Шахматы, языкознание, массаж и прочие обстоятельства

      Утро принесло две новости: закончился буран и бесследно исчез Володя Корф вместе со всеми вещами.       Пока не обнаружилась пропажа рюкзака, ещё оставалась призрачная надежда на то, что записной дамский угодник решил, пользуясь наладившейся погодой, с утра пораньше устроить Анне какой-то сюрприз. Но обследовав их с Корфом общую комнату, Миша быстро оделся, кинув Андрею его куртку, сделал молчаливый жест следовать за собой и толкнул дверь на крыльцо. Она поддалась подозрительно легко после затяжного снегопада, и неудивительно – её уже открывали недавно. Отодвинутый снег с отпечатком дверного переплёта и цепочка оттисков от подошв мужских ботинок – красноречивей некуда. Не сговариваясь, друзья двинулись по следам Корфа, которые привели их к накатанной вездеходами главной дороге, ведущей к администрации. Что же, оставалось идти туда и выяснить, мог ли в ближайшие часы кто-нибудь покинуть базу.       Навстречу им попался Сергей Писарев.       - Привет, затворники! Гуляем?       - Корфа ищем, – был краток Миша.       - Опоздали. Улетел с МЧС-овцами, которые нам ремонтников ещё полседьмого утра доставили, как только буран стих.       - Улетел… – Долгорукого не держали ноги, он присел на корточки, зачерпнул рыхлого снега, ткнулся в него лицом. – Я… Он же… Миш? – поднял на друга больные глаза.       - Погоди, Писарь, – до конца не веря в произошедшее, Репнин, используя последний шанс, с надеждой спросил: – А он с рюкзаком был или так?       Резко выпрямившись, Андрей схватил его за грудки:       - Какого чёрта ты спрашиваешь, Миша?! Его грёбаного баула нет в коттедже! Нет, понимаешь!       - Не знаю, что это для вас значит, ребята, но с рюкзаком, – подтвердил Писарев. – Когда он в вертолёт запрыгивал, я был далеко, конечно. Но то, что он сначала на борт какой-то сидор швырнул, видел точно.       Без слов попрощавшись с Сергеем кивком, мужчины отправились назад, чувствуя себя чёрными вестниками. Принесённые новости, казалось, растворили последние остатки надежды, которые ещё сохранялись на дне девичьих глаз. В коттедже повисла тягостная, почти траурная атмосфера, будто в доме покойника. И только Наташа смотрела на окружающих с подозрительным спокойствием.       Самое странное обнаружилось в городе, куда приунывшая компания вернулась на сутки раньше – настроения развлекаться всё равно не было ни у кого. Телефон Корфа постоянно был вне сети. Дома, куда на первой космической рванули мужчины, едва оставив всех барышень в загородном особняке Долгоруких, его не оказалось. Находящийся с родителями в швейцарских Альпах после переговоров Романов понятия ни о чём не имел, Владимир с ним не связывался. Друзья обзвонили всех общих знакомых. Безрезультатно. Человек будто растворился.       Сёстры уговаривали Аню побыть у них в гостях хотя бы до конца каникул, игнорируя настойчивые взгляды не слишком довольной этой идеей матери. А измученная девушка стремилась домой, в свою тихую маленькую квартирку, подальше от всех, их жалости, желания растормошить, утешить, побаловать. Ане ничего этого было не нужно. Только покой. Чтобы остаться наедине с собой. Ни с кем не заставлять себя разговаривать, не сдерживать подкатывающие давящим комом в самый неподходящий момент слёзы, не отвечать на ненужные вопросы, не улыбаться натужно неловким попыткам рассмешить.       Первые три дня переполох среди детей Пётр Михайлович обходил вниманием, поглощённый бизнесом, но бесконечно находиться не в курсе домашних сплетен не мог даже он. В ближайшую субботу, когда навестить подруг и повидаться с женихом приехала Наташа, Долгорукий-старший с чрезвычайно важным, суровым выражением лица пришёл в гостиную, где собралась вся молодёжь, и куда с большим трудом удалось уговорить спуститься из отведённой ей гостевой комнаты Анну.       - Дети, я должен с вами поговорить. Очень серьёзно поговорить.       Наташа встала, намереваясь оставить родственников наедине.       - Нет, останься, прошу тебя, Наташа. Я уже считаю тебя своей дочерью, девочка. Подумаешь, всего каких-то несколько месяцев, и ты станешь полноправным членом семьи. Тем более, что тебя тоже касается то, что я хочу сказать. Сядь, пожалуйста.       Недоумевающая девушка вернулась на место.       - Не стану разводить ненужные словоблудия. Я в курсе того вопиющего безобразия, которое произошло на горнолыжной базе.       С нехорошим предчувствием все замерли. Глаза Ани наполнились слезами, она низко опустила голову.       - Я не спрашиваю, где был ум у Анечки, она ещё совсем юная, а потому не может до конца осознавать последствия своих поступков. Но хоть элементарная совесть и порядочность должна быть у девушки!       - Отец! – возмутился его резкостью Андрей. Анна закрыла лицо руками, её плечи затряслись.       - Я спрашиваю, как вообще пришло в голову подпустить к невинному созданию вашего мерзавца Корфа ближе, чем на три метра, – не обращая на сыновнее восклицание никакого внимания, продолжал глава семьи. – Тем более смотреть сквозь пальцы на происходящее в присутствии ребёнка! Соне только шестнадцать лет! Андрей, ответь мне, как ты мог, как мог! Вместо того, чтобы оберегать сестёр, ты… Ты… Да я названия не могу подобрать тому, что ты…       Андрей покаянно молчал.       - Пётр Михайлович! – вступилась за жениха Наташа. – В конце концов, Аня совершеннолетняя и вправе сама…       - Нет! Она не вправе связываться с проходимцем, мерзавцем и… и просто развратником, каких свет не видывал! Да ещё на глазах Сони. Какой пример она подала младшей сестре?       С трудом переведя дыхание от удушающих рыданий, Аня подняла на отца несчастные глаза:       - Я виновата. Наверное… Но мне казалось, что он… В общем, я понимаю, что не оправдала твоих надежд. И я благодарна за всё, конечно. Но… можно я уеду к себе? – она просительно посмотрела на брата: – Андрей, увези меня домой, пожалуйста. Я хочу к себе.       - Ну что ты, девочка, – тон отца стал значительно мягче. – Зачем тебе куда-то ехать? Здесь твоя семья, брат, сёстры. Здесь теперь будет твой дом.       - Спасибо, – успокаиваясь и собираясь с силами, чтобы противостоять натиску отца, Анна выпрямилась и гордо вскинула голову. – Но я всё-таки поеду в дом моей мамы. Я вас всех очень люблю, поверьте. Но у себя мне будет лучше. Поймите меня. Ну пожалуйста…       В глазах дочери было столько тоски, что Долгорукий сдался.       - Хорошо, Анечка, делай как знаешь. Но я ещё не закончил, – он обвёл глазами всех присутствующих, подчёркивая важность того, что прозвучит из его уст. – Насколько я понимаю, Корф позорно сбежал четыре дня назад. За это время он не дал о себе знать никому из вас или ваших знакомых. Это так?       - Да, – подтвердил Андрей, опустив взгляд.       - Так вот вам, дети мои, моё родительское слово. Если я услышу, увижу, узнаю, что кто-нибудь из вас хоть каким-то образом общается с этим чудовищем, можете больше не считать себя членом семьи Долгоруких. Наташа, как будущую Долгорукую это касается и тебя тоже. Надеюсь, ты это понимаешь?       Тщательно скрывая дрожь от возмущения цинизмом будущего свёкра, Репнина посмотрела ему в лицо колким, жёстким взглядом.       - Пётр Михайлович, я очень уважаю Вас и всю вашу семью. Я понимаю Ваше желание защитить близких и уважаю его. Но решения, подобные тому, которое Вы сейчас принудительно навязываете нам, я привыкла принимать сама. Единственное, что я могу пообещать, что серьёзно обдумаю Ваши слова. Но окончательное решение я приму только тогда, когда сама взвешу все «за» и «против». Простите меня, если в чём-то оскорбила.       - Да что тут обдумывать, Наташенька! – попытался гнуть свою линию Долгорукий-старший. – Как можно вообще разговаривать с типом, который…       - Ещё раз простите, но я не Господь бог, чтобы судить или миловать. Не знаю как другие, а я не уверена в том, что знаю все причины, побудившие Корфа уехать. Мы вообще ничего не знаем. У нас только одни подозрения и никаких фактов.       - Ну какие факты, Наташ? – устало поглядел на неё жених. – Всё ведь просто, как апельсин: воспользовался нашей общей доверчивостью, а больше всего моей, а наутро сбежал, как… – он скривился и махнул рукой.       - Что ж, твоё право, Андрей. Прошу прощения, мне уже пора. Всем приятных выходных. Анечка, если ты не передумала уезжать, я могу тебя подвезти.       - Да, конечно. Я быстро, – Анна поторопилась воспользоваться предложением Репниной и поскорее покинуть напыщенного папашу.       Лиза и Соня за всё это время не произнесли ни звука.       * * *       Первая в жизни студентки Платоновой сессия проходила как будто в полусне. Она с трудом концентрировалась, была молчалива, бледна, то и дело из глаз струились слёзы без всякого повода. Она не помнила, завтракала ли сегодня. А возможно, и поужинать вчера тоже забыла. Она вообще ела, казалось, только тогда, когда однокурсники звали с собой в кафетерий или забегали в гости вечером Долгорукие-младшие или Репнины. Миша зачастил к ней на чай, принося то шоколадку, то пирожные из кулинарии поблизости. Именно при нём Аня упала в обморок после бессонной ночи за конспектами накануне последнего экзамена. И сразу стала неактуальной мучившая его целую неделю проблема: говорить девушке или нет о том, что с незнакомого номера, из-за границы, ему звонил Корф. Репнин молча нажал на отбой, как только Владимир заговорил, и стёр входящий номер из журнала, чтобы не было соблазна перезвонить и высказать другу всё, что он о нём думает.       Переполошившийся Миша подхватил девушку на руки и немедленно повёз в больницу, хотя она очнулась спустя пару минут. На её осунувшееся личико серо-зелёного оттенка невозможно было спокойно смотреть. По дороге Репнин с испуга обзвонил всех Долгоруких, набрал даже своей сестре. Правда, оказалось, что они были вместе с Андреем в ресторане и уже едут. В результате, пока Аню осматривали, в коридоре клиники собралось всё семейство, за исключением Марии Алексеевны, но в кабинет дежурный доктор позвал почему-то именно Михаила.       Озвученный диагноз оглушил Репнина. Впервые за всю свою жизнь он чувствовал себя настолько мерзко. К чему эта недельная борьба между совестью и интересом к девушке, которая уже однажды выбрала не его… Он долго смотрел на Анну такими тоскливыми глазами, будто она уже потеряна для него навсегда. Без труда читая по лицу молодого человека все переживания, которые он испытывал в эти минуты, но сделав не совсем верные выводы, Аня понимающе улыбнулась бескровными губами:       - Спасибо тебе за помощь, Миша. А теперь иди. Ты ведь понимаешь, мне надо теперь о многом подумать. Слишком неожиданно это. Я не была готова. Но видимо, так нам по судьбе, Платоновым, суждено. Иди.       Возможно Анне показалось, что у двери Репнин издал еле слышный вздох облегчения.