовой. Наверное стоило предложить проводить ее до аэропорта — думает Антон, продолжая бессильно высовываться в открытое окно.

———

Сергей Андреевич одет в идеально выглаженный костюм с черным аккуратно повязанным галстуком, выглядывающим из-под пиджака; он водит пальцем по граненному стакану с водой, сосредоточенно выслушивая на другом конце провода собеседника. А Арсений с видом человека уставшего, не спавшего больше суток, пьет кофе и даже не бросает короткого взгляда на брата, когда Антон подходит к их столику. Даже когда Сергей Андреевич поднимается на ноги, отложив телефон, чтобы приобнять сына, он продолжает сидеть в той же позе, прожигая взглядом полупустую чашку. Антон секунду топчется на месте, прежде чем сесть напротив Арсения, и боится даже глаза поднять, чтобы не столкнуться взглядом с ним. Пока они ждут свой обед, отец расспрашивает о делах каждого, сам рассказывает о забавных случаях на работе, но Сергей Андреевич не слепец, и он наверняка видит, что отвечают да и слушают сыновья слегка вяло. Антон кивает, иногда вставляет фразы в нить диалога, но в основном молчит, думая о своем, думая о том, кто сидит рядом с ним, но слишком отчужденно, чтобы слово «рядом» выглядело уместным. Когда отец выходит в уборную, над столом нависает угнетающее молчание. Арсений бесшумно водит вилкой по тарелке, не проявляя никакого аппетита, а Антон разглядывает прохожих, не запоминая их лица и даже не вглядываясь особо. Но когда проходит больше минуты, а тишина начинает душить все больше, Антон не выдерживает: — И когда ты вернешься? Он на него не смотрит, но боковым зрением замечает, как брат замирает на миг, после чего поворачивается в его сторону и некоторое время просто смотрит. Смотрит. Антон чувствует этот взгляд кожей, и ему становится ужасно жарко, дыхание утяжеляется и по коже пробегает табун мурашек. Антон пытается сделать вид, что ничего не замечает, с огромным увлечением смотрит в окно. Арсений откладывает приборы на тарелку. — Когда… — говорит затем он, но прерывается, чтобы допить свой кофе одним глотком, — освобожусь. А в чем проблема, боишься ночевать один? И в голосе его опять сквозит издевка — настолько привычная и колючая, что уже как родная, не мучительно почти и как будто не обидно. Антон знает этот тон и любит его даже, несмотря на то огромное количество боли, которое все это ему принесло. Он упорно не поворачивает головы, хотя точно знает, что Арсений ждет его взгляда, он на ощупь находит свой стакан с соком, делает глоток и только потом произносит, нарочно делая как можно более равнодушный вид: — Я надеюсь, ты не сбежал из-за того, что случилось? — Еще бы я сбегал из собственного дома. — Ему в висок прилетает надменный смешок. — И ничего такого не случилось, — продолжает, словно нехотя, Арсений, и голос теперь его такой, будто бы Антон назойливая муха, отвлекающая его от дел и каждая минута, уделенная ей — в тягость. Антон невольно ежится, но сохраняет лицо. — Не нужно придавать такое большое значение словам. Тогда я… Возвращается отец, прерывая речь Арсения, но Антон никак не реагирует на это, выдыхает только устало, тихо и берется доедать остывший суп. Остаток обеда протекает спокойно, почти мирно, хотя братья между собой совершенно не общаются, и Антон сидит с напряженной спиной, словно ему в позвоночник вставили спицы, заставляя сидеть прямо и нервно, считает мерно минуты и думает о том, что нужно купить по дороге домой сигарет. В этот вечер Арсений снова не приходит домой.

———

На ноутбуке Антон смотрит вторую часть «Люди в черном», когда в прихожей негромко хлопает дверь. Чашка с чаем, обхваченная левой окольцованной рукой, чуть вздрагивает, а содержимое не выплескивается только благодаря тому, что Антон совсем недавно одним большим глотком опустошил ее на половину. На кухне не горит свет, но с улицы через окно проникают лучи закатного солнца, неровными линиями ложась на стены и холодильник в углу. С улицы через приоткрытое окно несет приглушенными звуками кипящего города — голоса и смех, редкие капризные похныкивания детей, автомобильная сигнализация и раздражающий вой клаксонов. Отдаленно различимые отголоски музыки, такой, которую в хорошие дни Антон любит. Иногда ему даже нравится сидеть и просто слушать, как живет город; слушать, о чем он рассказывает небу и ветру круглые сутки, утопая в людской суете и неразличимом потоке голосов. На удивление, городской шум его не раздражает никогда, напротив — помогает сосредоточиться на чем-то своем, будто расслабляет. Заслышав шаги в соседней комнате, Антон не ставит на паузу, но замирает всем телом — неосознанно. Даже перестает дышать, словно пытаясь понять, не показалось ли, не играет ли с ним злую шутку больное воображение. Но он слышит журчание включенной воды где-то со стороны ванной и щелканье выключателя, и это все, на чем сейчас удается сосредоточится. Воздух в комнате мгновенно нагревается, но губы против воли трогает едва уловимая улыбка. Сердце бьется быстрее прежнего и как-то болезненно. Он удобнее устраивается на угловом диване, прижимая ноги к груди, а свободной рукой (той, что не обхватывает чашку) чуть нервно почесывает лодыжку, будто у него действительно там чесалось. Продолжая смотреть фильм, он совершенно его теперь не понимает. На кухню Арсений заходит только минут через двадцать, тихо проходит мимо и включает чайник. Уже в домашних, чуть поношенных клетчатых хлопковых штанах, свободной черной футболке он босыми ногами шлепает по чистому паркету, словно дефилируя на подиуме — разве когда-нибудь Арсений ходил иначе? — Закончил со своими делами? — как бы между прочим спрашивает Антон, стараясь не пялиться на него слишком явственно. Арсений оборачивается к нему и говорит совершенно не свойственным себе самому тоном: — Да. Вроде. Пока да. Опять Уилл Смит? В его голосе будто бы скользит плохо скрываемая неловкость, но Антону проще поверить в то, что он свихнулся, чем в то, что это действительно могло бы быть так. — Ага. Ира его страшно любит. Так все-таки были дела? — Премьера уже через четыре дня, как ты думаешь-то? — уже более грубо бросает Арсений, открывая холодильник. — Еды нет? — Какой? Антон ставит все-таки на паузу, но продолжает глядеть в экран, словно выжидая чего-то. — Какой-нибудь, — фырчит брат, доставая из холодильника охапку каких-то продуктов. — Не знаю. — Ты ничего не ел все это время, что ли? — Ты ведь ушел, — пожимает плечами Антон с видом полного непонимания претензии. Разве он когда-то делал успехи в плане готовки? Арсений оборачивается на него через плечо, смотрит долго, приподняв брови, но затем вдруг немного улыбается. Отвернувшись, он подходит к кухонной тумбе и сгружает свою ношу в дальний левый угол. — И запретил готовить? — Но и не разрешал, — улыбается в ответ Антон, осторожно выглядывая из-за экрана ноутбука, словно солдат из своего укрытия. — А ну да, — говорит Арсений и подставляет под слабую струю воды овощи. — Я забыл, что приручил тебя настолько, что ты без моего согласия и шаг сделать боишься. — И, как мы знаем, когда даешь себя приручить, потом случается и плакать. Слова неосознанно просто срываются, хотя он совсем не планировал так подставляться. Ощущая себя теперь куда ранимее и глупее. Арсений в ответ презрительно фыркает и, опираясь ладонью в столешницу, прищуривает взгляд в его сторону. Голову еще так склоняет — не то играется, не то выражает сожаление. Антон только надеется, что провалиться сквозь землю в ближайшие несколько секунд. Но ничего не происходит, чудо не случается, а Арсений приглушенно говорит: — Я не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я… тебя приручил. После чего они оба молчат. В кухне воцаряется почти материальная, душащая тишина. Тишина с запахом недосказанности и тяжелой, едва уловимой и никак не объяснимой нежности. Антон не отрывает взгляда от брата, пытаясь разглядеть, отыскать для себя что-то на его сложном лице, в его глубоких глазах, но Арсений уже возвращается к готовке. — Да ты романтик. Антон чувствует, как от этих слов горит кожа. Он пожимает плечами больше для себя — нужно срочно чем-то себя занять, чем-то, чем-то. Арсений стоит к нему спиной. — Да ну а как же. — Не знал, что ты читал. — Пиздец как давно. Просто эту фразу запомнил. Лопатки перекатываются под футблокой от каждого движения рук и корпуса, но Антон пытается не смотреть. Арсений протяжно вздыхает и берет нож. Словно бы впервые в жизни Антон улавливает в каждом жесте брата такую сильную нервозность. Чуть погодя, Арсений говорит: — А мы недавно ставили «Маленького принца». Зимой. — Дай угадаю, ты был… — Антон хлопает ладонями друг о друга, едва не подпрыгивая на месте, — Принцем? — Ха-ха, — прилетает язвительный ответ, но Антон слышит в голосе улыбку. — Ты так банален, позорник. Не угадал. Лис. — А чего это так? Арсений выразительно осматривает Антона через плечо. — А чем плохо? Думаешь, мне не идет роль Лиса? — Нет… — резко смущается Антон сильнее прежнего, — не то что… Я думаю, что идет, — бормочет он бессвязно и утыкается взглядом в гладкую поверхность лакированного обеденного стола. Рука буквально примерзает к чашке с недопитым чаем, а он все думает о том, что нужно промочить горло. Замирает статуей. — Вообще, думаю, — говорит Арсений, любезно игнорируя нелепое поведение брата, — тебе бы пошла роль Принца. — Мне? Почему он? Ответ он ждет судорожно и терпеливо, но никто не отвечает. Арсений бросает на него еще один короткий взгляд, словно не понимая речи, и разрезает перец пополам. Антон за время, пока брат молчит, не знает, куда себя деть — неловко ерзает на месте, скребет ногтем обивку дивана, надеясь занять этим внимание. На телефон приходит несколько сообщений, но Антон даже не проверяет, продолжая дышать тихо-тихо, опасаясь сделать что-то, как всегда, не так. — Мне кажется, у вас аура схожая. Такой же солнечный, добрый мальчик, ужасно наивный. Антон краснеет еще сильнее, и чувствует себя подбитым, но на удивление будто бы осчастливленным. В этот момент он совершенно не находится в словах. Антон был выдрессирован сносить подколы брата — иногда почти безобидные, иногда жестокие и злые. Учился жить с чувством неполноценности, навязанным братом, с неизменной настороженностью и виной, когда рядом он. Но он совсем позабыл, каково это — переносить его нежность. Как это странно и волнительно быть почти что на одной волне, перебрасываться шутками и пустой болтовней, будто бы они просто… они. Без каких-либо дополнительных характеристик. За последнюю неделю между ними случилось много всякого дерьма, но среди этого всего будто бы было больше нежности, чем за прошедшие лет пять. Поэтому Антону странно. Антон ищет подвох. Антон страшится. И потому заламывает теперь пальцы, растворяясь в этом чувстве все глубже, но совершенно не знает, что делать с ним дальше. А затем Арсений что-то неаккуратно роняет в раковину и слышится звук разбитого стекла. Точно так же, как столько раз разбивалось с таким же треском сердце Антона. — А… Арс? — он испуганно подскакивает со своего места, но не подходит. Арсений отзывается не сразу, застывает спиной к нему, ухватившись руками за края столешницы. Антон прожигает взглядом чуть взъерошенный затылок. — Все нормально. Выскользнула. — Ты не порезался? — Нет. Антон делает шаг к нему. — Давай помогу. Но он напрочь прирастает к полу, только услышав: — Антон. Голос Арсения, когда он зовет его по имени, нехарактерно для ситуации напуган и серьезен. Голова брата несколько опускается, подгибаются колени, пока он всем весом наваливается на столешницу. Между ними проскальзывает несколько рваных вздохов, прежде чем Арсений говорит: — Послушай. Я... Мне жаль. Антон давится воздухом. — Тебе… что? — Я знаю, что ты не просился сюда, - продолжает Арсений, будто бы и не услышав. - И рад, думаю, не больше меня. Просто… — он осекается и выдерживает еще небольшую паузу. — Черт, не пойми неправильно. Мне нужно было время, чтобы подумать. Чтобы привыкнуть. — Ко мне? - спрашивает Антон совсем тихо, боится, что его то ли все равно не услышат, то ли услышат и ответят утвердительно. И Арсений все же произносит нехотя: — В том числе. Антон бы соврал, если бы сказал, что не понимает, и все же что-то заставляет его упрямится, заставляет давить, поэтому он набирается смелости, чтобы сделать шаг навстречу и изобразить в голосе насмешку. — Мы жили всю жизнь вместе, и тебе нужно привыкнуть? — Сейчас все немного иначе. Ощущается по-другому. — Потому что мамы с папой здесь нет? Или потому что я уже не ребенок? — Ну. И то, и другое. — Короче, тебе не комфортно, я понял. И мне тоже. Я не обижаюсь. — Не думаю, что здесь подходит это слово. — Да ну? — бросает Антон, сосредоточено удерживая твердый тон, надеясь скрыть бушующее в нем волнение. — Мне нужно было подумать. Да и тебе тоже. Нам обоим нужно как-то все… осмыслить. После всего, что было. — Значит, ты обо всем подумал? — Вроде того. Арсений окидывает брата внимательным взглядом, стоя полубоком. Затем обтирает руки висящим на крючке полотенцем и идет в его сторону мелкими, но уверенными шагами, не глядя в глаза. Антон не понимает, значит ли это, что серьезный разговор окончен или, напротив, только начинается. Он, затаив дыхание, следит за каждым жестом и сам не замечает, как делает шаг назад - обратно к столу. Тому самому столу, на котором он сидел, когда Арсений так же подходил к нему, когда Арсений целовал его, когда... - Хорошо, - обрывает он свои мысли, заставляя говорить. - Ты, эм, поделишься? О чем думал? Арсений останавливается рядом, но настолько "рядом", что можно протянуть руку и не дотянуться до него. Что в понимании Антона - пропасть. Он не вмешивается, дает брату время, позволяет на себя смотреть, выстраивать мысль. - Слушай, все это, - говорит Арсений немного погодя. - Мы с тобой. Мы оба натворили всякого. И наговорили тоже. Я хочу все исправить, но я... Я не знаю, как поступить правильно. Вот так. Антон понимает. Он никогда не знал, как поступать правильно. Он знает в теории, как это должно быть. Но как именно он должен заставить себя это сделать - он понятия не имеет. Он ходит по кругу. Какие-то, может, выводы Антон и делает каждый раз, к чему-то вроде приходит, лежа ночью без сна или зависая после пары пропущенных рюмок, но это все равно — не то. Одни тупики и ложные пути, только ошибки, ошибки и ошибки. И Антон заебался так в них тонуть. Антон медленно проводит пальцами по другой руке, словно в неловкой романтической сцене комедийного фильма. Поднимает взгляд в потолок. Все исправить. Звучит слишком обтекаемо. Совпадает ли их виденье на этот счет хоть немного? Может ли Антон рассчитывать на то, что они спустя столько лет, наконец, правда пытаются двигаться в одном темпе и, что главное, в одну сторону. Да и как Антону вообще об этом думать, если он и сам не знает, куда движется он. - Все сложно, - говорит Арсений. - Все навъебически сложно, - соглашается мгновенно Антон. Арсений подходит на шаг ближе, выдыхая с коротким смешком - чуть позабавленным, чуть печальным. - Я знаю, что не должен, - говорит он таким голосом, что Антон почти заставляет себя опустить взгляд и посмотреть, но держится. - И я правда старался с этим справится, но, черт, я не знаю, сколько мне нужно времени, чтобы перестать быть таким. Чтобы перестать хотеть тебя... так. Антон нервно сглатывает ком в горле и перестает дышать. Ему кажется, что он ослышался, кажется, что он сошел с ума, нет, точно свихнулся, но в следующую секунду шеи касаются прохладные пальцы брата, и Арсений делает последний шаг в его сторону. Антон замирает под этой рукой, словно опасаясь удара, только Арсений проводит по коже медленным, мягким движением и совсем не давит. Это легко и приятно. Но внутри все сжимается от напряжения. - Это неправильно, но... что мне сделать? Негромкий голос, звучащий почти над самым ухом, пьянит. Дрожь пробирает Антона в одну секунду полностью. Подавшись на пару сантиметров, Арсений одной рукой опирается в край стола за спиной Антона. А затем медленно ведет кончиком языка по его нижней губе. Арсений целует без напора, словно спрашивая (впервые) разрешения на этот поцелуй, словно давая понять, что Антон может в любой момент его остановить. И губы Антона искусанные, сухие, с недавно только начавшей заживать ранкой, но Арсений его все равно целует, будто все остальное не имеет значения. Он чуть отстраняется, не открывая глаз, и кончиками пальцев медленно ведет от кисти Антона до плеча. Только в момент, когда должно наступить торжество и ликование от того, что вершится нечто невероятное с ними, наступает больше паники и страха. Как будто это не то, что было нужно. Как будто не это снилось ему иногда долгими тоскливыми ночами, когда на утро совсем не хотелось просыпаться с мыслью, что произошедшее — лишь сон, который никогда, сука, не сбудется. Антон понимает, что все это значит. Он понимает, и, краснея до кончиков ушей, едва не давится собственный рванным вдохом — таким необходимым в данную секунду. Поцелуй Арсения мягкий, но пропитанный желанием, касания почти что невесомые, и по коже бегут табуны мурашек, и даже тонкие волоски на руках встают дыбом. Когда Арсений порывается поцеловать его снова, Антон изворачивается, даже не понимая, зачем. Припадает виском к плечу Арсения и жмурится сильно-сильно, чувствуя, как по телу расползается неконтролируемый жар. Каждый раз жутко, когда в одно мгновение, в одну случайную секунду, для него вдруг перестает существовать весь мир, перестает вокруг Солнца вращаться Земля, перестает хлестать ветер, а люди застывают, как те же актеры, поставленные в фильме на паузу. И остается только он — Арсений. Остаются только они. Друг у друга. И это не впервые для него уже, но каждый раз — как в первый. И страшно, и странно, и трепетно, и стыдно до смерти просто. Антон думает вдруг, что проще ему все-таки было любить и хранить свою любовь в себе, когда эти чувства казались отвергнутыми и растоптанными заведомо — всем ебанным миром. Не менее больно, но та боль была ему знакома и привычна, уже едва ли не законное составляющее его самого. И снова боль, но теперь — иная, поэтому и ощущается она совсем по-иному. И страх другой. И все чувства обостряются в несколько раз, все кажется ему новым, не таким, как прежде, и хочется только перевести дух немного, хотя он и догадывается отдаленно, что вряд ли сможет отвлечься и прийти в себя, находясь так близко к брату, касаясь его — все еще ощущая вкус их поцелуя. — Эй, — Арсений не отталкивает его от своего плеча, только чуть трясет руку, привлекая внимание. — Все хорошо, слышишь? Антон. Все будет… хорошо. Не пизди, думает Антон. Нихуя не будет хорошо. Не нужно мне этих фразочек для успокаивания детей и умирающих. Но он не говорит этого вслух и льнет к брату ближе, сжимая кисть его руки. — Что с нами за это… — говорит затем Антон, — будет? — В каком смысле? — Мы попадем в ад? Арсений над его головой тихо смеется, чуть отдавая приятной вибрацией, проходящей по всему телу. Антону смешно тоже, но вопрос кажется актуальным, на удивление, в этот момент. — Какой еще ад, Антон? Откуда такие мысли вообще? — спрашивает Арсений, отстраняясь, чтобы посмотреть в глаза. — Ты ударился в религию? Антон неловко пожимает плечами и ежится, как замерзающий до дрожи человек, у которого внезапно отобрали последний источник тепла, оставив замерзать во льдах. — Нет, — говорит он, — да просто… наткнулся случайно на статейку одну, почитал… — И? — Ничего хорошего там не написано. Ни про такие отношения, ни про геев. — И что, теперь потакать тем, кто распространяет свое мнение о том, что Бог ненавидит геев? — А это не так разве? — спрашивает Антон, вскидывая брови. — Не знаю, — говорит Арсений и хлопает того несколько раз по плечу. — Откуда мне знать? Библию писал не Бог… если он существует, конечно. И даже если он существует, люди с начала времен искажали любые понятия во благо себе. Арсений склоняется и целует брата в подбородок, затем касается губами кожи за ухом и тихим, почти томным шепотом продолжает: — Действительно ненавидит ли он геев или это придумали сами люди, какая разница? Да и правда, думает на секунду Антон, прикрывая глаза и подставляясь под поцелуи. Насрать. Какая нахуй разница, любит их Бог или нет, если Антон в него все равно не верит? Если бы Бог был, он бы… не позволил им с Арсением стать такими. Разве нет? Или это какой-то особый божий промысел, понять который никто из людей не в силах? Антон сам, даже не глядя, находит губы брата и сразу углубляет поцелуй, обнимая за шею, притягивая ближе. Арсений коротко усмехается, не позволяя перехватить инициативу, но покорно становится на оба колена между ног Антона, руками удерживая себя на весу. За окном медленно протекает первый месяц лета, почти подходя к своему концу, и тучи тихо нависают над городом, обещая скорый дождь; душный воздух ленивыми порывами заползает через окно на кухню, обволакивает стены и мебель, наполняет легкие короткими глотками. И зависает все вокруг. Звуки приглушаются. Антон целует Арсения, целует, прикрывая веки, выдыхая рвано, тянется к нему всем телом и душой. А потом внезапно отстраняется на несколько сантиметров, вглядываясь в глаза напротив. Во взгляде Арсения читается вопрос, но он молчит. Антон решает сказать: — Мне недавно приснилось… — и осекается на половине фразы, задумавшись о том, уместно ли будет сейчас говорить об этом. Но это тревожит его уже не первый день, это наводит его на неприятные мысли и вопросы, грызет и грызет без остановки. Он хочет наконец-то с кем-то поделиться этим страхом. — Что? — терпеливо переспрашивает Арсений. — Я умирал. Много раз. Очень долго и больно. И потом попал в ад. Они молчат, не отводя друг от друга глаз, Арсений только выдыхает несколько беспокойно, но не меняется в лице. Антону все равно становится легче от того, что он это сказал. Антону теперь кажется, что он своим страхом поделился и его приняли. — А мне, — говорит следом Арсений, нарочно пытаясь развеселить брата, — на прошлой неделе приснилось, что я проиграл в покер крабу, который был одет в зеленый смокинг. Считаешь, мне тоже стоит задуматься? Он проводит ладонью по волосам Антона несколько раз неторопливыми движениями, поправляет растрепанную челку и целует в макушку, лишь на секунду прижавшись губами. Антон вздрагивает, но не отстраняется. Кивает и говорит на полном серьезе: — Да. — Уткнувшись носом в изгиб шеи Арсения, он порывисто вдыхает дурманящий, настолько знакомый и любимый запах брата, в котором, ощущаются нотки его любимого морозного одеколона и гранатового шампуня или геля для душа. — Ни за что не садись играть, если увидишь в числе игроков краба. И не носи зеленые смокинги. — О, ну мне все равно не идет зеленый, — усмехается брат. Тебе идет все что угодно. Но в следующую секунду тон его резко становится другим: — Слушай, Антон… Я понимаю. Наверное. — Он отстраняется от Антона и садится в полуметре от него. Антон выглядит растрепанным и смущенным, беззащитным настолько, что сердце щемит. Они оба напуганы, но выражают это чувство немного по-разному. — Я понимаю, что тебя постоянно мучают вопросы, на которые ты не можешь найти ответы самостоятельно. Но верить из-за этого всему, что пишет интернет… — Я не сказал, — вдруг ощетинивается Антон, морща лоб, — что я верю, разве я так сказал? Я… думаю просто. — Он отводит взгляд к окну, глядя на красивый черный карниз. Пытаясь сформулировать мысли, уложить их как следует, он только больше путает самого себя и теряется перед настойчивым, проницательным взглядом напротив. Глаза брата всегда видели его насквозь. — Предполагаю. Что будет. И почему это вообще случилось. Это ведь значит, что мы больны. Последнее слово неприятно разрезает воздух, задевая за живое и самого Антона, и Арсения. Никто из них не хотел произносить вслух, такая формулировка казалась слишком тяжелой, как бетонная плита, ужасной, словно смертный приговор. Больной — словно прокаженный. Они не хотели этого. Они не должны были с таким столкнуться. Но в этой вселенной — заправляет ли ею Бог или матушка Судьба, пусть еще кто-то — случилась небольшая в своих масштабах ошибка, но ставшая роковой для них двоих, подкосившая их жизни, их планы, их мечты. Так уж вышло, и случается не в первый раз и не в последний. Они — позор своих родителей. Испорченные, порочные, одинокие. Они родились уже больными, и Антон не может найти способ вылечиться. Арсений прекрасно понимает, что именно брат имеет в виду под этими словами, но все равно переспрашивает: — Чем? — Не знаю, — неуверенно отвечает Антон, опять ежась, словно от холода. — Какое-то отклонение. Арсений криво усмехается. Он поднимается на ноги, и в каждом его движении, в каждом твердом шаге, пока он идет к кухонной тумбе, Антон ощущает напряжение напополам с глухим раздражением. Арсению не нравится, куда заходит их разговор, и намерен его как можно быстрее пресечь. Он принимается дорезать овощи на доске. — Когда ты так говоришь, — говорит Арсений почти без эмоций, — звучит в самом деле жутко. — Но ведь так и есть, — сразу говорит Антон, не сводя внимательного взгляда с темного затылка. Арсений крепко держит большой кухонный нож в правой руке, а левой придерживает перец, чтобы тот не выскальзывал при нарезке. Когда Антон уже жалеет о сказанном, думая о том, чем бы можно было сгладить ситуацию, Арсений произносит, даже не поворачивая головы: — На свете столько всяких извращений — педофилы, некрофилы и всякое такое. Не думаю, что то, что… между нами… — Антон слышит, как брат запинается, а сам едва удерживает сердце в грудной клетке в этот момент. Услышанное бьет по нему сильнее оскорблений. Между нами. Он это сказал. Между нами. Черт. — …Хуже всего этого. Ладно, может, все и не очень хорошо, но покупать билет в ад только потому, что… Ты просто такой, какой есть. Ты никого не убил, Антон, не ограбил, так кому ты делаешь хуже? Кому мы делаем хуже? — Маме. Папе. Представь, если они узнают? — Им не стоит знать. — Да понимаю я, — восклицает Антон, неловко ерзая на диване. — Думаешь, я собираюсь им об этом рассказывать? Сука, да я им в глаза больше никогда не смогу посмотреть, если они узнают. Я, я тогда… — Не нервничай так. — Я… просто даже не представляю, что делать, — сознается вдруг Антон, а в голосе его столько отчаяния, столько истекающей кровью боли, что дыхание у Арсения вмиг перехватывает. Он не оборачивается, он старается продолжать заниматься готовкой, но больше рискует порезать себе пальцы, чем овощи. Перед глазами плывет. Происходящее кажется настоящим бредом. — Я не знаю… — снова прилетают ему в затылок тихие слова. Арсений замирает с приподнятой над доской рукой. Смотрит на дверцу подвесного шкафчика. Молчит, не дыша теперь совсем. Антон говорит: — Ведь я старался, знаешь? — Знаю, — хрипит Арсений таким голосом, словно страдает затяжной простудой. — Я знаю, Антон. — Я так старался, я так хотел наконец просто… — Антон резко обрывает себя на полуфразе и несколько секунд просто смотрит в стену перед собой. — Не знаю, чего я хотел. И мне так стыдно перед ними. Если бы они только знали… — Они любят тебя. Они любят нас. Я думаю, любыми. — Не такими. Даже если просто признаться им, что я гей, они… могут не принять. А обо всем остальном… Арсений вздыхает и кладет нож поперек доски. — Поэтому они не должны знать, — говорит он, старательно разыгрывая в себе уверенность и спокойствие. — Не потому, что они не приняли бы — откуда тебе знать наверняка, — а потому, что им будет… сложно. — Тогда что делать? Сейчас. Антон спрашивает его. Антон молит об ответе. Арсений все знает, думает Антон, брат всегда все знал. Значит, и сейчас он все решит. Исправит? Пожалуйста. — Не знаю, — выдыхает бессильно Арсений, не смея повернуть головы. — Я правда не знаю. Если Арсений не знает, то кто тогда вообще. Антону сложно поверить в то, что это действительно правда, ведь это — чертов идеальный Арсений. Его Арсений. Тот Арсений, который всегда был первым и лучшим. Но он верит этому голосу, уставшему и тихому, родному как дом, дорогому, как все богатства мира. Он слышит голос Арсения, и готов поверить всему, что бы он ни сказал. Готов преклонить пред ним колени и до конца своих дней ползти за ним, словно искалеченный и немощный, ради взгляда и слова, ради поцелуя и беглого касания. Ради него. Эти мысли снова пугают Антона, как если бы он только что высказал их вслух, забыв о том, что находится не один. Но он не сказал, а только подумал. И Антон уже знает наизусть свои неправильные желания, он живет от одной дурной мысли к другой, но даже тогда, когда, казалось бы, стоило привыкнуть и смириться, Антона снова охватывает ужас — заполняющий каждую клетку его сознания, сковывающий тело судорогой. Душащий. Блядь. Опять одна хуйня. Все хуже и хуже. Антон захлопывает свой ноутбук слишком громко, сам же вздрагивая от этого звука. Арсений вздрагивает тоже, но это даже отрезвляет его, выводит из оцепенения, поэтому он тут же возвращается к своим делам, но все равно чуть горбиться от напряжения и усталости. — Я… пойду прогуляюсь, — говорит Антон, вставая. Он выходит, не оборачиваясь, не дожидаясь ответной реакции, только хлопает по карману, убеждаясь в том, что телефон там, берет ключи, несколько смятых купюр из рюкзака, ноутбук оставляет в гостиной. Уже в лифте он читает сообщение от Димы, который предлагает завалиться куда-нибудь выпить. Антон перезванивает на улице, назначая время. Сердечный ритм все еще не может прийти в норму.

P.S. Мы не были написаны для одного инструмента; ни я, ни ты. А.Асиман.