Пушкинская пора.

      Тогда он ушел и оставил своего «Онегина» … с тех пор прошло около двух месяцев. На дворе суровый декабрь. В городе N не на шутку разразился мороз: -35 чуть ли не каждый день. Непереставаемые снегопады, нарастающий гололед, — уже машин пять точно разбилось на дорогах, — постоянные метели, которые не давали и шагу ступить.       Сейчас была одна из таких недель: полгорода было просто парализовано. И как назло наша химуля решила устроить промежуточную аттестацию, контрольную, самостоятельную, проверочную, — называйте как хотите, — и мне пришлось идти. Учебный день был неполный, поэтому я быстрейшим образом «отстрелялась», и мы с Аней, как два живых снеговика, потопали к метро. После пяти минут борьбы со стихией, когда мои ноги намокли и провалились в снег так, что кое-как можно было колено рассмотреть, я окончательно сдалась и двинулась к «Арзамасу». Да, в такие дни большинство магазинов, ресторанов и даже больниц, было закрыто, но не «Арзамас», который был каждый вечер забит битком: большинство попросту отсиживались дома — бураны, снегопады, чуть ли не ураганы, видите ли! Днем, конечно, было не так много народу: мне повезло. Не чувствуя ни ног, ни рук, я ввалилась в кафе и сразу расстелилась на полу!       Тогда была смена уже знакомых мне парней (первое знакомством с ними я как-то пропустила). Одного звали Дмитрием, а другого — Павлом. Оба уже закончили университет, подались в работу. Дмитрий, на секундочку, выучился на медика… ну не странный он человек? Восемь лет в трубу, что ли? На этот вопрос я ваш ответить не могу, а спрашивать… неудобно. Дима был высок и имел правильные черты лица: высокие скулы, выразительные глаза, все как надо — любили его местные девушки. Он был благородной душой. Простодушный! Раз поговорите — век знаете. Скромен до чрезмерности и услужлив. Кстати говоря, у него были ямочки на щеках и много-много выразительных родинок. Преприятнейший молодой человек. А второй, Павел, был чуть ниже Димы, но также хорош собой: рыженький такой, улыбчивый и ужасно острый на язык. Что его отличало? Он никогда не жестикулировал и ходил, не болтая руками, по-печорински ходил, так сказать. Вот они оба меня оттащили на дальний столик, — никого в кафе не было, — вытащили с погребального саркофага, сделали большущую чашку кофея, и Паша вынес свои большие шерстяные носки, чтобы одеть на мои холодные и синие ноги!       Когда я открыла свои бесстыжие глаза (свалилась как снег на голову им), то заметила, как Паша шваброй возюкает по полу, а Дима чуть ли не ползает, собирая капельки или что-то там еще, — престранная ситуация. Медленно перевела взгляд на ноги, а там… огромные шерстяные носки, а под ними еще одни! Трое носков одолжили они мне. — Очнулась наша Снежная Королева! — радостно, оперившись на швабру, протянул торжественно и с издевкой Паша, — Дим, принеси супа, а я тут сам все доделаю. Дима с снисходительной улыбкой, без слов, помотал головой, и отчалил за супом. — Хорошие носочки тебе бабушка кует, друже Пашэ! Мне б такие, точно б ноги не замерзли. Вы, извините, что я так вломилась… но вы мое спасение! Замерзла до чертиков! — Понимаю! Да ничего. Мы давно не виделись. Отпоим тебя и откормим, согреем, за счет заведения. Только тебе придется попробовать ваши коктейли, пусть тебе и восемнадцати нет; это будет нашим маленьким секретом! —тут уже входил Дима с небольшим серебряным подносом, на котором стояла тарелка супа (супом я вас еще удивлю), ложечка, обернутая в беленькую салфетку, и кусочек свежеиспеченного хлеба; и тут Паша быстро замолчал, отдал честь и продолжил возюкать шваброй, подмигнув мне. — Вот-с, милая леди, ваш обед подан! Все, как вы любите: лысый суп (лапша + бульон) и чиабатта. К вашему сведению, этот экзотический суп вашей бабушки мы добавили в меню, и он чертовски популярен, — поднос был опущен, а Дима присел на корточки и стал растирать мне ноги: он угадал — они начали замерзать. — Ребята, что бы я без вас делала… — я была готова расплакаться, набирая жижу в ложечку с красной собачкой на конце. — Не реви! — Не реви! — Да не реву я! — и показательно смахнула слезинку.       И тут звонок.       Дима, Паша и я, мы сразу повернулись. На улице поднялся настоящий буран, кто может прийти в такой ранний и стихийный час?       В кафе вваливается высокий господин в темно-синем пуховике, с тростью за пазухой. Нос красный, глаз не видно, а на голове большой покров снега! — Как же на улице мерзко! Хоть дома сиди! А я, дурень, решил кофейку пригубить! Видите ли, сам я такого делать не умею: вода получается.       Я опешила. Это ж наш словесник! — Добрый день, Виктор Александрович… а мы зак… — хотел было сказать Дима, вставая с корточек, но Паша шикнул на него и кинул прямо в руки швабру: пол в мгновение ока стал сухим. — Проходите. Дмитрий Игоревич, не сразу отгадал, что это вы! Мы вам рады! Так что проходите. — Паша стал искренне улыбаться во все уши и даже помог снять пуховик и принял трость от Виктора Александровича. Молниеносно переместился за стойку и без лишних слов стал варить любимый кофий постояльца. Мы с Димой открыли рты и сразу же друг другу, как бы на брудершафт, их закрыли. Постоялец нас еще не видел, а внимательно рассматривал листки на барной стойке с новым, еще не одобренным меню: «Лысый суп. Добавки: фрикадельки, лапша, галушки. Бульон: куриный, свиной…» – Да я вижу, вы хотите податься в новую кухню: борщи, щи готовить да лысым каким-то супом приторговывать! Кто придумал такое название? Люди что, будут одну воду со вкусом хлебать?       Он что, серьезно насмехается над моим любимейшим супом? Над моей бабушкой, которая изобрела его специально для меня? Даже моя матушка не может его приготовить идеально! Ну погоди! Да, я поняла, что этот Он, но он у меня поплатится.       Я, значит, начала только слезать и открывать рот, чтобы внезапно его атаковать, как Дима придержал меня. Вопреки всем стараниям, вырвалась, спустила ноги в больших носках, которые еще и скользили, — боже! Паша меня потом выгонит еще! — встала сзади, руки в боки. — Сударь, а я вот буду их суп каждый раз заказывать. Они меня отогрели им! И знаете, что он не так калориен, как кофе тот же или даже просто лапша голая, или пельмени, или доширак! Это великий суп! Его хоть в поход бери! А вы… — я уже так вошла во вкус, что не заметила, как он обернулся и уже минуты две смотрел на меня удивленным, распахнутыми глазами. — Фис… — и он положил свою мерзлую до мурашек ладонь на мой лоб, — не признала своего? — Виктор Александрович?       Тишина. Только звук кофемашины. Всматриваюсь в его голубые глаза, в пятидневную щетину. Он постарел? У глаз еле-еле проглядывают морщины, вид в целом понурый, уставший, отрешенный. Стало тяжело ходить, что взял с собою ту трость? Занятия прогуливает сам преподаватель, что в двенадцать часов дня он здесь?       Он ловко поравнялся со мной, присевши, и приобнял за плечи. — Прошло два месяца, а я так и не дал знать о себе. Павел говорил, что еще пару раз заходила сюда в пятницу. Забыла, наверное, меня, старика! — Виктор… — он чуть крепче жмет меня. Что это с ним? Пару раз переглянулись, парой слов перекинулись… с чего бы терять его или переживать о невозможности встреч? — Все в порядке, правда! Вот мы и увиделись!       Паша закончил готовить кофе и выставил два полных стакана. Дзынь! Дзынь!       Я не знаю, что тогда нашло на Виктора Александровича, только в этот день он был чуть тише, смирнее, даже голоднее. После той сцены Дима принес еще три супа, а Паша выудил самый вкусный хлеб, который они изредка пекли в «Арзамасе». Ютиться мы стали вокруг моего столика: Виктор Александрович попросился подсесть ко мне с тарелкой супа, которую он держал в своих еще холодных руках в отличие от других; Паша и Дима уселись на принесенных табуретках-лавочках напротив нас, а я повязала себе салфетку, чтобы потом стыдно-то не было, и тоже взяла суп в руки. На улице было ужасно скверно, только нас это никак не волновало. Мы как-то четвером при стечении обстоятельств оказались вместе в этом большом, уютном, убежище. Просто так сидели и ели суп, слушая краем уха истории Паши. Дима же изредка оставлял хлебать суп и спрашивал с участием, не замерзли ли ноги. Я, конечно, отвечала «нет», но а Виктор Александрович молча слушал баристов и иногда меня, когда вставляла уморительные словечки. Я, как истинная любительница хлеба, съела свой первый… и потом, признаюсь, пускала слюнки и хотела похотеть Димин, ведь он не шибко жаловал эту прикуску. После пары таких косых взглядом, я заметила целый кусочек у себя на блюдце: этот кусочек был Виктора Александровича. Тогда он первый съел весь суп и сидел молча, облокотившись назад, подгадав момент, я рукой легонько сжала его указательный палец и, получивши взгляд его, тихо вымолвила: «Спасибо, Виктор Александрович»; он сжал и мой палец в ответ.       На кафе была перевернута табличка и сняты всякие вырезки. В этот день кафе принадлежало только нам.