Пламена

      Когда пришла весна одиннадцатого класса, станций метро стало ещё больше, моста ещё меньше. Двери пустой Петроградки хлопали с размаха, за ними уезжал поезд. Мужчина и женщина на стене смотрели туда, в светлое будущее. Я подумала тогда, а каково моё. Оно где? Оно с ней? Без неё?       Мы встретились с ней как-то в апреле на Озерках — встречали закат на берегу. Я просила её что-нибудь рассказать. Она говорила о прошлом. Говорила, это пятно на предплечье с пятнадцати лет. Пролила тогда ацетон. Было быстро. Невесомое синее пламя. Странно, почти не было больно.       Сказала, когда занимаются волосы, пахнет как мясо и как попкорн. Сказала, сгоревшая кожа пестрит поначалу, а потом — словно белее, чем должна быть. Что лёд приложила зря, и зря прятала под одеждой. И что под пузырями на коже — прозрачная жидкость, может прыснуть в лицо, если надавишь.       В мае мы виделись ещё реже — всего несколько раз. В выходной мы пришли, как обычно, на мост. Она достала свой коробок. Перебрала спички и пробормотала, что снова закончились. Но достала другой. Зажгла первую. Мы смотрели. Рядом пела синица. Вторую. Гудок электрички вдалеке. Третью. Облака торопились куда-то. Четвёртую. Широко раздувались ноздри. Пятую.       В тот день шёл обычный майский дождь — накрапывало в свете солнца из-за облаков. Сирень пахла красочно. Тонкий мыльный запах цветов. Мы встретились с ней на платформе. Я пришла раньше и ждала её, и, когда заметила, помахала рукой.       В электричке не стали садиться — стояли в тамбуре. Шатало. В окнах проплывали люди, дома, деревья. Хлопали друг о друга двери на остановках.       А когда вышли — всё тот же слепой дождик. Купили в киоске мороженое, одинаковое для обеих. Стоило отойти на пару шагов, и я там же его уронила. Она посмотрела на меня и сказала, что ничего, она угостит. Я посмотрела в ответ. А затем — она лизнула своё мороженое, и резким выпадом впилась мне в губы. Было сладко на вкус. Её мокрый язык. Губы будто сразу набухли. Я закрыла глаза.       Спросила, ну как. Я ответила, вкусно. Почему-то заурчало в животе. Я неловко хихикнула.       Мы шли к заливу — тропой через сосны. Ветер порывами пытался сорвать с меня платье. Она шла рядом. Впереди блестела вода, плыли тучи по горизонту. Она перебирала пальцами подобранную на земле верёвочку. Я упала. Не заметила ямку на дороге.       Как же ты снова, спросила она, наклоняясь. Но было нормально — просто подвернула ногу. Больно, спросила. Сказала, что больно. Хотя было не очень-то. Она достала бинт, погладила мою ногу, и начала оборачивать. “Не дёргайся,” — сказала. Сказала, сейчас станет лучше. Её пальцы легко прижимали ткань бинта к моей коже. Сказала, готово. Её бледно-серые глаза казались мне бездонными. Она ухмыльнулась и коснулась губами бинта на ноге. Я вздрогнула и выдохнула.       Небо серело — солнце пропало, и тучи сгустились. Мы возвращались на станцию. Она, и рядом с ней — я. Откуда-то потянуло дымом. Дождь обрушился резко — стеной. Мы добежали как могли до платформы и спрятались под одинокий козырёк.       Стояли. Смотрели на дождь. Она обняла меня сзади — мои веки с силой закрылись. По шее мурашки от её тёплого выдоха. Её пальцы скользили по животу, выше, к груди, сквозь намокшую ткань. Я замерла. Она подняла подол платья, и в три рывка сняла его с меня целиком. Я осталась в трусах — и в них скользнули её пальцы, и я зажмурилась ещё сильнее. Дождь оглушительно бил по крыше.       По дороге назад в электричке мы были одни. Я засыпала у неё на коленях, она гладила волосы. Диктор хрипло объявлял остановки. Ныла от боли нога. То был май. Цвела сирень.