Пушкинская пора.

      После того случая жизнь снова пошла своим чередом. Только вот мать была вынуждена отправиться по делам в Италию, — она рентье и имеет не только землю в России, но и за океаном и в Европе, так что ей есть куда ездить. Это уже не первый раз, когда я провожу месяц-другой со старшей сестрой. Отец? Ну, могу сказать, что его уже давно нет. А что с ним — я не знаю. После развода ни сном ни духом. Единственное, что мне было ясно как белый день: никаких романтических отношений, а семья вовсе не нужна, потому что, в большинстве своем, это лишь время и нервы — добровольное подчинение воли другого, симбиоз, нездоровая связь. Семья вовсе не обязательный пункт в жизни, как и быть с кем-либо, даже иметь связи помимо родственных.       "Здорова ль ваша вся родня? Позвольте: может быть, угодно Теперь узнать вам от меня, Что значит именно родные, Родные люди вот какие: Мы их обязаны ласкать, Любить, душевно уважать И, по обычаю народа, О рождестве их навещать Или по почте поздравлять, Чтоб остальное время года Не думали о нас они... Итак, дай бог им долги дни!"       Строки ласкающие слух: "Кого ж любить? Кому же верить? Кто не изменит нам один? Кто все дела, все речи мерит Услужливо на наш аршин? Кто клеветы про нас не сеет? Кто нас заботливо лелеет? Кому порок наш не беда?' Кто не наскучит никогда? Призрака суетный искатель, Трудов напрасно не губя, Любите самого себя, Достопочтенный мой читатель! Предмет достойный: ничего Любезней, верно, нет его."       Конец ноября. Я все реже ношу свою охотничью шапку: на улице все холодней и холодней. Но чтобы не терять чувств — ношу шапку дома. Поскольку домочадцы отправились в двадцать какой-то «медовый месяц», мою шапку уже никто отнять не мог! Живу я, конечно, не одна, но все равно что одна! Полина Пална работает — сестра моя двадцатипятилетняя — чуть ли не каждый день до часов семи, а потом отправляется куда-то там… и приносит KFC на завтрак, — рай! Забыла сообщить очень важную вещь — я не умею готовить, представляешь, друг? Пельмени с трудом могу отварить, что там до салатов и сладостей! Впрочем, после я узнаю о своих сокрытых кулинарных способностях и поделюсь некоторыми рецептами.       И вот один из них: Яйца - 2 шт. Сахар - 130 г Мед - 2 ст.л. Сода - 0,5 ч.л. Корица - 1 ст.л. (по вкусу) Мука - 1,5 стакана Мед подогреть, добавить сахар, яйца, соду, перемешать. 1) Добавить корицу. 2) Добавить просеянную муку. 3) Замесить тесто. 4) Сформировать шарики (руки можно смачивать водой), выложить на смазанную бумагу на противне. Выпекать 15 мин. при 180 градусах. Приятного аппетита!

***

Как желтый цвет всегда несет с собой свет, так про синий можно сказать, что он всегда заключает в себе нечто темное.

      Есть теория цвета: люди обладают цветом, все обладает цветом. И дни недели тоже. Эта пятница есть синий цвет. Цвет моря, скрытых его глубин, цвет дорогой, богатый, насыщенный и благородный.       В пятницу у нас обычно стоит первым уроком история. К тому времени мы уже были на пороге Второй Мировой Войны! Кстати, читатель, когда она началась? Уверен, назовешь ты дату такую: 22 июня 1941 года. Но это не так. Досадно, что люди знают нашей постсоветской России только эту — большинство, — ведь все началось с Польши, с 1 сентября 1939 года. А кончилась она когда? Нет, не 9 мая, друг. А 2 сентября 1945, когда Япония была безоговорочно капитулирована. Я мораль не читаю, но очень хочу поделиться с тобой такими вещами.       Урок промчался: было скучно. День быстро пролетел. А все почему — потому что я все же ушла. В такой мороз податься можно только в бистро или café.       Рядом с книжным находится café "Арзамас". Я сразу вспоминаю Жуковского, который именовался Светланой, а Алексан Пушкин — сверчком. Этот самый "Арзамас" был местом встреч любителей истории и вообще философии, искусства, музыки и литературы. Частенько там можно было услышать лекции по самым разным аспектам гуманитарных наук и все озвучено самыми приятными голосами. Будто б можешь разговаривать с самим говорящим, — это как позвонить писателю (Холден Колфилд только такие книжки и читал, чтобы потом иметь желание созваниваться!). "Арзамас" есмь небольшой закуток, стиснутый проходом в большой книжный магазин. Табличка из дерева чуть скошена, испещрена мириадами трещин и засечек, будто б каждый сюда входящий бьет своими ключами по ней, как себе домой, уставший и совсем забывшийся. А еще каждую неделю дверь меняет свой лик: то стихи Фета усеивают дверь «с ног до головы», то вырезки из «Онегина» вперемежку с «Герой нашего времени», бывают и факты из биографий, — просто так, не узнав ничего нового, ты не посетите это место. Внутри всегда пахнет свежей травой или запахом новых книг. Неудивительно, ведь там стоят множество новых стеллажей, которые способны обновляться сто раз на дню, — люди сами обмениваются книгами по средству этих самых стеллажей. А самая приятная вещь из всех — уютнейшие местечки на подоконниках, обставленные с трех сторон декоративными подушечками.       Вообще место тихое, очень скромно обставленное, и контингент здесь самый разный. Только здесь не бывает грустно, печально или досадно. Достаточно ступить ногою за порог, как ощущается легкое исступление, апатия и эйфория, — общность таких близких и таких далеких по духу людей: мы ничем друг другу помочь не можем, но и не очень-то нуждается в этой помощи.       Я ступаю за порог и скомкано шагаю к огражденному большому столу, за которым двое мужчин лет двадцати девяти обсуждают три известных антиутопи и биографии писателей: Земятин, Оруэлл, Хаксли. На часах было очень рано для свободных художников и писателей своей жизни, посему лишь двое каких-то женщин с мужчиной посередке обсуждали что-то, по очереди хлебая coffee. Их я множество раз видела: две миниатюрные женщины с короткими стрижками, густыми волосами и всегда в перчатках и средних лет адвокат — он всегда носил с собой кипу документов и частенько можно было слышать его смачные рассказы о судебных процессах и делах его клиентов.       По обычаю, я взяла латте и «Стих Ленского». «Стих Ленского» это тот самый рецепт, что был мною предложен выше. Надеюсь, ты в том же восторге от него, как и я, друг. Печенье очень пышное, пористое и чрезмерно пряное, с приятной текстурой, а каким ароматом! Только здесь это вкупе — атмосфера, латте и «Стих Ленского» — так насыщенны и пикантны. Как уже можно было догадаться, я умастилась в уголке с тремя декоративными подушечками. С собой на постоянной основе стала носить «Возвращение в о дивный новый мир» того самого Олдоса Хаксли. Признаюсь, биографии его я не знаю, да и биографии не шибко помогают разбираться в творчестве писателя. Сейчас я узнавала больше о середине двадцатого века: Сталин и Гитлер, капитализм и социализм, диктатура и демократия, Соединенные Штаты Америки и СССР, самобытность и пропаганда, «Холодная война» и «Век беспокойства». Сразу так: хочешь узнать о всей мерзкой, низкой и зловонной подноготной мира — читай смело, можешь даже сам «О дивный новый мир» пропустить, хотя частично в этом «Возвращении…» идет «анализ» самой антиутопии.       Пока я перелистывала странички и мирно пила своей coffee, раза два дверь открывалась и закрывалась: те трое ушли, а пришла молодая журналистка. Рыжеволосая студентка третьего курса факультета журналистики. Здесь она бывала на регулярной основе, любила писать о событиях искусства и особенно посылать аннотации в местную газетенку. Звали ее, кажется, Мадлен. Ну, как могу судить, отец или мать у нее точно были или есть француз или француженка. Фамилии можно удивляться еще больше — Островская. Чего греха таить: собираю я ее аннотации и храню бережно, пусть и немножечко брезгливо к ней отношусь. Впрочем, большего внимания она тогда не заслужила.       А следующий гость, вошедший в эту «каморку» был очень даже интересен. Прежде не удавалось видеть его. Высокий, с открытым лбом и висками аккуратно подстриженными, курчавой бородой, обычно излюбленную стариками, и тростью, — это уже второй человек. Запах в “Арзамасе” изменился: с книжного, свежего, на слякоть после дождя, чуть приторный и грушевый. Вероятно, один из завсегдатаев: я видела, как он любезничал с официантами, — хороший знакомый. Жаль, что я не могла увидеть его лица из-за широкой спины, только вот он не занял меня больше, чем Мадлен, строчившая очередную аннотацию. Откинувшись назад с чашечкою coffee, я обратилась ко хмурому небу, затменное облаками и легкой дымкой, появившейся из ниоткуда. Резко усталость обволокла мое уставшее тело и дух, что, правда, и так был приглушен, укрощен.       Не знаю, уснула ли я тогда или что со мною было — забытие, — тяжелая рука легла на расслабленное плечо, а нос защекотал запах грушевого пирога. Откуда? Ведь здесь пироги никто никогда не делал.       — Грушевый пирог? Любишь грушевые пироги? — с явною улыбкою на устах были произнесены эти слова. И кто-то поднес так близко, что грушевый пирог стал самой настоящей реальностью.       — Да, люблю грушевые пироги… — шепотом и медленно произнесла я, — А еще люблю синий цвет… он такой яркий, пахнет морем и свободной.       Приоткрывая чуточку глаза, мне удается увидеть цвет моря: такой яркий, чистый и глубокий, заполненный толикой всеобъемлющей печали и живости морской волны.