Завтра я буду здоров

Florence And The Machine – Over The Love (Потому что люблю тебя) Bring Me The Horizon — Doomed (Обречены) Asking Alexandria — Into The Fire (В пламя) Breaking Benjamin — Psycho (Псих)

Под нами вышибло табуретку, Но петлю мы затянули сами. Bring Me The Horizon

      — Ну и Катя ляпнула, типа, у нас все очень серьезно.       Антон смеется, отпивая из своего стакана какой-то блевотный, но гламурный алкогольный коктейль. Во рту стоит ужасное послевкусие, хотя ром уже неслабо ударил в голову, поэтому вкус и не играет особой роли — расслабляет хотя бы; легче дышится в прокуренном темном помещении бара, мысли текут свободно, словно невесомые листки, упавшие с дерева и подхваченные течением реки. И он смеется, говорит громко:       — А че, это не так, что ли?       — Да так, так, — всплескивает руками Дима, — но зачем брату-то говорить? То есть, теперь он меня рассматривает не как парня сестры, а как ее жениха. И это пиздец, Шаст. Это пугает.       — Ты ему еще понравишься, чувак. Нужно время.       — Да он уже забраковал меня. Сказал, что… так, я даже процитирую: «Хуево вы смотритесь ребята. Ты, Димон, лишний здесь».       — Ну-у…       Дима в отчаянии бьется головой о столешницу, но тут же приподнимается, чтобы осушить свой стакан и сделать повторный заказ. Музыка бьет по голове, словно громовые раскаты, но Антону в такой обстановке постепенно становится хорошо. Он ведь хотел напиться. Разговоры с Димой его чертовски отвлекают от всего дерьма, каким набиваются мысли, стоит только остаться наедине с собой.       — Сложно с этими старшими братьями, — вздыхает страдальчески Позов, заглядывая в свой полупустой стакан.       Не то, блядь, слово, думает Антон, и от этой мысли хочется просто взвыть в голос. Он коротко резюмирует:       — Да уж.       — А, ну да, у тебя ж тоже… Арсений. — Последние словно Дима произносит со смешной интонацией, словно не до конца уверен в том, как правильно нужно его произносить и в каком слоге ставить ударение. Дима всегда немного недолюбливал Арсения, так кажется Антону, хотя открыто Дима его никогда не критикует, просто делает вид, что его вовсе и нет. — Как вы там, вообще? Прижились, нормально все? — спрашивает он без особого интереса.       — Ну такое, — уклончиво тянет Антон. — Вроде да. Стараемся не пересекаться особо. Он весь в театре.       — В хуятре, — зачем-то вставляет Дима, и оба смеются с этой безбожно тупой шутки.       Они болтают и болтают, пьют еще больше, а затем Позову пишет Катя, с которой они накануне поссорились как раз-таки из-за вмешательства в их отношения ее старшего брата. Тогда Катя растерялась и не смогла никак возразить брату. Сейчас она просит приехать. Дима сухо отвечает на это слишком уклончиво, чтобы понять, согласен он или нет, а Антон краем уха слышит поникший голос Кати. Когда телефонный разговор заканчивается, Дима снимает с себя маску равнодушия и тает моментально, едва не растекаясь по барной стойке. Он скучает. Он хочет рвануть. Но он не знает, стоит ли ехать к ней сейчас. Пока Антон выпивает, друг бормочет всякую бессвязицу себе под нос, водя пальцем по граненной рюмке, и настроение его ежесекундно скачет от состояния тяжелой тоски до настоящего воодушевления.       Он говорит о том, что соскучился по Кате в шестой или седьмой раз, и Антон посмеивается в свой стакан, отвечает:       — Ну так, блядь, езжай к ней.       — В таком виде? — сокрушенно спрашивает Дима, глядя на него искоса.       — А то она тебя таким не видела.       — И че теперь?       — Да ниче. Можешь сидеть здесь дальше, сопли размазывать по стакану, окей, я ж не против. Но Катя-то ждет. Сама, блядь, просит приехать. И ей, думаю, уже насрать, что на это скажет ее Коля.       — Костя его зовут.       — Да похуй вообще, ты понял.       Они прощаются скомкано. Дима извиняется не меньше четырех раз за то, что так внезапно сваливает, забив на их намеченный план «нажраться сегодня вместе», но Антон спроваживает его на такси едва ли не пинками. Он говорит, что все хорошо, и остается досиживать свой вечер за очередными шотами.       Потом какая-то девушка уводит его танцевать, хотя Антон до последнего пытается убедить ее в том, что он уже занят, да и вообще так-то не танцует. А девушка по ее собственным утверждениям совсем не занята и танцует, как богиня (в этом Антон убеждается лично), поэтому Антон сдается в итоге довольно скоро. О том, что происходит на танцполе, помнит он весьма и весьма смутно — помнит толпы народу, дерьмовую музыку, под которую все дергаются, словно припадочные, и много-много беззаботных минут, проведенных в танце с незнакомкой. Волосы у нее странного синего цвета, прическа под каре, подчеркивающая ее острые черты лица. Антон помнит ее платье — черное, кажется, или фиолетовое… Нет, не помнит. Но оно точно было вызывающе коротким и сидело на ней так, словно было сшито ей лично на заказ.       Он танцует долго. Так, что дышать становится сложно и ноги гудят от усталости; руки чуть потряхивает и волосы мокнут от пота. В голове только ритмы музыки и не выветрившийся алкоголь, поэтому он без задней мысли протягивает руку, когда девушка просит его об этом. Они уже стоят в стороне от танцующей толпы, и оба выглядят счастливыми до безумия и растрепанными, с раскрасневшимися лицами, в смятой одежде, пропитавшейся дымом и алкоголем, и с шальным блеском в глазах.       Девушка на ладони Антона записывает маркером (где взяла только?) какие-то цифры — свой номер, кажется, оставляет. Антон сам попросил ее об этом. Идиот. Она улыбается ему и подмигивает, уже скрываясь в толпе людей в следующую секунду. Антон провожает ее взглядом, словно ждет, что она вернется, но синие волосы растворяются в полумраке, и он остается наедине с музыкой.       Внезапно все веселье и счастье сходит на нет. Словно эта девушка попросту забрала все с собой, оставив вместо этого только свой номер. Он не позвонит, разумеется, с чего бы? Ее звали Карина? Или она не называла своего имени?       Становится душно. И тесно. Антону кажется, что стены и люди зажимают его со всех сторон, грозясь просто раздавить нахрен — такого одинокого и ничтожного паренька в сравнении со всем диким, шумным миром.       Антон вываливается на улицу, дышит ночным холодным воздухом. Хочет курить. У входа в бар уже стоит несколько компаний — одни курят, пьяно хохоча, другие пытаются вызвать такси. Антон находит себе место в отдалении ото всех около урны, куда не попадает свет фонарного столба.       Еще минуту назад все было так невероятно, думает он. Еще минуту назад не было ничего — это и прекрасно. Вообще ничего. Он только танцевал и смеялся, танцевал и подпевал некоторым песням, которые откуда-то знал. Он был так пьян. Сейчас он, вроде, все еще пьян, но это опьянение не дает ощущения крыльев за спиной.       Наверное, на самом деле ему и не было весело. Не было хорошо. Его в этом убедила толпа, ревущая в такт любимой музыке, убедила та обаятельная девушка, чья улыбка могла влюбить в себя любого. И он поверил всему этому, он правда поверил. А теперь понял, что ничего из этого не было правдой. Ему не легче.       Нужно выпить еще.       Антон затягивается в последний раз и тушит окурок о стену, выбрасывает в урну и думает о том, что пить хочется, но не хочется возвращаться в бар. И не хочется оставаться одному.       Бармен за стойкой окидывает его хмурым взглядом, но весьма быстро выполняет его заказ. Что, неудачный день, хочется спросить Антону, но он только прикусывает язык. У каждого в жизни свои полосы — черные, белые, траурные. Всех что-то гложет, и лезть к каждому в душу из банального любопытства — свинство. Антон наблюдает за тем, как бармен расторопно раздает выпивку, успевая и там, и тут, словно у него за спиной еще как минимум четыре руки; как он кивает некоторым людям — должно быть, постоянным клиентам — сдержано и без дружелюбия, как хмурит брови каждый раз, когда выдается свободная минутка, натирает стаканы белым полотенцем и выставляет их ровными рядами на полку. Барная стойка перед ним идеально чистая и любая капля или пятно, едва только успев появится на столешнице, тут же протирается влажной тряпкой.       Справа от Антона стулья пустуют, а слева сидят какие-то мужчины лет тридцати и на полную вливают в себя водку, громко обсуждая проблемы экономики и внутренней политики России.       Один огромный пиздец, если сжать их диалог до нескольких слов.       Антон думает о том, что, возможно, этот парень — этот хмурый чистюля, так профессионально выполняющий свою работу, натирающий бедные стаканы с некоторым остервенением — тоже гей. Почему? А почему бы и нет? Может быть, он поругался со своим парнем, поэтому взгляд его такой темный, отталкивающий. Или… он тоже любит собственного брата? Черт, что за бред-то. Это вряд ли может быть правдой, даже если он и в самом деле гей. Тогда… Он застукал своего парня с кем-то на стороне — с их общим другом, например, у которого вообще-то девушка и серьезные отношения.       Вот уебок, хочет сказать бармену Антон, надеюсь, дружище, ты набил ему морду как следует. Только в последний момент, уже когда он хочет всерьез с этим парнем заговорить, Антон вспоминает, что все это произошло лишь в его голове. Может, он и не гей. Может, ему и не нужна ничья поддержка. Может, ему плевать на всех и у него на самом деле нет проблем — просто такой не радостный человек?       — Один мартини, пожалуйста, — говорит кто-то рядом с Антоном, усаживаясь чуть ли не с разбегу на соседний стул.       Да ну нахуй, думает Антон, поворачивая голову. Он случайно косит взгляд без какого-либо интереса, больше увлеченный мыслями об изменах, но внезапно видит совсем не то, что ожидал, поэтому замирает, расширив удивленно глаза. Он помнит это лицо, чуть загорелое, с высоким лбом и широкими скулами. Помнит эти темные волосы, и даже голос теперь, он понимает, узнается своими резкими нотками.       Они встречаются глазами.       — О, — Игорь Чехов, тот самый блядский Чехов, врезавший ему однажды от всей души и испепелявший его одним острым взглядом, сидит по правую руку от него и пялится с таким выражением, что, не будь Антон сам сбит с толку, не сдержал бы хохота. Чехов удивленно вытягивает лицо, даже не заметив, как перед ним ставят его стакан, он разглядывает Шастуна всего несколько секунд и внезапно улыбается широко и весело. — Хээй, это же ты, тот шабутной!       Совсем не такую реакцию ожидал увидеть Антон. Он теряется сперва, вскидывая брови в полном недоумении, но находит в себе силы бросить в ответ:       — Это я-то шабутной?       И Чехов смеется. Серьезно, он просто смеется. Антон охреневает еще больше, но почему-то смеется тоже — все-таки на пьяную голову все кажется забавнее прежнего.       — Ну да, ну да, пускай так, чувак. Андрей, да, тебя зовут?       — Антон, — поправляет парень без всякой обиды.       — А, да.       Он все-таки отлипает от Антона, расплачиваясь за свою выпивку, и тут же осушает стакан на половину.       — А ты чего здесь, вообще? Детей разве пускают в такие места?       — Мне уже есть восемнадцать, так-то.       — Серьезно?       — Серьезно, — твердо говорит Антон, теперь уже почти оскорбленный таким недоверием.       — И в каком ты классе, крошка?       — Я уже выпустился со школы.       — Ничего себе. Прямо реально взрослый. Не школота. Ну давай выпьем за это.       Они торжественно чокаются стаканами. Чехов издает странные звуки удовлетворения, когда выпивает все залпом и проводит рукой по своим коротким волосам. Пару лет назад у него была другая стрижка.       — Ну а ты, — спрашивает Антон, — учишься еще или как?       — Интернатуру сейчас прохожу, — бросает без особого восторга Чехов, Антон и пьяным мозгом понимает, что эта тема парню совсем не интересна.       Да и ему не то чтобы интересно тоже.       Антон не может при тусклом освещении разглядеть, какого цвета глаза у Чехова, но видит чуть расширенные зрачки и блеск от алкоголя. Эти глаза смеются. Почему-то Антону думается, что они серого цвета — как у Иры или чуть темнее.       Когда он невольно вспоминает серьезный взгляд серых глаз Кузнецовой, внутри словно начинает неприятно посасывать и царапать. Он видит словно наяву ее взгляд — скрывающий в себе нежность и веселье, умеющий видеть детали и изъясняться без единых слов. У нее глаза самые обычные, думает Антон, такие же, как и у многих, без изысканных вкраплений, не меняющие цвет в зависимости от настроения — просто серые, но они для него родные уже до ужаса, важные. Важные. Так и должно быть, наверное, они ведь с Ирой вместе, у них отношения уже не первый год и…       Ее глаза умеют смотреть осуждающе. И сейчас Антон буквально ощущает каждым участком кожи, как она смотрит на него — разочарованно так, но сдержано, обвиняюще, но тихо. Она словно бы говорит ему: «Хватит врать, Антон. Хватит врать мне. И себе. Всем». Она словно бы вгоняет его в гроб своими глухими интонациями, произнося: «Ты ужасный человек, Шастун. Я тебя ненавижу».       Антон боится ее ненависти. Он не хочет ее терять, но и держать при себе, понимает — нельзя, блядь. Так нечестно. Он должен разобраться. Он должен…       Антон закидывает в себя новую порцию алкоголя, чувствуя, как на мгновение голова полностью пустеет. Он обожает этот миг и хочет в нем раствориться.       Да и Игорь оказывается не таким уж уродом, отморозок, конечно, немного, но прикольный. Что-то рассказывает ему и так много пьет, но медленно пьянеет.       — В этой голове, — Чехов стучит указательным пальцем по своему виску, — столько невъебической и бесполезной хуйни, ты даже представить себе не можешь, при этом мне еще нужно умещать там мед. энциклопедии и все, что пригодится мне на работе. Места еще и на всякие сранные даты попросту, блядь, нет.       Антон смотрит мутным взглядом на Чехова, а тот тянется к своему стакану. Парень плохо понимает, о чем идет речь, поэтому пытается слушать внимательнее, и потом он вспоминает, что Чехов до этого рассказывал ему о том, что поругался сегодня с девушкой, и причина ссоры оказалась до ужаса банальной — он всего лишь забыл о годовщине их отношений. Ну бывает, бля. Неужели это правда кого-то ебет?       Его девушку, кажется, зовут Юля, она теряет голову при виде милых и пушистых котов и учится на ботаника — все, что запоминает Антон, но даже и это он считает неоценимым подвигом, потому что информация на самом деле так себе.       — Так а ты все еще с Ирой? — спрашивает затем Чехов.       — Да, — отвечает Антон, но будто бы сам в своих словах сомневается. — Мы вместе.       — Рад за вас, чувак.       Чехов стучит его по плечу, явно не очень рассчитывая свои силы, но Антон молча терпит, пытаясь выдавить из себя улыбку.       — Серьезно, нет, правда. Думаешь, я из вежливости сейчас говорю? Пошла нахуй эта вежливость, если так. Я вообще не вежливый чувак. Я говорю это, потому что хочу. Ира классная и ты, наверное, тоже, раз она тебя выбрала. Думаю, я был тем еще козлом, когда… влез. Ха-ха, чувак, сейчас вспоминаю и смешно самому.       И он зачем-то рассказывает Антону историю их с Ирой знакомства, а Антон даже и не слушает, думая совсем о другом. О другом человеке.       Антон потягивается устало и лениво, но только им стоит выйти на улицу, на свежий воздух под темное беззвездное небо, как снова становится немного тошно — от самого себя. Чехов, опираясь на стену плечом и стоя на ногах не очень твердо, говорит:       — Становится холодно.       Он говорит:       — Тебе вызвать такси?       А Антон просто окидывает его медленным взглядом, словно не слышит или не слушает, но руки прячет в карманы. Ночной город зовет его, наверное, зачем ему такси? Разве не прелестно ли летней ночью пройтись до дома пешком в полном одиночестве и понаматывать сопли на кулак, как делают все настоящие мужики? Хули нет, когда да, ну.       — Неа, — говорит Антон тягуче, — не над.       Он так хочет увидеть Арсения. Вот сейчас, черт возьми, прямо сейчас. Он так хочет его рядом с собой, что его как будто не от алкоголя совсем ведет. Он кусает сам себя за внутреннюю сторону щек, натягивает на голову капюшон, но ему кажется, что он чувствует губы брата на своей коже. Черт.       — Ладно, тогда пока, — Чехов машет ему рукой, отступая на шаг, но потом он внимательно смотрит в глаза Антону и замедляется. — Точно… ничего не надо?       Помоги мне, думает Антон с легкой усмешкой на губах. Помоги, пожалуйста. Я так запутался. Не могу больше. Я так…       Антон качает отрицательно головой, а Чехов зачем-то кивает.       — Окей. Ну хорошо. Прикольно, что встретились теперь уже в мирные времена. Не думал, что ты не такой уж тупой пиздюк, каким показался.       — Ага, я еще тупее.       — Прям как будто мысли читаешь, чувак.       Антон лишь салютует ему, улыбаясь широкой улыбкой, и разворачивается в другую сторону.       Перейдя через дорогу и несколько раз свернув по тротуару, он останавливается резко и прямо посреди пути, как если бы ему стало плохо или закончились силы, и стоит абсолютно неподвижный, полностью поглощенный собой. Ветер гонит его домой, но Антон слишком упрямый мальчик.       В кармане толстовки вибрирует телефон, и Антон отмирает с этим звуком, вспоминая, что время не останавливается и что-то вокруг него в любом случае происходит. Он достает телефон медленно озябшими пальцами. Бывшая одноклассница зачем-то лайкает его фото в инстаграме, и Антону сейчас на это настолько плевать, что он уже собирается убрать телефон, но видит входящие сообщения в ватсапе. Сердце пропускает удар от мысли, от одной жалкой мысли, слабой, беспомощной. От полудохлой надежды, что сидит у него внутри и попеременно давит на его органы, мешая существовать. Она словно ползает внутри него, пытаясь вырваться на свободу.       Помедлив несколько секунд, он оглядывает людей, что проходят мимо, лавируя около него, поскольку он очень неудобно встал прямо посреди пешеходной дорожки. Время уже за два часа переваливает, и на улицах кроме молодежи — в основном, тоже подвыпившей — никого не остается.       Он открывает сообщения и все-таки видит его имя во входящих, совершенно не веря в это и не зная, что делать. Дышать не выходит. И ноги как-то подкашиваются. Он падает на ближайшую лавку, широко расставив колени, а в руках крепко сжимает телефон, где высвечиваются сообщения от брата. Он их даже не читает — букв не видит, но его имя настолько взрывоопасное и ядовитое, что только от него Антону уже дурно.       А р с е н и й.       Наконец, он берет себя в руки и опускает взгляд на строчки.       Арсений (22:03): «Эй, где ты?»       Арсений (22:40): «ночевать не придешь?» «Мог бы предупредить, если остаешься у Иры»       Арсений (23:57): «Звонил Диме, он сказал, что вы сидели в баре, а потом он ушел. Ты там бухаешь? Один, что ли?» «Ключи у тебя хоть есть?»       Арсений (01:11): «Только, блять, попробуй, разбудить меня среди ночи звонком в дверь»       Твою же мать. Почему он не видел их раньше? Как он мог не услышать уведомления, если телефон был с ним все время?       Антон думает закурить, но даже никотин в него не лезет. Он не может перестать скакать от одной мысли к другой, ведь… выходит, что Арсений в самом деле переживал? Переживал ведь? Он так писал, как будто ему не все равно.       — Ему не все равно, — убеждает сам себя Антон шепотом. — Мы ведь это уже выяснили.       Вот только в это все еще не верится, и каждое хотя бы фантомное подтверждение просто сшибает его с ног и ослепляет. Ему не все равно. И он подумал о том, что Антон мог пойти к Ире. Он даже позвонил Позову, хотя Антон и не знал раньше, что у брата есть его номер телефона. А потом он еще и разозлился на него, хотя Антон ничего не сделал. Есть ли у него ключи? Ну разумеется, ему ведь не десять лет все-таки, или Арсений не помнит об этом?       Антон долго еще пялится на сообщения, перечитывает, словно выискивая глубокий тайный смысл, перечитывает, как любимую книгу. И сердце его ходит ходуном. Он открывает клавиатуру и пишет ответ: я люблю тебя. Арс, я так тебя люблю.       Ты и не представляешь, наверное, думает он, бессмысленно пялясь на курсор и на написанное.       Такой пиздец. Такой… Я ничего не хочу. Когда-то я, может, и знал, что делать, как жить, но сейчас… зачем ты даешь мне эту ебанную надежду?       Я люблю тебя — видит он свои слова. Любовь. Что это за хуйня? С каких пор признания в любви приобрели для него такой вес? И с чего он вообще решил, что может называть болезнь — любовью? Разве что если в этом и есть общий смысл слова.       Сигналы бедствия в голове слышны удивительно четко.       Он стирает сообщение буква за буквой, наблюдает за тем, как оно становится все короче, все меньше, сокращается до несуразного «я люблю» и исчезает полностью, оставляя пустую строку.       Я люблю тебя, думает Антон и утыкается лбом в колени. И это ужасно. Так не должно быть. Мне нельзя любить тебя так. Не держи меня в своих руках, думает он, мне больно от твоих касаний. Будто ломкие кости стирают в порошок.       Но никто его и не держит на самом деле. Он поднимает голову и видит, что никого нет рядом — только ночь и темное небо. Никто его не касается даже, никто не мешает дышать.       А он так чертовски хочет Арсению написать все-таки. Написать или позвонить. Он хочет ему сказать то, чего никогда не говорил, но о чем Арсений, наверное, знал всегда и без слов. Он просто хочет признаться ему в любви, будто бы это что-то значит и что-то изменит; как влюбленная по уши школьница, одновременно и смущенная, и воодушевленная своей идеей, хочет рассказать брату все, пусть бы его ни на секунду ничего из этого не удивило. Он так сильно, невероятно, нестерпимо, хочет его голос услышать, даже если он будет груб и зол, пусть его и обругают, пошлют куда подальше за такие поздние звонки. Но Антон так любит его, господи, как никого никогда, как никто не полюбит его в ответ.       Антон то тянется к телефону, то снова его убирает, то вбивает контакт Арсения, решаясь нажать на вызов, то блокирует мобильник. И ему сложно. Он так пьян.       Кажется, Антону всегда было проще, выбирая между одним и вторым путем, попросту протоптать третий, чтобы не делать выбор. Значит, нужно отвлечь себя чем-нибудь, чтобы не размышлять о том, как поступить было бы правильнее.       Нетвердой походкой он идет на приглушенные голоса. Плетется, убирая телефон и застегивая карман на замок. В голове становится слишком много мыслей, и каждая из них такая громкая, такая едкая, что парень ненавидит каждую из них, каждую.       За углом, около небольшого круглосуточного магазина курят трое — мужчины в байкерской экипировке, высокие и широкоплечие, с бородатыми лицами. Двое из них держат шлем в свободной руке, третий что-то пьет из стаканчика — судя по всему, кофе.       Антон не дает себе времени, потому что знает, что передумает. Он подходит к ним, останавливается рядом и смотрит хмуро исподлобья, заставляя мужчин прервать разговор и посмотреть на него.       — Чего тебе, малой? — с насмешкой спрашивает один из них, удобнее перехватывая свой шлем.       Антон вскидывает голову, рявкая:       — Пошел нахуй. Парня своего будешь так называть.       — Эй, ты… — отвечает тот же байкер, но его сразу перебивает товарищ, откидывая стаканчик с кофе прямо на траву.       — Ты охуел, сопляк? Не выхватывал давно пизды?       Мужчина в черной косухе нависает над ним угрожающе, и руки его опасно сжимаются в кулаки. Антон знает, что случится дальше, поэтому говорит без страха и сомнения:       — В рот я вас всех ебал, ясно?       Удар, идеально поставленный и внушающе сильный, прилетает ему в глаз. Антон отшатывается, моментально падая спиной на голый асфальт, и первые секунды он не чувствует ничего и словно бы теряет сознание, а затем его охватывает давящая жаркая боль, как если бы ему щипцами через уши доставали мозги. Он давится воздухом и заходится в приступе кашля, легкие скручиваются в трубочки, не позволяя вдохнуть, правый глаз не видит совсем, а левый различает лишь очертания. Так плохо и хорошо одновременно, черт возьми.       Он чувствует, как чужая рука хватает его за грудки, ворот толстовки опасно натягивается едва не до треска и больно впивается в шею. Антона чуть приподнимают с земли, и с трудом он может разглядеть перед собой склонившегося мужчину — того, что и оказался не прочь помахать кулаками. Его злое лицо нависает над пареньком, мужчина дышит громко и тяжело, руки его держат крепко-крепко. Мужчина шипит:       — Что, говнюк? Что скажешь?       Он что-то рявкает в ответ друзьям на их слова и говорит снова Антону:       — Не хочешь извиниться, а? Ты сильно оскорбил меня и моих друзей.       Антон выдыхает медленно и вытягивает правую руку, даже не видя ее совсем. Он демонстрирует фак и говорит, едва не смеясь:       — И че пидоры такие обидчивые пошли?       Мужчина продолжает удерживать его на весу одной рукой, когда бьет в челюсть и разбивает губу. Кровь моментально заполняет рот, перемешиваясь со слюной, а потом Антон летит обратно на землю, ударяясь затылком. В ушах звенит. Он чувствует, как его несколько раз бьют ногами, но несмотря на боль, разрядами тока проходящую через каждый нерв, Антон понимает, что в голове пусто и так легко, что хочется просто радоваться жизни. Радоваться тому, что удары вдруг прекращаются, а где-то словно через толщу воды чьи-то голоса переговариваются резко и весьма агрессивно:       — Свалите, я щас…       — Да хватит, он же ебучий малолетка. Захера ты делаешь...       — Ты сесть, что ли, хочешь?       — Да он же, сука…       — Насрать. Он по-любому обдолбанный. Смотри, он и без того нормально получил.       Когда к Антону подходит один из мужчин, парень его почти не видит, но различает оранжевый цвет куртки и понимает, что перед ним стоит тот, что заговорил с ним самый первый. Мужчина рассматривает его несколько секунд и хмыкает как будто бы с сочувствием.       — В мерах воспитания, пацан, не обессудь, — говорит он. — Учись разговаривать со старшими.       С рычанием заводятся моторы один за другим, байки отъезжают и звуки приглушаются. Антон слушает, как они становятся все тише и тише с удивительным наслаждением. Шевелиться не хочется. Вставать не хочется вообще никогда. Так здорово, что он остался здесь совсем один и в этом месте редко ходят люди. Ему больно, но физическая боль совсем не так терзает, как умеет моральная. И он рад, что все вышло именно так. Он правда этому рад.       Он и заслужил, если так подумать. За Иру — за всю ложь и измены, за родителей и за все дерьмо, что он натворил своими руками.       Во рту стоит вкус крови, он чувствует ее на зубах и на губах, проводит слабо языком по нижней губе — липко и солено. Холодает.       Антон приподнимается от земли с трудом, ощущая боль в теле, кривя лицо, чтобы сдержать болезненный стон, смотрит перед собой — стена и мусорный бак. В траве валяется красный картонный стаканчик, и где-то в стороне он слышит приглушенные голоса веселой компании — они проходят вскоре мимо него, но даже не замечают в темноте переулка. Антон подползает к стене и откидывается спиной, выравнивает дыхание. Рукавом толстовки он стирает кровь с лица, затем ощупывает подбитый глаз — досталось ему, конечно, знатно. От фингала уже никак не отделаться. Да и открываться глаз не хочет — это напрягает. И все равно ему хорошо. Теперь так хорошо и легко, черт возьми, неужели Дёрден был все-таки прав со своей теорией саморазрушения? И выходит тогда, что это — важнее и первичнее, чем самосовершенствование? Раньше у Антона не возникало желания узнавать об этом на собственном опыте. Но в этом действительно есть смысл.       Он запрокидывает голову к небу и закуривает первую сигарету за несколько долгих часов.       Бывает: приходишь домой слишком поздно — почти под утро, — подвыпивший, отдохнувший, но при этом уставший, словно не спал неделю. Все, чего хочется — завалиться в постель и закрыть глаза часов так на двадцать, не слышать звуки, не реагировать на весь мир и просто спать крепким сном, чтобы по пробуждении ощутить ужасную жажду и головную боль. Но при этом боишься разбудить родителей, ведь они совсем не в курсе, где ты был и во сколько вернулся. Может, они наивно полагали, что ты в своей комнате корпишь над конспектами, поэтому пропустил ужин. А ты вот оно что. И не хочется их разочаровывать. Лишних вопросов не хочется тоже.       И открываешь входную дверь так тихо и осторожно, словно собираешься чужой дом грабить. Осматриваешь прихожую сканирующим, но далеко не трезвым взглядом, пытаешься разглядеть хоть что-то в темноте, хотя ничего, разумеется, не выходит из этого. И прислушиваешься. Дверь закрываешь мучительно медленно, чтобы она не дай бог не издала лишнего звука, а затем разуваешься и крадешься к своей комнате. Нет шанса на ошибку, нет права облажаться, иначе от гнева мамы не спасет даже отец. И ты крадешься, крадешься, не издавая ни звука, даже не вдыхая лишний раз, а в голове — лишь мечты о том, чтобы лечь и уснуть.       В эту минуту у Антона было точно такое же состояние, хотя, казалось бы — родителей рядом нет, да и не шестнадцать уже, вроде. Но он тихо прикрывает за собой дверь и пытается в темноте нашарить пуфик, чтобы присесть и стянуть с себя кеды. Он чувствует тошноту и головную боль, словно бы похмелье уже наступило, но так хреново ему даже не от алкоголя — он чувствует на затылке пару шишек и время от времени проводит языком по разбитой губе. Немного саднит рука, хотя Антон и не помнит, чтобы ее кто-то трогал.       Глаза привыкают к мраку, и тогда Антон находит чертов пуф. А затем он слышит чьи-то шаги.       Какого хуя, хочет спросить он, но прежде чем успевает, он видит, как в прихожую из спальни выплывает плохо различимый силуэт Арсения. Антон замирает с одним кедом на ноге и раскрывает рот от удивления — благо этого позора никто не видит.       — Это ты, — странным голосом произносит Арсений, и он вовсе не задает вопрос. Антон мгновенно реагирует. Вот это Капитан Очевидность.       — Нет, — хмыкает Антон, — не я.       — Где ты был?       — О боже. — В этот момент Антону в самом деле кажется смешным этот вопрос и вся ситуация, в целом. Все тело болит, но ему весело. Минуту назад он переживал за то, чтобы не разбудить Арсения, ведь не хотел, чтобы тот включал родительский режим, но еще не протрезвевший мозг говорит ему: «Насрать, чувак», и Антон смеется. — Мы еще даже не женаты, — говорит игриво он, — а ты меня уже пилишь.       Арсений молчит в ответ, и Антон понимает, что он попросту выбил брата из равновесия этой тупой шуткой. Шутка действительно тупая, а ситуация — страшная.       — Ты пьяный? — спрашивает чуть погодя Арсений.       — Нет, — качает Антон головой и, наконец, принимается за второй кед.       — Я знаю, что ты пил.       — Тогда, блядь, зачем ты спрашиваешь? Ты знаешь, что мы с Димой сидели в баре. Что еще мы могли, блядь, там делать?       — Но Дима потом ушел. Он сказал, что он ушел, а ты остался.       — Да. И встретил старого друга. Мы неплохо посидели так. Все, допрос окончен? Может, просто отпустишь меня спать?       — Я тебя и не держу, вообще-то, — говорит Арсений, словно оскорбившись.       — Я не хотел тебя будить, если что. Извини.       — Ты не будил. Я уже проснулся просто.       — Чего?       Антон достает телефон — время половина седьмого только, а Арсений не то чтобы был когда-нибудь жаворонком.       — Ладно, вали спать давай, — говорит Арсений и проходит к стене с выключателем. Щелкает. Свет слепит обоих, но Антон едва не шипит от яркости — его вдруг сильно ведет и тянет блевать. — Эй, чего… — доносится до Антона будто бы через стену. Он жмурит на секунду глаза, а когда снова смотрит перед собой, рядом уже стоит, склонившись брат. Взгляд Арсения странный. — Стой. Что с тобой? Что это?       Антон выдыхает резко и растеряно. Да, он явно сейчас похож на говно. Чувствует себя так же. Что сказать? Арсений неожиданно оказался слишком близко, заглядывая в лицо и с ужасом осматривая грязную одежду. Антону становится жарко.       — Ну… это я… ничего, короче.       — Ты подрался, что ли?       Арсений бесцеремонно хватает брата за руки и разводит в стороны, чтобы тот перестал наконец прикрывать подбитый глаз и губу. В эту секунду даже боль перестает ощущатся и сон отходит в сторону — остаются только глубокие синие глаза, заглядывающие в него, и теплое дыхание.       — Наверное. — Антон неловко ежится, словно бы ощущая прикосновения даже через слои одежды. Стыдно от того, что Арсений видит его таким — жалким, разбитым. Не хотел упасть в грязь лицом, так падай всем телом, сука. И где осталось его пьяное веселье? — Типа того.       — То есть?       Когда брат медленно проводит пальцами около поврежденного глаза, Антон вздрагивает и дергается в сторону. Вырывается, словно дикий зверек, не понимающий и не признающий ласку. Арсений его не удерживает, но смотрит с непониманием. Антон смотрит в ответ с раздражением.       — Да бля. Дай я в душ схожу.       — Нужно холодное приложить, — говорит Арсений, отступая.       Антон медленно поднимается.       — Ага.       — С кем ты подрался? — прилетает вопрос уже ему в спину. — Что вообще случилось?       Антон молча проходит в ванну и запирает за собой дверь на замок. Прикладывается к двери и зачем-то прислушивается. Арсений куда-то уходит, а затем все смолкает.       — Блядь.       Руки почему-то дрожат и сердце скачет, словно припадочное. Эти глаза... зачем он так смотрит на него? Для чего делает только хуже?       А Антон, как настоящий взрослый человек, сразу сбежал в ванную от проблем, куда же еще. Всегда куда-то сбегает. Бежит куда-то, бежит, но не отдаляется ни на шаг, словно утопает, но не тонет до конца, ибо не задыхается, он бежит, но стоит на месте, связанный без веревок, пристреленный без оружия, продрогший и простуженный, словно выброшенный на улицу щенок. Но дом у него вроде бы как есть. И даже есть люди, которым не плевать на него. Но он все равно чувствует себя ужасно одиноким, потому что нет среди всех его друзей и родственников человека, которому бы мог он излить душу, рассказать о том, что происходит с ним и Арсением. Этот груз давит на них, и они не могут поделиться им ни с кем. Оттого он и кажется таким неподъемным.       Антон стягивает с себя одежду, кидает ее в стирку, а затем забирается под теплую воду. На теле уже начинают проступать синяки — на животе, плече и бедре. Разбитая губа адски печет, а он зачем-то ее еще и покусывает время от времени.       После душа он молнией проскальзывает в гостиную, молясь всем ебучим богам, чтобы не столкнуться с братом. На улице уже светает, и он натягивает на себя чистую одежду с мыслью, что сон куда-то внезапно отошел на второй план. Даже алкоголь словно выветрился всего за несколько минут. А один глаз видит вообще хреново.       Антон возвращается в ванную и долго стоит у зеркала, рассматривая свое вмученное и разукрашенное лицо. Да и побриться бы не мешало, хотя явно руки до этого дойдут не сегодня, наверное, и не завтра.       — Антон. — Арсений стоит под дверью. — Я войду?       — Ну войди, — хмыкает Антон, не отрывая взгляда от своего лица. — Хули вообще спрашиваешь, твоя хата.       Арсений протягивает ему пакет со льдом и встречается с ним взглядом в отражении зеркала. Антон к нему не оборачивается, но внезапно залипает на растрепанных волосах брата — ему всегда казалось, что такая хаотичная прическа делает Арсения чертовски сексуальным. Будто блядский порноактер.       — Да не надо, — бормочет вдруг смущенно Антон, отмахиваясь ото льда. Он видит в отражении зеркала, как краснеют его щеки, и как бы он сильно не надеялся, он знает, что брат это заметит. От этого становится еще более стыдно.       — Прекрати, — раздраженно цыкает Арсений, — вести себя, как идиот, ладно?       Он хватает Антона за плечо и разворачивает к себе. Парень настолько растерян, что даже не решается сопротивляться — позволяет усадить себя на узкий бортик ванной и следит за тем, как Арсений подходит к нему ближе, очень близко, почти вставая между его ног. Пакет со льдом в руке Арсения уже начинает подтаивать, несколько капель воды стекают по ладони и запястью, падают на пол. А Арсений смотрит на Антона, будто хочет что-то сказать, но молчит, только аккуратно прикладывает к фингалу лед.       — Да ладно, — неловко говорит Антон, — поздно уже, это все хуйня.       Арсений не отвечает ему. Он смотрит куда-то сквозь него, а потом вдруг говорит:       — Все равно.       Ему холодно и неприятно, он дышит сквозь зубы, едва сдерживая себя, чтобы не одернуть чужую руку, но зачем-то терпит и не сводит взгляда с Арсения.       Он не знает, почему Арсений продолжает так стоять. Почему Антон сам не перехватывает лед, чтобы сказать брату спасибо и дать ему возможность уйти. Они стоят, как два истукана, пялясь друг на друга, словно в первый раз видят, а в груди у Антона так сильно щемит от разрываемых его чувств, что хочется завыть в голос, срывая связки. Глаза Арсения прямо перед ним. И он так любит его.       Взгляд Антона цепляется за левую ладонь, исписанную черными кривыми цифрами — почти неразборчивыми закорючками. Он уже успел забыть, откуда взялся этот номер. Ему и не важно. Взгляд брата перехватывает и Арсений, смотрит на его ладонь внимательно, почти с укором, но молчит. Антону становится неудобно перед ним, он переворачивает ладонь тыльной стороной и трет усиленно об одежду, словно надеется, что это так просто удастся стереть. Маркер попался стойкий.       Они снова смотрят друг другу в глаза.       — Знаешь, ты…       Антон вздрагивает, когда тихий, чуть охрипший голос брата прерывает молчаливые игры в гляделки. Он уже почти не чувствует правую половину лица, будто под анестезией.       — Что? — переспрашивает он шепотом.       — Ты… — Арсений вдыхает поглубже. — Знаешь, я помню, каким ты был в детстве… Милым таким.       — Нихуя себе. Серьезно? — Антон едва воздухом не давится от удивления. Он чувствует, как уши начинают предательски жечь.       — Да.       — А… — отвечает он совсем потерянно. И к чему эта информация? Да и раньше Арсений всегда говорил, что в детстве он был уродцем. — Ты раньше не так говорил, вообще-то. Так что, сейчас уже нет? В смысле — уже не милый? Ну, я, то есть?       — Сейчас… Просто изменился очень. Мне казалось, что ты всегда будешь тем зайкой, что смотрел Чип и Дейла с полным восторгом на лице и любил по рисункам в книжках придумывать свою историю, когда еще не умел читать. Теперь ты куришь и пьешь, а сколько матов…       — Твою ж, — Антон заходится в искреннем громком хохоте, запрокидывая голову и отрывая от себя руку со льдом. — Бля, Арс, в тебе говорит наша мама, что ли? Что за фигня, вообще? Стареешь по минутам. И если что, я все еще смотрю Чипа и Дейла с полным восторгом. Это лучший мультик в моей жизни.       Он опять сталкивается с братом взглядом, а тот смотрит так внимательно и понимающе, что даже пугает. Антон перестает смеятся, но улыбку с лица так и не убирает. И глаз почти не болит, хотя все еще плохо видит.       — Извини, — вдруг говорит Арсений. — Просто мне трудно смириться с тем, что ты на самом деле уже не ребенок.       — Странно, что ты заметил это сейчас, а не когда лез мне в штаны, — слова как всегда вырываются раньше, чем он успевает подумать, а когда Антон все-таки думает, хочет откусить себе нахрен язык. Не то чтобы не правда, но тема все еще кажется для него запретной. Он не хочет сам заводить об этом разговор. Да и ссориться с Арсением после такого теплого момента хочется еще меньше.       Но Арсений не взрывается злостью и даже не включает режим ублюдочной саркастичности. Он смотрит на брата долгим взглядом полнейшего охуевания, а затем бьет слабо его в плечо.       — Заткнись. А лучше вообще расскажи, что случилось?       — Да ничего, — отмахивается Антон.       — У тебя ничего не сломано?       — Нет, конечно.       — Тебя ограбили? Или что?       — Да нет, просто… Да какая разница. Можешь считать, я сам виноват.       — А это действительно так?       — Ну да.       — Только не говори, что ты приставал к чужой девушке. Или приставал к парню-натуралу?       — Бля, ни к кому я не приставал ваще.       — Тогда…       — Слушай, давай не сейчас? Там даже рассказывать нечего так-то…       — Ладно, — Арсений вздыхает и наконец вспоминает, что у него в руке находится пакет со льдом. Он отбрасывает его в раковину, наверное, пальцы его совсем замерзли, думает Антон с внезапным желанием согреть их в своих руках. — Просто я тебе писал.       — Я видел, — говорит Антон, наблюдая, как брат обтирает руки полотенцем. Он прикрывает глаза, надеясь успокоить сердце.       — И звонил, — добавляет Арсений.       — А этого не видел. Я вообще твои сообщения заметил поздно ночью. Поэтому и не стал отвечать. И откуда у тебя Димкин номер есть?       — Не знаю, — Арсений пожимает плечами. — В телефоне был, не думал даже, что когда-то понадобится.       Они молчат, и тишина между ними проплывает какая-то неловкая, напряженная. Антон хочет встать и уйти, но не может и двинуться с места, пока голубые глаза припечатывают его без малейших усилий. Арсений не говорит ничего, но Антон словно бы слышит что-то в этом молчании. Он замирает на полувдохе, когда брат внезапно наклоняется к нему, кладя ладонь на шею. Зарываясь пальцами в короткие и все еще влажные после душа волосы на затылке Антона, Арсений резко притягивает его ближе и на секунду прижимается губами к виску.       — Иди спать, — говорит Арсений, немного отстраняясь.       Он коротко проводит кончиками пальцев очертания скул Антона. Рука его холодная и всего самую малость влажная. Антон дышит через силу. Смотрит брату вслед, пока тот не закрывает за собой дверь.       Я люблю тебя, думает Антон с отчаянной нежностью, почти говорит вслух, но проглатывает каждый звук с болью в груди. Я так тебя…

Видели все на свете мои глаза — и вернулись к вам, белые хризантемы. Косуги Иссё