Пушкинская пора.

      Это море. Легкая, нетронутая синева. Расплывшиеся в улыбке тонко очерченные губы. И я не смогла удержаться, чтобы не ответить тем же. Что-то теплое зародилось, когда глядела на него. Такой взрослый на вид, а по улыбке вовсе дитя. Было бы неудивительно, скажи он похоронить его там, где найдут зеленую палочку. — А я вас помню... с метро. Вы тогда еще свою остановку проехали! Я вас тогда и не отблагодарила, а вы ведь мне помогли, — начала неосознанно лепетать. За тот случай вовсе было неловко: прижиматься к чужому человеку и заставить его проехать со мной до конечной — немыслимо! Сейчас, как и тогда, я была готова драпать куда подальше! Но и рада же я чрезмерно, что он подвернулся сейчас вот. Не будем устраивать перебранку из-за моих юных чаяний. — А я вот подумал, что позабыла совсем, — еще большей расплылся в своей широкой улыбке, — не против составить компанию, юная леди? — он явно был в приподнятом настроении, потому что заговорил с такой простотой, и будто б мы век знакомы. Такое простительное и необходимое панибратство с его стороны. Освобождаю ему место напротив себя. Он кивнул и снял свое шерстяное пальто, повесил на крючок, как и сумку: на нем осталась белоснежная рубашка с круглыми запонками, в которые были вписаны серебряные львы, а поверх удлиненный темно-серый мужской кардиган нараспашку и светло-серый шарф, болтающийся по обе стороны распахнутого кардигана, в этот раз трости не оказалось.       Он, поднявши подол кардигана, сел напротив меня, пододвинул чашечку coffee, а сладость в виде грушевого пирога — мне. После не было ни секунды, чтобы истомные глаза его глядели куда-то еще, помимо меня. — Вот, ты ведь любишь грушевые пироги, — тоненькой ложечкой с витиеватыми узорами на конце он потихоньку беззвучно стал мешать coffee. — Тогда я вам… хотите послушать отрывок из «Евгений Онегина» на английском? — оперившись руками о коленки под столом, я, охваченная энтузиазмом и неистовым желанием рассказать, подалась вперед, буквально выпрыгивая из-за стола. — О, даже великий Евгений тебе близок духом, а ведь классика, — легонько помотав головой из стороны в сторону, он, конечно, же согласился и оставил coffee. Кто знает язык, тот непременно поймет мое исступление по столь значимому произведению Пушкина. Из всей школьной программы «Онегин» да «Повести Белкина» заслуживают надлежащего внимания. Не зря Белинский писал: ««Онегина» можно назвать энциклопедией русской жизни и в высшей степени народным произведением». Чья голова не столь холодна к искусству слова, тому книга непременно будет лучшим удовольствием и пиром. Всю жизнь вы сможете возвращаться к этому произведению и кутить от строфы к строфе. И, безусловно, станете ренегатом по отношению к русской литературе, а про слово вообще молчу. — No dreams, no years can we recover; I can't revive this soul of mine... I love you as a loving brother. And, maybe, with a tenderer line. Just listen to me, and don't grow angry: A young maid often changes her fancy, One dream to another light dream leads; Just so a tree will change its leaves, Each spring alive, in autumn listless. So, obviously, has heaven decreed. You'll fall in love again: pay heed... And learn to be your own strict mistress; Not all will know you as well as I; Inexperience leads to woe by and by." — Думаю, у нас получится якшаться, — и он одни движением руки достает «Евгений Онегин» с комментариями. Кладет на стол и сразу же пододвигает ко мне. — Вы словесник? — Да. Я лингвист и давно преподаю в институте. А к Евгению вернулся совсем недавно, перечитываю. — Как же вас зовут? И вы так стары, что вернулись к Евгению? Много чего можно читать, а только потом, в старости, перечитывать, — я подаю руку и сразу же представляюсь, — N.N! Приятно познакомиться. — А я Виктор Александрович, — лишь кончики пальцев он жмет.       Жизнь играет со мной злую шутку.       После одного часа с лишком Виктор Александрович был вынужден уйти. Но оставил мне своего «Евгения Онегина»: уверена, будет что там рассмотреть на полях. Он любил Гоголя, Маяковского, Дон Кихота, Толстого. Он читал лишь по одной книге и делал длинные перерывы между ними. Он выписывал все имена, упомянутые в книгах, в блокнот с картой мира; он заполнил пока только один. Живет он на Есенина **. Пропускает завтрак, потому что именно завтракать и ужинать один он не любит, а выйти в ресторан или бистро не всегда есть возможность и желание. Ложится с заходом солнца, либо вовсе всю ночь занят. Он часто выходит на балкон и часами стоит там, чтобы уловить запах «уходящего дня». Летом он выбирается в поле, подальше от цивилизации: любит рожь и шум моря. Он чудак, но добрый. Уютный и укромный.       Он был дорогой домой.