Пламена

      Когда наступил одиннадцатый класс, появились новые вещи: допзанятия, репетиторы, троллейбусы. Осенью я стала ходить к ней, на наш мост, по вечерам, когда заканчивалась учёба. Несколько раз тогда она приходила к моей школе, писала, что у ворот. Или к дому преподавателя, к которому я ходила. Я просила подождать. Она ждала. Я выходила, и она спрашивала, почему так долго, или это быстро. Или не спрашивала — даже не замечала, и я сама к ней подходила. Обнимала её.       Иногда она говорила, чтобы я сбежала с занятий, или чтобы прогуляла. Предлагала не идти домой ночью и заночевать прямо там, на Шуваловском карьере. Я не могла. Но ей было нормально, да. Она это понимала. Нам было хорошо и в размеренных днях.       Она говорила, он был дурацкий. Это было зимой. Я тогда вышла, она была у парадной. Сидела на корточках и что-то рассматривала, ладони в саже. Я взяла её за руки — холодные хрупкие кости под ледяной кожей. Я сказала ей, это уютно. Она ждала и замёрзла, и я тут, её грею. Она рассказала мне про врача в тринадцать. Он говорил много. Про настроение, память, что-то про мысли. Про родственников и друзей. Были горы бумаг. Какие-то тесты. Что-то про органику и подозрения.       В последний раз он сказал: напряжение и разрядка. И тогда он сказал пиромания. Она сощурилась. Сказала, врач был дурацкий. Он говорил про учебники.       Когда мы приходили на мост, она доставала спички. Дышала быстро, неглубоко. Я видела мелкую дрожь в её хватке. В коробке было вперемешку свежих и чёрных. Свежая доставалась. Она подносила её к чиркалу под острым углом, и била рывком — от себя. На мгновение был только звук. И — я видела, как её челюсть расслаблялась. Уголки глаз становились глаже. Потом был выдох, короткий, но слышный. Её ноздри расширялись — и я не могла отвести взгляд. Потом подступал запах. Острый. Её.       После первой вторая. Первая догорала — рассматривалась — укладывалась обратно в коробок. Вторая зажигалась как первая. После неё третья. После неё четвёртая. К этому моменту она дышала во всю грудь. Как двигались её рёбра под майкой. Как она кроссовками переминалась с ноги на ногу. Как поправляла за ухо волосы, на концах покрашенные в белый. Так было, когда приходили на мост.       А в тот майский день мы встретились на станции Ланская. Сначала я перепутала платформу, и пришлось спускаться по лестнице, переходить дорогу и снова подниматься. Она ждала меня там. Было пасмурно. Повсюду пахло сиренью. Тонкий мыльный запах цветов.       Мы сели в третий вагон, и ехали — загород. Сидели напротив, и всю дорогу я смотрела на неё. На её бледные коленки, на светлое пятно на её запястье, уходящее на предплечье. На то, как выглядят проколы в её брови. На скользящий свет в её глазах, когда она смотрит в окно.       Вышли. Небо сгущалось и быстро темнело. Она сказала, что скоро, должно быть, начнётся дождь. Мы поспешили к заливу — тропой через сосновый лес. Был сильный ветер, и мою юбку трепало. Прохладно.       Ближе к берегу неожиданно уткнулись в изгородь, и я решила перелезть, чтобы не искать обход. Зацепилась. Даже вскрикнула. Сначала не поняла, но увидела её взгляд — она не моргая смотрела на мою ногу. Я тоже посмотрела — с лодыжки бежал ярко-алый ручеёк. Видимо, я нанизалась на мелкий штырь. Она покачала головой и спросила, как я снова нашла где пораниться.       Я села. Она села рядом, достала бинт. “Не дёргайся,” — сказала, и обмотала ногу на щиколотке несколько раз. Её руки в тот момент казались такими крепкими и спокойными, то, как они держали меня, как её пальцы перехватывали мотки, как резко и ровно оторвался край. Завязала точным узлом. Бинт обхватывал ногу. Потом встала — и наклонилась надо мной. Чмокнула в лоб. Я вздрогнула и выдохнула.       Шли обратно — и она аккуратно держала меня под руку. В киоске недалеко от станции купили мороженое, одинаковое. Отошли, и я сразу своё уронила. Неловко улыбнулась. Она сказала, что поделится своим. Её ресницы были такие длинные, ровные. Я приблизилась к ней — лизнуть мороженое. Смотрели друг другу в глаза. Дрогнул уголок полуулыбки. Дышали. От неё так сильно пахло пряной сливой, или это был миндаль, и у меня закружилась голова. Я ещё чуть приблизилась — и лизнула её губы.       Капнуло с неба. Мороженое было сладким. Она спросила, хочу ли я ещё. Я сказала, что нет. Сказала, что хочу её поцеловать.       Её шершавый язык. Её бледно-серые глаза, широкие чёрные зрачки. Её жаркое дыхание. Её сердце под рёбрами.       Дождь усилился — в секунды стал ливнем. Мы дошли до единственного козырька на пустой платформе. Я села на скамейку, она встала напротив меня, и я обхватила её руками. Гладила талию. И бёдра. И ниже. Расстегнула ей молнию. Она села рядом — задрала мою юбку. Мои пальцы потянули резинку её трусов. Дождь лил пеленой, и в ней растворялось наше дыхание.       Мы возвращались назад в почти пустой электричке. Она уснула, растянувшись на лавке. Я смотрела. Вагон плавно покачивался и скрипел. Ныла от боли нога. То был май. Цвела сирень.