Пушкинская пора.

      По кафе гулко разносились голоса. Кто говорил о Наполеоне, кто о Достоевском, Герцене или даже о голландцах, требующий в шутку немцев вернуть их велосипеды. Высокий голос Павла вещал о грядущих переменах в политике и мире; низкий же Димы — о стабильности и расцвете России; мой звонкий и бойкий — об отсутствии дома в пределах нашей страны или же об охватившей усталости народа; только один голос не давал о себе знать — его голос.       И резко, когда все внезапно утихли, чтобы допить пятую чашку чая, прозвучало: — Что ж, уже поздно, мне пора идти — вам открывать заведение и обслуживать посетителей.       Виктор Александрович поднялся с места, от всего сердца поблагодарил Пашу и Диму за столь теплый прием. Собирался он не спеша, медленно хватался за шляпу, за трость, а потом со всем с неохотою потянулся за пуховиком, который Паша успел перехватить и помог одеться. — Вы не будете против, если я пойду с вами? Нам по пути, — громко спросила я его, присевши полубоком. — Конечно, — он улыбнулся. Не знаю чему, но так широко и радостно, что я тоже быстро засобиралась в путь. Погода к тому времени стихла и снегопад медленно засыпал улочки города N.       Мы оба стояли на пороге у входа, против нас два замечательнейших бариста: все мы не хотели расставаться. — Обещай, что непременно навестишь нас еще, когда погода нормализуется! — Паша легонько двумя пальцами толкнул меня в лоб и присел. Я сразу смекнула, что нужно делать: — Уже скучаю по твоему кофию! — и бросилась в объятия Паши.       Пока мы там обнимались как дети, Дима качнул головой и подал руку. — Рад был повидаться, Виктор Александрович. Виктор Александрович учтиво пожал руку. Он ждал меня. — Удачи вам! — уже отпрянувши от Паши, я еще раз кивнула баристам и ушла следом за Виктором Александровичем.       Кафе осталось позади, как и этот чудный вечер, который, признаюсь, хотелось всеми силами продолжить. Мы исподволь брели по улице и молчали. Виктор Александрович ходил уверенной походкой, но, казалось, будто б что-то не давало ему идти широко и бодро, поэтому он часто опирался на трость, словно это спасительная палочка; он был отрешенным и каким-то чужим. Неужели он из уважения остался тогда и просидел три с лишним часа? — Простите, что так и не отдала Вашу книгу, — поравнявшись с ним, вполголоса произнесла: мне хотелось завязать разговор, но ничего больше не шло на ум. — Не переживай. Я просто ужасно устал… не могу написать последнюю работу для выпускников. — Что можно для Вас сделать? — Проведи со мной вечер, поговори, посмотри работы студентов или мои собственные. Уже много лет я ни с кем просто не говорил, — из-за своего укоренившегося одиночества он был таким далеким и совсем не отсюда. Мы уже тогда подошли к черному чистому Volvo, припорошённому снегом. Спустившись с тротуара, легким движением руки Виктор Александрович открыл заднюю дверь автомобиля, сам же встал за нее, приглашая присесть меня. — Это приглашение… — спросила я себя вслух, хотя подсознательно рассчитывала на его ответ. Ответа не последовало, а только взгляд голубых тусклых глаз. Без лишних вопросов я все-таки села и пристегнула ремень. Рюкзак же он забрал на переднее сидение.       Почему я это сделала? Потому что не ощущала никакой опасности от него. Не похож на тирана или же сексуально зависимого, несозревшего мужчину. Тем более что-то влекло к нему. Мы знали друг друга ранее? Или понимаем друг друга как никто иной? Тоска и печаль таких красивых, чистых, мудрых глаз не может быть беспочвенной или налетом скуки. Сама я находилась не в лучшем душевном положении: говорить не с кем, не без повода, не просто дребезжать. Хотелось временного пристанища и перерыва в жизни. Может быть, этот человек вдохнет немного жизни и даст толчок вперед? Чувства иррациональны, поэтому объяснять свои поступки из-за порывов — сложно.       Как выяснилось по дороге, Виктор Александрович проживал за городом, в двадцати минутах езды от центра. У него был частный дом, построенный по собственному проекту. Это был двухэтажный коттедж, расположенный ближе к лесу и недалеко от реки. Сделан он был из рубленного дерева, со скошенной крышей и большими панорамными окнами. Крыльцо большое и с тремя низкими ступеньками. Детально разглядеть все не удалось при тусклом свете луны, к сожалению, а фонари никто сегодня не стал зажигать.       Подъехавши к автоматически открывающимся воротам, Виктор Александрович спустил окно и нажал на беленький звонок, а потом припарковал автомобиль в гараже. Звонок был сигналом кому-то выйти — через две минуты дверь особняка отворилась и на порог вышла невысокая женщина, одетая в длинную в пол шубу, — большего увидеть мне не удалось. — Это ваша ж…? — прижавшись к окну машины, я отчаянно хотела разглядеть вышедшую женщину. — Нет, это моя горничная, Настасья Николаевна. Сегодня у нее последний рабочий день на недели, — открыл он заднюю дверь и подал руку. — Спасибо, — и я вылезла из машины. — Рюкзак оставь. Следуй за мной и не отставай.       Виктор Александрович прошел первый и открыл массивную дверь с изящной ручкой-кольцом, чтобы пропустить меня вперед. Мы сразу оказались на втором этаже, где было пять дверей и пять комнат; только в одной комнате горел свет. — Дальняя комната Настасьи, слева мой кабинет, а дальше него — спальня. Другие две справа — для гостей. Уборная прямо. Лестница на второй этаж также справа. Иди налево и вторая дверь, там мой кабинет. Я скоро приду.       И он спустился вниз по лестнице. Что-то подсказывало: вернется он не скоро, — значит, я могу все осмотреть.       По сути, второй этаж представлял из себя перевернутый бокал вина или шампанского: комнаты расположены полукругом, а коридор прямо и расходился, как ножка, вправо и налево. Все было устлано темно-зеленым единым ковром, который, вероятно, каждый день пылесосила Настасья. Общая гамма темная и совсем не дружелюбная, но и не зловещая. Обои коричнево-бардового цвета, на стенах было по два низеньких светильниках, выключавшихся с помощью шнурочка. Под первым светильником находился столик с тремя фотографиями и графином с водой, в конце же коридора стоял одинокий стул, служивший, может быть, для отдыха. Никаких картин или же фешенебельной утвари. Свет, исходивший от люстры, был тусклый и приглушенный. Я резко очнулась и сразу начала снимать свои ботинки, которые — черт возьми! — оставили следы грязи на ковре! Нигде рядом тряпки нет. Даже намека на что-нибудь такое, чем можно утереть грязь. Пришлось достать платок и начать им резво отирать пол. Тут раздались приглушенные шаги: Виктор Александрович взбирается по лестнице. — Извините, извините… — голос начинает сбиваться, а щеки и все лицо заливается небывалой краской. Чувствую, как он стоит за моей спиной. — Вставай, — мягко, без злобы, говорит он и подает снова свою руку, — Настасья завтра все уберет. Все в порядке! Пойдем в комнату.       Поднявшись с помощью его руки, я выпрямилась и начала холодными ладошками остужать лицо. Что это со мной? Аж руки похолодели. А он, оказывается, успел переодеться и заварить чай. Виктор Александрович был в обычной белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей и штанах без ремня, ноги — босые. Напряжение спало, и он больше не казался диким зверем или законченным отшельником. Снова он пропустил меня вперед. Толкнувши дверь кабинета, комната сразу озарилась приглушенным светом, исходящим из лампы на столе. Я прошла во внутрь и села у панорамного окна. Кабинет его был большущий и просторный. — Здесь покойно. Только в этом доме нет Вас. — откомментировала увиденное я.       Комната, служившая кабинетом, просторная, самая светлая из-за панорамных окон. Обои также коричнево-бардового цвета, от этого комната приобретала какой-то аристократический лоск. Кабинет можно было разделить на две части: место для работы и отдыха. Что до рабочего места, то оно располагалось справа, «в глубине», комнаты: большой резной стол, кишащий множеством ящичков, с офисной компактной лампой на золотой ножке, рядом с лампой сургуч, гусиные перья, чернильница и резак в качестве точилки перьев; по середине же лежала зеленая, с бархатным вложением, доска, похожая на ювелирную, а возле нее завернутые в лоскут ткани какие-то инструменты мне доселе незнакомые; по обеими краям стола аккуратно разложены документы и две книги, с большим количеством закладок, по философии и политике; позади же стола находился вместительный стеллаж во всю стену: книги были расставлены по алфавиту и имели несколько закладок, пустовали только две полки, где книги лежали в открытом состоянии и с налетом пыли, пожелтевшими страницами. Рядом со столом, ближе к окну, был размещен стул, начинавший зону отдыха. В правой стороне комнаты находился камин, залитый совсем недавно, с аккуратно вырезанными узорами барокко, как и тахта, стоявшая напротив, под которой валялась книга, а рядом с ней идеально точеный карандаш; поодаль шкаф-купе с изогнутыми золотыми ручками. И еще в глаза бросилась картина Клода Моне «Сена в Аржантёе». Эта картина отражала всю суть этого человека и дома. Пусть дом был полупустым, без сора, хорошо меблирован, но — он был пристанью, чем-то временным и зыбким: будто б он, хозяин, всегда прогуливается по аллее и нигде нет ему места, любое дуновение ветра может легко унести его отсюда; можно сказать, что дом совершенно не отражает своего хозяина. Вряд ли бы я могла подумать, что так он живет. — Ты права… Подойди к столу, открой первый ящик справа и достань лежащую сверху папку. Думаю, тебе будет интересно, — тогда Виктор Александрович закрыл за собою дверь и уместился на стуле возле окна; его лицо видеть было нельзя, зато мое полностью освещалось блеклым светом полной луны. — Вы берете репетиторство? — поднявшись с полу, чтобы отыскать этот ящичек с чем-то интересненьким, решила поинтересоваться, не занимается он чем-либо еще помимо работы; может быть, он и меня возьмет — я давно хотела заниматься с кем-нибудь словесностью выше уровнем, чем дают в школе, — не без вознаграждения, конечно. — Да, ко мне ходят два человека на дополнительные. Только тебе рановато такое, и я ужасный зануда.       Я скорчила рожицу и мгновенно спряталась за ящиками стола так, что видать одну макушку. Ящик обнаружила сразу, но вот открыла со второй попытки: ручки были обычные, но открывались ящики обычным прикосновением. В глубине я обнаружила ту самую папочку и взяла ее — вывалились два листа. Оба оказались шершавые на ощупь, плотней обычных, пропитанные чернилами — он занимался каллиграфией. — Виктор Александрович, а напишите для меня слово?! — я была в таком восторге и своей просьбой разрезала тишину. — Напишем двумя руками одно слово, — еще пуще заулыбался он и тотчас же встал.       Я учтиво отошла в сторону, чтобы пропустить его вперед, за рабочее место. Только Виктор Александрович сел за стол, как повернулся на девяносто градусов вправо, лицом ко мне, а руки держал ладонями вверх, будто б готовящийся поймать что-то с небес. Хотелось вежливо отказаться от не необходимой близости, но он внимательно посмотрел в мои метавшиеся глаза. — Хорошо. Но потом не сердитесь, что ровно написать не получилось, — и я села на колени. Обеими руками он легонько обхватил меня и на носках ближе пододвинул стул. Румянец появился на щеках, лицо снова предательски вспыхнуло, а сердце начало чаще биться. Легкий аромат его одеколона витал вокруг, как и низкий тембр голоса ласкающий ухо. — Возьми ширококонечное перо и поднеси поближе чернильницу так, чтобы было комфортно писать, — и он большим и указательным пальцем показал на тот пенал-ткань. Я сразу же сообразила, что за перо такое, и вынула нужное, затем поволокла чернильницу ближе. — Не бойся замараться и замарать ненароком меня. Внимательно смотри, как руки будут двигаться, не спеши и получай удовольствие. Потом сможешь сама что-нибудь написать, — ровным, методичным голосом он разъяснил, что от меня требуется, и тем самым успокоил для нужного настроя работы. Затем из нижнего ящика Виктор Александрович вынул листок бумаги и положил передо мной на зеленую бархатную доску. — Какое слово хотела бы вывести? — Я не знаю… какое хотите вы.       Виктор Александрович перевернул ладонь и занес ее под мою, держащую перо, я же вложила свою, и его, теплая и большая, рука обхватила мою, дрожащую и нервно дёргающуюся. Так он медленно повел к чернильнице, аккуратно окунул в нее, оставил лишние капельки на горлышке и подвел к бумаге. — Все получится, — тихо, боясь спугнуть, проговорил он. Сразу приложил перо, не давши ему оставить кляксу и лишние чернила на светлой, девственно чистой бумаге, повел наши руки слева вверх, чтобы образовать завиток, вырисовать букву «l»; затем плавно и круто вниз — «u»; снова вверх и вниз — «x»; вверх, крючок, до середины, право-влево — «f»…. Его рука исподволь двигалась от одного буквенного знака к другому, но я все равно не могла догадаться, какое слово он задумал вывести. — Какие холодные руки… — и перо на мгновение оторвалось от бумаги. Только я чуть крепко сжала держатель и большой палец прижала своим его, так Виктор Александрович без лишних слов снова опустил перо. — Продолжим, прошу.       Еще три буквы наши руки вырисовали на бумаге. «Luxfero». Перо наши руки отставили также вместе, а потом, чтобы не смазать надпись, руки Виктора Александровича взяли мои и крепко сжали, опустивши вниз, под стол: еще крепче он стиснул холодные пальцы мои и терпеливо стал отогревать их. — Что это значит…? Денница? Почему именно Денница? — Как ты знаешь, Люцифер был низвергнут в Ад за свой поступок. У Люцифера много имен в разных религиях и верованиях. Но я возьму это его имя, раскрывающее, как я думаю, суть. Имя означает «свет» и «несу» — светоносный. Вопреки всему сотворенному им, Бог любил его и дал такое красивое имя. Основной смысл имени — «утренняя звезда». Именно об «утренней звезде» я думал, когда выводил вместе с тобою это слово. Я хочу, чтобы утром, когда рассеивается теплота ночи, мир оживает, и снова все становится на свои места, это напоминало тебе о том, другом мире, где есть тишина и спокойствие: тебе есть куда вернуться и где быть. Пусть все суетятся, спешат и не успевают жить — ты живи и помни, что мир в спокойствии, тишине и в каждой проживающей минуте. В моменте — жизнь. Ночью все молчаливо и понятно, а утром суетливо и неясно.       Затем Виктор Александрович перевернул листок. Если его метафору я вняла на половину, то следующее слово для меня было вовсе неожиданностью.       «Счастье». — А…. — и он рукою осторожно прикрыл мой рот. — Это я приготовил заранее. Писал пару дней назад, вряд ли это оказалось случайностью. Этим словом я хочу сказать: будь причастна к чему-то, обязательно; имей то, что можешь разделить с кем-либо или что-либо разделить с кем-то. Будь частью чего-то большего, чем ты сама.       Я не знаю, как и почему, но я растрогалась. Скупые слезы, как остатки чего-то осевшего, горького внутри, скатились вниз так, что я и не заметила. Прикрывши глаза, я, без разрешения и задней мысли, откинулась назад, облокотилась на Виктора Александровича. — Верь в лучшее. И всегда иди только вперед, никогда не останавливайся, — и он бережно вытер слезы.