Angel Diaries - 2

      Поднявшись, я ощутила разбитость и усталость, и неторопливо направилась к себе в спальню. Проходя мимо кабинета Оливье, я услышала приглушённые голоса прибывших гостей. Но дверь была закрыта достаточно плотно, поэтому разобрать, о чём шла речь, я не могла. Да и встречаться с Флоренс и её супругом в заплаканном виде мне совсем не хотелось — это могло быть истолковано неверно…       Поднимаясь к себе, я размышляла о язвительности Эммильены. Как, впрочем, и о хитроумном плане Рене, на который он столь уверенно полагался. Но в подобное лично мне верилось с трудом. Снова выдать графиню дель Альваро замуж, было сродни чему-то мифическому — её характер был столь труден, что порой она становилась невыносима даже для Оливье. Да и в браке, как таковом, она явно была разочарована, а весь её мир был сосредоточен на сыновьях. Что-то мне подсказывало, что сестра моего супруга ещё очень надолго останется у нас в замке, а мне придётся и дальше терпеть её надменные замечания, придирки и циничные речи.       Вскоре я оказалась в коридоре, ведущем в нашу с Оливье спальню. Он утопал в полутьме, ни один факел не был зажжён. Я глубоко вздохнула — Эммильена, прожив определённый отрезок времени в лишениях, перенесла привычку необходимой прижимистости и под нашу крышу. Действуя так она считала, что днём достаточно светло, а то, что в коридорах не было окон, её ни чуть не смущало. По словам графини дель Альваро, всё вполне можно было прекрасно рассмотреть, если не бежать, сломя голову, а передвигаться по-человечески.       Так же не столь давно произошла их стычка с Оливье из-за свечей в комнатах, где обычно имел привычку бывать мой супруг — она была намерена в разы уменьшить их количество. Но на отсутствие света в коридорах обычно жаловались лишь слуги, да и то это были только жалобы в разговорах между собой. Изредка — мои замечания в спальне перед сном. Пока Оливье просто кивал на них, но открыто сестре замечаний не делал. Скорее всего он не хотел очередного конфликта на пустом месте.       Полутёмный коридор значительно замедлил моё передвижение, и я пошла на ощупь, придерживаясь рукой шершавого камня стен. Подходя к нашей спальне, я вдруг услышала странный шум, доносившийся оттуда. Сбитая с толку, я стояла, пытаясь понять, точно ли оттуда идут эти звуки, или же мне послышалось. В этот момент позади меня раздались лёгкие шаги, и обернувшись, я увидела Марианну. — Что-то случилось? — шепотом спросила я её. — Нет, мадам. Просто я решила сходить и проверить, как вы, но мне пришлось выслушать нотацию от мадам Эммильены, и помочь швее донести материю до комнаты, где производится пошив, по приказу графини, — скривившись, поведала мне дочь Рене. — Но ты ведь дочь маркиза! Тебе не пристало помогать слугам!       Поступок Эммильены довольно неприятно удивил меня. Было ясно, что графиня дель Альваро всего лишь отыгралась на ней, стараясь задеть, и не просто поставить её ниже себя и Эмиля, а опустить до уровня простой крестьянки в замке. — Я постаралась не придавать этому значения. К тому же матушка Бонне женщина добрая, словоохотливая… Она много порассказала из жизни слуг и замка, когда мы вместе шли, — она стояла совсем рядом со мной, и я могла разглядеть на её милом личике улыбку, — Но, мадам Анна, почему вы говорите шёпотом? Ведь в коридоре никого, кроме нас, нет? — удивилась она.  — Кто-то находится в нашей с графом спальне, — тихонько указала я, и Марианна нахмурилась. Мы вместе подошли к приоткрытой двери, и девочка вышла чуть впереди меня.       По комнате металась женщина в коричневом крестьянском платье с грязными, местами порванными юбками. Её заляпанный, некогда белый чепец, практически сполз с головы, а из-под него выбивались длинные каштановые пряди. Женщина вываливала из моих шкатулок украшения на туалетный столик, и спешно их перебирала. Также я заметила, что на кровать были брошены почти все мои ночные рубашки, халат и домашнее платье. Часть шкатулок сброшены на ковёр. На пол также летели цепочки, пуговицы, броши, ожерелья… Они, словно драгоценные капли, падали на плиты с тихим стуком, из-под толстых и коротких пальцев. Не смотря на то, что проникшая в комнату особа стояла ко мне спиной, я прекрасно смогла распознать её — это была Ребекка. Я хотела было взять Марианну за руку, и быстро отвести от спальни, помня крутой нрав этой женщины и ее хладнокровие. Но девочка совершенно ничего не знала об её участии в преступлениях, поэтому, гневно нахмурясь, она смело зашла в комнату, на миг опередив мои действия. — Как вы смеете рыться в вещах мадам графини?! Я сейчас же всё расскажу крёстному и вас выпорют! — возмутилась Марианна.       Ребекка резко развернулась, отбросив в сторону нити жемчуга. Её лицо было потным и раскрасневшимся, губы она закусила до крови, а её глаза бешено забегали. Сильные руки непроизвольно сжались в кулаки. Несмотря на комплекцию, действовала она стремительно — такой прыти от неё никто не ожидал. Мгновенно схватив со стола письменный нож — вещь миниатюрную, но с коротким и невероятно острым лезвием, она тут же вплотную приставила его к худенькой шейке Марианны, и стиснула крепкой рукой тоненькие запястья девочки за её спиной. — Ни с места! — крикнула она мне, когда я хотела отбежать, чтобы позвать на помощь, — Только крикните, и я воткну эту безделушку в шею девчонки — мне терять нечего! — её хрипловатый голос звучал по-наглому уверенно. — Что вы хотите? — спросила я, стараясь подавить охвативший меня ужас.       Она кивнула мне перед собой, вынуждая пройти в комнату, и встать перед ней. Увы, но выбора у меня уже не было — я не могла пожертвовать жизнью Марианны. Молча, я подчинилась. — Вы прекрасно знаете, что мне нужно. Кольцо, которое вам отдала Аурелия, — быстро проговорила Ребекка. — Не имею понятия, о чём вы. Девочка ничего мне не отдавала, — пытаясь унять дрожь в руках, ответила я. — Не врите, ваша светлость, — злобно зашипела женщина, плотнее прижимая лезвия ножа к горлу Марианны, — Кольца на теле девчонки не было, а то, что она таскала его и всё время от нас прятала, мне известно! — Так может, она спрятала свою драгоценность до приезда сюда? — я старалась, чтобы мой голос звучал обыденно, — Вы смотрели, например, в карете? — Мадам, не играйте со мной в игры! Я точно знаю, что кольцо в этом замке! Вы же не хотите, чтобы я отправила на Небо этого тощего цыплёнка? — и она надавила острием ножа на кожу девочки. Под тонкой линией железа показалась рубиновая капелька крови.       Я лихорадочно пыталась сообразить, что делать. Что бы сейчас ни говорила Ребекка, точно знать, где находится кольцо, она не могла. О том, что оно может храниться здесь, были лишь её догадки. Но сейчас, загнанная в угол, она готова была пойти на всё, лишь бы заполучить серьёзную улику, указывающую на преступления своей госпожи.       Однако вопрос отпустит ли она Марианну и меня после его получения, оставался для меня открытым. Мы были свидетелями, которые могли помешать её миссии.       Пока я соображала, что ответить, и как выманить Ребекку из комнаты вниз, туда, где сновали слуги и был мой супруг, раздался крик, и на Ребекку, стоящую спиной к двери, напал Эмиль. Мальчик кинулся ей на шею, стараясь выбить нож из рук, но что мог сделать ребёнок против дородной и сноровистой женщины?! Эмиль был худощавым и нескладным подростком, достаточно высоким для своего возраста. Но на этом все его преимущества заканчивались.       Оттолкнув опешившую девочку в сторону, разозлённая служанка с лёгкостью схватила Эмиля сильными ручищами, сгребла в охапку и со всей силы бросила на пол возле кровати. Мальчик сильно ударился, взвыв от боли, а женщина кинулась к нему. Видимо, решив выместить на нём злобу, она стала пинать его ногами в деревянных сабо. Я кинулась к Марианне, но девушка стояла, боясь пошевелиться. — Меня убили… — прошептала она, и рухнула на пол. В груди девочки торчало позолоченное древко письменного ножа.       Я закричала, что есть мочи. Лиф платья Марианны медленно, но неотвратимо окрашивался в бордовый цвет. Дрожа всем телом, я опустилась перед ней на колени. Наверняка сейчас мне стоило кинуться в коридор, кричать во всё горло и звать на помощь, но я совершенно ничего не соображала — лужа крови уже стремительно расползалась по каменным плитам из-под плеч бедной девочки. Марианна в луже крови — вот и всё, что стояло передо моими глазами и занимало разум. Я заплакала, осторожно уложив её голову к себе на колени. Дрожащими пальцами я коснулась рукоятки ножа, но тут же отдернула руку, боясь, что причиню ей большую боль. — Нет… Нет… — шептала я сквозь слёзы.       Резкий женский визг позади отрезвил меня, выведя из этого рассеянного и угнетённого состояния, подобного кошмару наяву. — Ах, ты, мразь! Как ты смеешь касаться моего сына?! — голос Эммильены, перешедший на верхние ноты, больно резал слух и был слышен, наверное, во всех уголках замка.       Графиня дель Альваро была подобна разъярённой львице — она поразительно отличалась от меня в минуты опасности и гнева, железная решительность охватывала её всецело, а ум этой женщины оставался острым, и таким же стремительным, как и она сама.       Эммильена схватила длинную кочергу, валявшуюся на поребрике камина, и кинулась с ней на Ребекку. Частые и сильные удары посыпались на безумную служанку. Та прекратила избивать Эмиля, старалась уклоняться от атак графини, и направила свою мощь на нового, более опасного противника.       Наконец, сильными ручищами Ребекке удалось вырвать кочергу из рук Эммильены. Кусок железа с грохотом упал на плиты. Отталкивая друг друга, женщины бросились за ним — теперь лишь от скорости и ловкости одной из них зависело, кто выйдет победителем. Но впопыхах и сумбурной борьбе кочерга была отброшена под кровать… — Ну, уж нет, дрянь! Я тебя голыми руками задушу. Умри, Diabolo!!! — крикнула охрипшая от возбуждения Эммильена, и впилась ногтями в лицо Ребекке, схватившей её за волосы.       Сцепившись, точно кошки, женщины рвали друг на друге одежду, и кусаясь, покатились по плитам.       Очнувшись от созерцания этой картины, я осторожно уложила бледную и безмолвную Марианну на край медвежьей шкуры, расстеленной на полу, и сумела выскользнуть из комнаты.       Громко рыдая, я кинулась по коридору и наткнулась на группу людей, уже подбегавших к нашей комнате. — О, Боже! — воскликнул кто-то из слуг. — Что с вами? — кричал Оливье, бросившись ко мне.       Я же почувствовала, как силы покидают меня. Осев на пол, я успела только сказать: — Ребекка убила Марианну, — и после этого тьма поглотила моё сознание. ***       Из небытия меня вывели громкие мужские голоса, в которых так и сквозило раздражение и злость. — Если с моей супругой случится что-то непоправимое, то клянусь, что я придушу собственными руками сначала вашу жену, а потом и вас! — холодно и громко произнёс Оливье. — О, позвольте вам помочь в этом процессе, — голос Рене был менее сдержан и так же раздражён. — Успокойтесь, месье! Я понимаю ваши чувства, что серьёзно пострадали ваши жена, племянник, сестра и крестница, но, позвольте: мой кузен и его супруга не могут влезть в голову этого ужасного существа, которое сидит в темницах, а уж тем более контролировать её греховные мысли, — умеренно спокойно возразил другой мужской голос, что был мне не знаком. — О, вы удивитесь действиям вашего кузена и его супруги, когда я вам о них поведаю, — выплюнул зло Оливье. — Господа, прекратите орать возле комнаты мадам графини! Меньше всего ей сейчас надо слушать ваши перебранки! — произнес сердитый голос месье Жаме. Мужчины тотчас замолкли, и вскоре я услышала удаляющиеся шаги и чьё-то сердитое бормотание.       Приоткрыв глаза, я увидела месье Жаме уже перед собой. Лекарь расставлял на прикроватном столике разные флакончики и несколько пергаментов с порошками. — О, сударыня, вы очнулись… Это прекрасная новость, — улыбнулся он мне. — Что со мной случилось? — прошептала я, заметив, что на мне была чистая ночная рубашка, а корсет и платье, пропитанные кровью, исчезли. — Глубокий обморок. Вы перенесли сильное потрясение, и теперь вам нужно оставаться в постели длительное время. Вы будете поправляться, но для этого надо потреблять эти лекарства, — он указал на принесенные пакетики и флакончики.       Моя рука интуитивно коснулась живота. — Не волнуйтесь, с вашим малышом всё в порядке. Просто вам и нерождённому чаду сейчас надобно проводить больше времени в спокойной обстановке. Вот, выпейте укрепляющие средство, — он быстро развёл один из порошков в кружке с сидром, и протянул мне. — Марианна, Эмиль… — начала я, вспомнив ужасные моменты. — Они живы мадам, все живы, — улыбнулся мне месье Жаме. — Но я видела, как Ребекка засадила нож в грудь девочки… Я хотела вытащить его… и там было столько крови…  — Сударыня, чтобы пронзить сердце требуется определённая меткость. А сделать это таким маленьким, хотя и острым ножом, довольно проблематично. Плюс ко всему, девочка вырывалась и от того лезвие ударилось о пластину в корсете, а затем соскользнуло и вошло возле груди рядом с плечом. Рана болезненная, она потеряла много крови, но ни лёгкое, ни сердце не задеты. Мы обнаружили её вовремя, смогли остановить кровотечение, и теперь ей следует, как и вам, отдыхать и пополнять свои силы.       Слушая лекаря, я выпила горьковатый порошок. — А Эмиль? — К моему удивлению, у этого молодого человека нет серьёзных повреждений. По его словам, Ребекка пыталась его избивать ногами, но словно невидимая сила сдерживала её. Она часто промахивалась, хотя, возможно, это ему показалось. А та ненормальная женщина просто не могла сосредоточиться. — А мадам Эммильена? Как она? — Долго отпаивали успокоительным. От Ребекки её оттаскивали трое мужчин — она довольно-таки решительная женщина, эмоциональная, — улыбка месье Жаме стала шире. — А сама Ребекка ? — В темнице. Её хозяева допрошены с пристрастием, — более холодно ответил лекарь.       Я сильно зевнула, прикрывая рот ладонью. Он забрал у меня пустую кружку, и указал на подушку. — Вам надо поспать. Пусть иное вас не беспокоит.       Я хотела возразить и продолжить расспросы, но мысли мои путались, в голове был туман, сон навалился на меня и я стремительно провалилась в мир грёз. ***       Сон медленно рассеивался, а ещё не вступившая в полные права реальность доносила до меня чьи-то голоса. Они были смутно знакомы, раздавались рядом, но не были особо громкими. Видимо, говорящие старались не разбудить меня. Я почувствовала сильную усталость и разбитость, словно я не отдыхала, а напротив — вымоталась, точно пахотный мерин. Сил хватило лишь на то, чтобы слегка приоткрыть глаза. — Судя по этой шкатулке, полной украшений, семейная жизнь моей невестки идёт неплохо, — произнёс месье Филипп, указав на драгоценности, которые были на моём туалетном столике. — Могу заверить вас, что наличие груды дорогих побрякушек не делает женщину счастливой в супружестве, — хмыкнула мадам Адели, и тем не менее, поближе подошла к столику, рассматривая его содержимое, — У меня было и поболее драгоценностей. Но счастья это мне не принесло — мой супруг убил меня без зазрения совести, — отстраненным голосом констатировала она. — Мда, печально. Но позвольте спросить, что вы все здесь делаете? — месье Филипп кивнул на остальных, кто был в комнате: помимо мадам Адели, в спальне находился отец Далматий и отец Бертрам, старый священник. — Собственно, я гуляю по своему замку, — хмыкнула мадам, — Да, он принадлежал мне, ещё до вашего рождения, месье Филипп. Вот… решила зайти, проведать это юное создание. — Впрочем, как и я. К тому же после встречи с этой безумной особой, я подумал, что участие отца Бертрама просто необходимо, — поведал Далматий.       Он стоял возле письменного столика, где лежала стопка книг, принесённых моим супругом из библиотеки. Видимо молодого священника они занимали сейчас более всего прочего. — Я согласен с моим юным другом — мадам графиня нуждается в определённых молитвах за её здравие, — кивнул старый священник, до этого стоявший молча, и расположился в кресле возле камина. — Что ж, я рад, что моя невестка сейчас в относительной целости. Если честно, я чуть не умер второй раз, когда увидел эту сумасшедшую, что тут ножом размахивала, — мрачно сказал месье Филипп. — Интересно зачем она всё это устроила? Требовала какое-то кольцо, — задумчиво протянула мадам Адели. — Да от дури своей пошла на сие действие. Наверняка хотела выкрасть что-то ценное у Анны, пока её госпожа была внизу, да сбежать с драгоценностью. Все эти крестьяне тупы и алчны, — самоуверенно объяснил собеседнице месье Филипп. — Вот это да! — несколько громко воскликнул отец Далматий, рассматривая одну из книг, которую ему удалось раскрыть.       Остальные, явно заинтригованные, подошли, дабы изучить его находку. — Знаете, месье, у вашей невестки всё-таки маловато драгоценностей, если она терпит от супруга такие обращения — за это он ей сокровищницу должен преподнести, а не жалкие три нитки жемчуга. По мне так ваш сын скряга и извращенец, — холодно заключила мадам Адели. — Мадам, попридержите свой острый язык. Не вижу ничего плохого в том, чтобы мой сын, состоя в священном браке, порадовал бы свою молодую жену некоторым новшеством в постели, — возразил месье Филипп, — Это, между прочим, делает женщину счастливой. За такое многие бы отдали любые свои побрякушки. — Вы заблуждаетесь! Я прекрасно помню некоторые такие приёмы от моего супруга! Так вот, ничего приятного в них не было — всё было болезненно, грязно и греховно. Вот теперь мне искренне жаль эту практически девочку, — зло выпалила дама-призрак. — По-моему, если бы всё было так плохо, то Анна бы не стала молчать, а, скажем, переехала бы к дяде… Пожаловалась хоть, например, своему священнику, — попытался успокоить мадам Адели отец Далматий. — Тому напыщенному индюку? Я думаю, что если бы она и заикнулась о своей проблеме, то ей бы заткнули рот, и ещё обвинили бы в неблагодарности. Прекрасно я знаю эту «помощь» священнослужителей, — покачала головой мадам Адели.       Слушая их, я почувствовала, как у меня краснеет шея, а лицо стало наливаться пунцовыми пятнами. — Мне кажется, вам следует оставить мадам графиню в покое, как и её личную жизнь, — тихо произнёс отец Бертрам, — Вы забываете, что сейчас нежелательно ваше длительное нахождение рядом с ней. — Вы правы, святой отец. Что ж, оставим девочку далее созерцать целительный сон, — кивнул месье Филипп. — Да закройте вы уже эту развратную книгу!!! — напустилась на Далматия мадам Адели, в то время, как молодой священник попытался пролистать её далее.       Тот вздохнул, но показательно быстро её закрыл. — Так… Святой отец, вы хорошо запомнили те позы, что просматривали? — шёпотом спросил его месье Филипп. — Вполне, — кивнул Далматий. — Вы должны мне всё подробно пересказать, — потребовал его собеседник. — Да успокойтесь вы уже! Это же надо и после смерти за юбками бегать?! — фыркнула мадам Адели, и вышла сквозь закрытую дверь с высоко поднятой головой. Месье Филипп и молодой священник, тихо переговариваясь, последовали за ней.       Отец Бертрам остался в спальне. Всё так же мирно и спокойно сидя в кресле, он достал маленький молитвенник, медленно перелистывая его. — Надеюсь, что мои шумные друзья вам особо не наскучили? — спросил он с лёгкой улыбкой на губах, обращаясь ко мне. — Ну, что вы… Хотя их интерес к книге «Позы Арентино» меня смутил, — честно призналась я. — Ну… Я считаю, что в любви супругов ничего греховного нет, а если эти самые позы ещё и помогают в продолжении рода человеческого, то почему бы и не использовать их? — спокойно произнёс он, и добавил: — Хотя, вы сейчас должны более беспокоиться о своём здоровье и здоровье своих нерождённых детей. Мнение давно почивших и далеко не праведных людей вас не должно волновать. — Вы знаете, что у меня будет двойня? Но откуда? — удивилась я. — Да. Мне известно, что вы носите под сердцем двоих малышей, как и то, что у них разные отцы. И зачаты они были совсем не обычным способом, — прозвучал мягко голос отца Бертрама.       От удивления у меня вытянулось лицо, а потом оно стало ощутимо багроветь. — А остальные тоже это знают? — Нет, что вы. Сии знания доступны только мне одному. — Как же так?! Вы ведь тоже призрак?! — Верно, дитя моё. Но они все умерли либо насильственной смертью, либо свели счёты с жизнью. Я один из них скончался так, как то планировал Всевышний. Я избрал остаться на Земле, чтобы помогать, а не из-за страха предстать перед Судом Божьим. — Как же вы помогаете и кому? — Ну… Много чем… Я пытаюсь придать сил отчаивавшимся душам, которые подошли к краю пропасти. Пример молодого Далматия всегда будет у меня перед глазами. Возможно, что если бы кто-то остановил его в тот роковой момент, протянул руку помощи, то он бы не был обречён на довольно длительные скитания.       Он резко замолк и подошёл к моей кровати, сев у меня в ногах. Несколько минут прошли в тягостной тишине. — Вы, наверное, меня презираете, как и моего супруга за то, что случилось с нами? — тихо сказала я. — Отнюдь нет. Вы оба находились в отчаянье. Правда, по глупости месье графа… А ваше положение было действительно опасным. Порой Господь ведёт нас неизведанными, непонятными путями, — улыбнувшись, ответил он. — Многие священники могли бы с вами не согласиться, назвав случившиеся происками искусителя, — мрачно заметила я. — Я думаю, что вижу картину жизни несколько более полно, чем они. Смерть, знаете ли, раздвигает границы мировоззрения. Но вам не стоит сейчас переживать за мифическое порицание. Своим друзьям я не расскажу нашу маленькую тайну, а сами они её узнать не смогут.       Простые и тёплые слова отца Бертрама несколько утешили меня. Он спокойно сидел в моих ногах, читая про себя молитвы из маленькой книжечки, а я же, закрыв глаза, снова погрузилась в сон.       Мне снилось моё детство — такое далёкое и невозвратимое, его безоблачные моменты и радости. Вот я сижу на белом пони и отец катает меня по двору, осторожно придерживая в седле. Мне пять лет, я сильно худа и бледна — наверное недавно оправилась от той страшной болезни. Луи и Анри поблизости дерутся на деревянных шпагах. Хотя для четырнадцатилетнего Анри это не такая уж и драка — просто баловство и позерство, а для двенадцатилетнего Луи — настоящее испытание.       Затем мне вспомнилось Рождество, когда мне было шесть лет. Все мы, сидя за столом, разворачивали подарки, доставая различные красивые, и, как тогда казалось, нужные вещи. Но главный подарок чуть позже доставили в гостиную слуги — мне был преподнесён игрушечный дворец, что был с меня ростом. Я была наряжена в новое и красивое платье из золотистой парчи, которое так же было моим рождественским подарком.       Потом мои мысли и воспоминания снова затянула мутная дымка, стерев какой-то промежуток времени. Но вскоре я увидела нашу поездку к морю. Тогда мне было семь лет. Я завороженно смотрела на гигантские волны, которые, пенясь, набегали на торчащие из воды тёмные, острые камни, и, с грохотом разбиваясь о них, опадали, уже несясь к берегу. Я вдыхала солёный, насыщенный и такой незнакомый мне воздух, чувствовала безграничную свободу, стоя с закрытыми глазами на ветру, слушая грохот стремительных водяных потоков и подставляя лицо под солёные брызги.       Близко к воде меня тогда не подпустили, а о том, чтобы поплавать в море — и речи не шло. Я просто ходила по берегу в компании матушки, Мод и моей горничной, молоденькой девушки, которой было то ли пятнадцать, то ли шестнадцать лет. Она была худенькой, даже миниатюрной, и всё время сопровождала меня с корзинкой, где лежали необходимые для меня на прогулке вещи — чепец, ленточки, накидка из шёлка, платок, булочка, пара яблок.       Луи тогда набрал для меня целую горсть разных ракушек. Ему дозволялось заходить в воду, и он выискивал разные водоросли и камушки в воде, принося мне эти дивные находки, которые тогда для меня казались настоящим сокровищем. Среди них были и пара окаменелых моллюсков — они так и остались лежать в кусках камня. Луи со всей серьёзностью поведал мне, что эти моллюски были созданы в дни сотворения мира, и я с широко распахнутыми глазами слушала его удивительные и познавательные речи. А потом я осторожно забрала эти "ценности", и хранила в замке в отдельной шкатулке.       Больше всех свободы в поездке на море было у Анри — семнадцатилетний здоровый юноша с радостью купался в волнах, поднимая фонтаны брызг, демонстративно ныряя поглубже, покуда не раскраснелись глаза, да в ушах не появился гул. Но перед тем, как вылезти из неспокойной водяной стихии на берег, как велел ему отец, Анри подхватил нечто большое и блестящее, проплывавшее мимо него, и смеясь, выбрался с этим «нечто» на берег, швырнув сие существо в мою сторону. Моих рук коснулось склизкое, расплывшееся создание, напоминавшее огромный сгусток мокроты. Это вызывало у меня дикий вопль от испуга, а за ним и приступ омерзения и дурноты. Как выяснилось позже, это была огромная медуза. Луи быстро снял её с меня и отпустил обратно в море. Отец тогда особо рассердился на Анри. Заметив, что медузы бывают достаточно ядовитыми, он долго выговаривал ему своё негодование и запретил в течение пары дней совершать заплывы. Удивительно, но когда на него кричал отец, высокий и атлетически сложенный Анри тут же стушевался, и снова стал маленьким испуганным мальчиком.       Эти далёкие, милые сердцу образы вызвали у меня лёгкую улыбку. — Не переживайте, друг мой. Видите — наша инфанта даже улыбается во сне. Наверняка ей снятся наивные и чистые сновидения, — услышала я вдалеке знакомый мужской голос.       Воспоминания снова подёрнулись дымкой, которая становилась всё гуще, а потом, превратилась в покрывало из пушистого облака. Оно стремительно заволокло все образы, и я медленно полетела куда-то вниз.       Очнувшись, я приоткрыла глаза. Кто-то сидел у меня в ногах. Но когда мой взгляд стал более четким, я поняла, что это был уже не отец Бертрам, а Рене. Оливье стоял возле окна, и на его лице читалась обеспокоенность — он нервно покусывал губы. — Я долго спала? — тихо спросила я. — О, вижу, уже пришли в себя. Вы отдыхали ровно сутки. Лекарь сказал, что это хороший признак — такой глубокий и спокойный сон, — ответил Рене, и, взяв меня за руку, поцеловал.       Оливье слабо улыбнувшись мне сел рядом со мной на кровать. — Как вы себя чувствуете? — он спросил меня тихонько. — Чувствую некую слабость и… я хочу есть.       Супруг поцеловал меня в щёку, и молча вышел, дабы распорядиться подать еду в нашу спальню. — Мы сильно переживали за вас, — произнёс Рене, и в его голосе не было былой язвительности или сарказма, только некая усталость и участие. — Как Марианна? — осторожно поинтересовалась я. — Хорошо… Она слаба, но в сознании. Много спит и усиленно питается. Я сидел в её комнате всё это время, пытаясь поддержать её дух, пока меня не сменила Мод.       Однако, заслышав шаги слуг, Рене быстро встал, и отошёл к камину, делая вид, что греет руки. Даже сейчас, когда я только вырвалась из лап смерти, нам не стоило забывать о предосторожности.       Оливье осторожно положил доставленный поднос с едой передо мной. — Вам придётся долго оставаться в постели. Месье Жаме настаивает на этом, — как будто несколько оправдываясь, сообщил он.       Причина, по которой я должна была это делать, нарочито не упоминалась, но была всем понятна — я могла потерять плод. — Я не собираюсь возражать, — устало произнесла я, и принялась за еду. — Вот и славно. С вами всегда будет кто-то находиться, так что не заскучаете — у вас будет собеседник. Я могу принести вам из библиотеки любые книги, которые вам интересны. К тому же Рауль всегда рад составить вам компанию, — Оливье старался говорить спокойно, но было видно, что его состояние было довольно подавленным. — Я ценю вашу заботу обо мне, но я хотела бы знать, что стало с Ребеккой? — напрямую спросила я. — Мадам, далась вам эта безумная крестьянка? Она получила по заслугам, и на этом предлагаю закончить расспросы о ней, — встрял Рене. — После нападения этой сумасшедшей я имею полное право знать о ней всё, как и то, почему она погубила столько людей, — упрямо аргументировала я свой ответ. — Вы правы, любовь моя. Вы имеете право узнать правду, но если во время рассказа вы почувствуете себя плохо, то прошу вас прервать его. Вы достаточно взрослый и вменяемый человек, дабы понимать опасность угрозы жизни вам и нашим детям, — спокойно, но твёрдо ответил Оливье.       Я согласно кивнула. — Ребекка была казнена. Вчера, — отстранённым голосом ответил супруг, — Но перед смертью она нам поведала всё, что привело к столь плачевным последствиям… Вашу знакомую — Флоренс, выдали замуж побыстрее отчасти из-за того, что ваш брат имел длительный и, скажем так, откровенный разговор с её отцом. По словам Ребекки, брат одной дворянки, к коей юная Флоренс проявила повышенный и нездоровый интерес, поставил её отца в известность о наклонности дочери. Тот, дабы не было более скандалов и неудобных ситуаций, посватал её за довольно почтенного господина, вдовца и своего друга — Роже де Дуэ, но умолчал об особенностях и предпочтениях Флоренс. Какое-то время её госпожа держала в узде свои страсти, видимо, пыталась ужиться с супругом, который был человеком неплохим — в начале их брака он всячески выказывал уважение молодой жене. Но затем, видимо, той надоели отношения, которые не удовлетворяли её природу. Она обратила внимание на юную дочь управляющего — девушку красивую, алчную, согласную за дорогие подарки на разного рода греховные увеселения. Но кто-то из слуг заметил, что юная графиня пропадает после обеда надолго из замка, уходя гулять в лес. Они доложили об этом своему господину. Такие «прогулки» насторожили графа. Он проследил за Флоренс, и в охотничьем домике обнаружил двух обнажённых дам в процессе наслаждения. Месье де Дуэ был человеком старой закалки, взглядов, и явно не разделял вольности, на которые смотрели бы сквозь пальцы, скажем, в Париже, — поведал Оливье. — Даже в столице не все такое приемлют, — заметил Рене, — Помнится, одну придворную даму подозревали в Позорном Грехе. Так её отстранили от двора, и она с позором вернулась к себе в провинцию. Хотя, то были всего лишь слухи, а подлинные они или нет — не ясно. — Представьте, какой ужас испытал приверженец строгих норм морали, человек довольно религиозный, когда застал этот постыдный акт? — указал на очевидное граф, — Именно тогда он проучил Флоренс, выпоров её перед всеми. Но, будучи человеком расчётливым и прагматичным, убивать её не стал, полагая, что она будет вынашивать его наследника, да может считал, что рождение ребенка всё исправит. Дочь управляющего, как и самих её родителей, отослали в дальнее имение, сделав обычными слугами, и пригрозив отрезать языки, если о том, что случилось в охотничьем домике, болтать будут. Причём всей семье. Весь штат прислуги в замке он тоже сменил — остались только верные, старые слуги, да те, кто был некрасив. Новых набрал по принципу «чем дурнее, тем лучше», поэтому и Ребекка попала в замок, — короткая ухмылка мелькнула на лице Оливье, и он продолжил: — Она была вдовой мельника. Вышла замуж рано, муж пил и колотил её. Когда он валялся пьяный, она вынуждена была таскать мешки с мукой вместо него. Так надорвала здоровье и детей не могла иметь. Когда муж умер от обильного пристрастия к дешёвому пойлу, если, конечно, она не «помогла» ему, Ребекка оставила мельницу. Там поселился младший брат мельника, а она пошла работать в замок. К тому же её тётка была дружна со старой кормилицей графа, и выхлопотала для неё местечко на кухне. Ребекка, как и все слуги, видела холодное отношение Роже к супруге. Она жалела графиню, восхищалась её красотой и искренне заверила, что стала испытывать к ней влечение. Однажды, когда Роже в плохом настроении накричал на Флоренс, и та убежала плакать в сад, Ребекка подошла и рискнула утешить её. Проявленный акт внимания пришёлся по душе её госпоже. Вскоре они подружились. Флоренс на людях вела себя с Ребеккой грубо, боясь гнева и подозрительности супруга. Но когда никто не видел, она старалась быть с ней ласковой. Все сомнения у графини отпали, когда Ребекка сама призналась в своих чувствах, и они вступили в порочную связь. Их никто не мог заподозрить, да и не подозревал — они теперь скрывались лучше… Флоренс подсыпала какой-то ядовитый порошок своей горничной, и та сильно занемогла, не смогла более работать в замке. Графиня сделала это, так как знала, что супруг не будет нанимать пришлых людей, но непременно назначит на эту должность кого-то из замковых слуг. Несколько женщин продемонстрировали свои навыки быстро и аккуратно одевать госпожу, но лучше всех оказалась Ребекка, которая тоже решила попытать счастья занять эту должность. Некрасивая девица с мужскими ручищами, грубыми чертами лица, притворявшаяся туповатой, не вызвала подозрений у графа. К тому же Флоренс не выражала особого восторга по поводу неё. — Но сбой в плане тайных развлечений, да и вообще в относительно беспечной жизни графини, дало отсутствие у них с мужем общих детей, — продолжил Рене, — Лекарь заявил, что у жены графа проблемы со здоровьем, что дитя она родить не сможет. Месье де Дуэ метал гром и молнии, ведь ради наследника он пошёл на этот брак и теперь терпел испорченную супругу. Он подумывал о разводе, но изменил решение, ведь был довольно быстро пущен слух о его бесплодии — благодаря пронырливой Ребекке. Навряд ли после таких активных сплетен нашлось бы много желающих, готовых выдавать за него дочерей. И граф идёт на авантюру. Он решает найти себе любовницу, но девушку взять невинную, для чистоты эксперимента. На одном из званых вечеров он знакомится с престарелой баронессой, которую сопровождала юная чаровница — Арлет. Он явно почувствовал влечение к девушке. Узнав, что она сирота, из благородного, но разорившегося семейства, живёт на птичьих правах у своей дальней родственницы, так как даже для монастыря бедна, Роже предложил девушке место компаньонки его жены. Для Арлет, которая устала от вздорной, старой баронессы это был дар Небес. Она согласилась, тем более, что Флоренс была с ней добра. После граф предложил девушке вступить в связь с ним, признался в чувствах, мол, развестись уже не могу, но вот сделать неофициально супругой — вполне. Наивной Арлет обещали хорошее содержание, заботу и защиту в случае рождения наследника. Естественно, сначала она возмущалась, даже хотела уехать, но граф умел уговаривать. Он осыпал её подарками, признавался страстно в любви — в общем девушка не выдержала натиска. Вскоре она оказалась в положении. Граф был счастлив, но отослал её из замка, под благовидным предлогом, поселив в другом графстве, в милом домике с проверенными слугами. Но он хотел дать ребёнку статус законного наследника, а не бастарда. Поэтому Флоренс, посвящённая в этот план, стала имитировать беременность, подкладывая подушечку под платье. Ребекка тоже была посвящена в это, так как помогала ей одеваться, но на тот момент граф уверовал в преданность новой горничной. Когда Арлет пришло время рожать, её под вымышленным именем отправили в монастырь. Но в дороге она почувствовала себя плохо, роды были тяжёлыми, и она скончалась… — В это же время в монастыре находилась Флоренс, которая тоже делала вид, что рожает. Дитя тайно было подложено ей. — Но зачем Флоренс приняла во всём этом участие? — спросила я, не понимая. — Супруг поставил ей условие, что ежели всё пройдёт прекрасно, то она будет жить в отдельном имении, и будет вольна в своих увлечениях, — хмыкнув, ответил Оливье, — Не могла же она, опозоренная, вернуться домой или, того хуже, предстать перед судом Инквизиции… — Так появилась Аурелия, которая не знала своей настоящей матери. Мне кажется, что и смерть бедняжки Арлет могла быть так же неестественной, — вздохнув, предположил Рене. — Неужели граф смог пойти на преступление? — удивилась я. — Кто знает? Нрав у него был решительный, иногда крутой, — ответил мне аббат, — Любовница могла начать много болтать, хотя, возможно, он надеялся на рождение сына с ней. В любом случае, после её смерти он не стал более рисковать и проделывать подобные авантюры. Девочку он сильно полюбил и баловал, а вот Флоренс обманул. Отослать её просто так, без причины — значит, вызвать недоразумения со стороны соседей. Насчёт свободы в интимной жизни он так же опасался сплетен челяди, поэтому Флоренс осталась при своём. Порой, он иногда показно был с ней суров, небрежен. Осознание того, что он не имеет нормальной семьи, его тяготели, к тому же супруги стали испытывать друг к другу отвращение в плане интима. Графиня же срывалась на девочке — она обвиняла ребёнка во всех бедах. Но пока супруг был жив, не смела тронуть её. А потом в их доме стал появляться де Брионн — закадычный друг её мужа, но человек легкомысленный, любящий сорить деньгами. Тогда у коварной Флоренс и созрел план. Она обольстила де Брионна, который и раньше заглядывался на неё. Всё время она жаловалась любовнику на грубость супруга, показывая синяки, описывая сцены издевательств, что, мол, всё терпит из-за дочери, да боится остаться без поддержки. Влюблённый де Брионн готов был даже сразиться с другом на дуэли. Флоренс видела и понимала, что любовник не пойдет на убийство Роже, скажем, с помощью яда. Когда де Брионн решил просто и честно поговорить с её супругом, мадам де Дуэ поддержала его, сказав, что это может помочь, но стоит перед сим напоить её мужа вином, чтобы он раздобрел. Роже и Жоффруа действительно скоро нашли повод выпить — день рождение Аурелии, девочке исполнилось шесть лет. Они сидели в библиотеке, потягивая вино. Де Брионн собирался с духом, чтобы поговорить о Флоренс, но тут они услышали шум и крики. Выбежали — оказалось, на одном из слуг загорелась одежда, и он стал метаться по коридору, как живой факел. Слугу потушили, но сей пожар был спланирован хитрой графиней. Она смогла практически незамеченной прокрасться в библиотеку и добавить яд в оба кубка. Видимо, глуповатый любовник ей не был нужен в дальнейшем. Но Жоффруа случайно опрокинул своё вино, а вот граф де Дуэ его выпил. Он умер в саду, после отъезда друга. Флоренс специально стояла с графом неподалёку, делая вид, что разговаривает с ним, дабы никто не заподозрил плохого самочувствия Роже и не пришёл тому на помощь. Только когда он испустил дух, она ушла из сада. — Подождите, но её муж умер в замке, мучился несколько дней, — не поняла я, — Как лекарь мог не заметить, что его пациент мёртв? — О, это было ещё одно представление. Она убеждала слуг, когда его переносили, что их господин едва дышит, что он, когда она была рядом, приоткрыл глаза. Лекарь который осматривал его, был подкуплен. Тело просто пролежало пару дней в прохладной комнате, а затем наскоро было предано земле, — ответил Оливье. — Но при чём тут Аурелия? — никак не могла понять я. — Девочка проследила за графиней, когда та добавляла яд в вино. Но, конечно, она могла тогда и не соотнести смерть отца и странный порошок в его бокале. Она подслушала разговор Ребекки и её госпожи, когда те обсуждали кончину графа. А позже Аурелия нашла кольцо, где хранился яд Флоренс. Когда она подслушивала их разговор, стоя возле двери, то видела как её мать показала кольцо Ребекке, рассказав, как добавила незаметно яд для крыс в вино супруга. После графиня положила кольцо в шкатулку у себя в комнате. — А как они узнали о том, что девочка всё это видела и украла кольцо с остатками яда? — поинтересовалась я. — Жоффруа после смерти друга решил жениться на Флоренс. Графиня была не против, так как понимала свою уязвимость вне брака, да и он в глазах общества Бордо был старым и верным другом Роже. К тому же месье де Брионн рассчитывал получить доступ к деньгам графа де Дуэ, но тут вскрылся один факт, который они узнали после своей поспешной свадьбы. Было найдено завещание Роже, которое привёз его поверенный. Флоренс выкрала его и смогла тайком вскрыть. Всё имущество было оставлено Аурелии. Опекунство передано двоюродной сестре графа, что жила в Тулузе, а сама девочка оказывалась помолвленной с отпрыском довольно богатого семейства — с ними сию сделку месье де Дуэ заключил, не поставив в известность Флоренс. Это означало, что в случае оглашения завещания, интересы девочки будет защищать не только её опекунша с супругом, но и представители богатого семейства, кои потом унаследуют все эти земельные владения. Самой Флоренс он ничего не оставил, прописав это в завещании. Более того, было указано, что мадам де Дуэ должна после его кончины принять постриг. Но она сожгла завещание, а вместо него подложила подделку, где вписала себя, как наследницу всего состояния. — Но ведь поверенный мог знать содержание завещания, — указала я на сей широко известный факт. — Говорят, что он исчез на следующий день. По словам графини де Брионн «срочно отбыл по делам», — мрачно поведал Рене. — Вы хотите сказать, они его убили? — удивление читалось на моём лице вместе с ужасом. — Ребекка этого не знала, — продолжил Оливье, — Но на следующее утро он и его вещи исчезли, а Флоренс даже ей более ничего не сказала. Новое замужество вдовствующей графини настроило против неё Аурелию. Девочка была привязана к отцу и не смогла принять, что после месяца траура в замке появился новый мужчина, который стал вести себя, как хозяин. Для Флоренс Жоффруа был идеальным супругом — она манипулировала им, как хотела. Но однажды девочка не выдержала открытого лобзания своей матери и Жоффруа, и когда тот вышел из залы, она обвинила Флоренс в убийстве отца, сказав, что отправит кольцо с письмом королю, а саму Флоренс за это повесят.       Девочку немедленно обыскали, как и её вещи, но кольцо не нашли. Его не было и в старой шкатулке мадам графини. Заявления ребёнка вызвали опасения у графини де Брионн. Ведь ей и так пришлось отвечать на вопросы королевского сенешаля, о сокрытии факта смерти супруга. Тогда она сослалась на то, что от горя плохо соображала. Отчего и по-тихому его предали земле — о его друзьях она, дескать, не подумала. Ну и у самого сенешаля улик против неё не было. Флоренс пыталась отправить девочку жить в монастырь, дабы она приняла потом постриг. Но тут заартачился Жоффруа — он ведь поверил в подложное завещание. Месье де Брионн боялся, что во-первых монастырь приберёт к рукам большую часть средств. А потом девочка должна была породниться с семейством графа де Бель-Иль — родом богатым и влиятельным. Он был против её монашества. Наоборот, к ужасу Флоренс, стал хорошо относиться к девочке, стараясь заботиться о ней, как о прекрасном вложении средств. Тогда от злости и желания спастись от дитя, которое могло в любой момент вытащить злополучное кольцо, они с Ребеккой решили убить Аурелию. Графиня стала часто жаловаться на её поведение, рассказывать Жоффруа байки о странностях девочки. Синяки, кровоподтеки — всё это появлялось с лёгкой руки её безумной служанки. Флоренс специально приставила её к девочке, дабы всё время контролировать. — Но почему Аурелия не рассказала всю правду де Брионну? Раз он пытался о ней заботиться, то остановил бы жену, — с сожалением произнесла я. — Ей не верили. Флоренс умела преподнести рассказ так искусно, что девочка выставлялась лгуньей. Увы, дитя не могло тягаться в искушённости с хладнокровной женщиной, — объяснил мне Рене. — Решимость избавиться от ребёнка крепла у графини де Брионн с каждым днём, прочно засев у неё в голове. В первый раз, предпринимая попытку убийства, девочку столкнули с холма, надеясь, что она свернет шею, но та упала в телегу с сеном проезжающего мимо крестьянина, и спаслась. Тогда Флоренс поспешно отослала девочку из замка. Она имитировала выкидыш, хотя беременности у неё и в помине не было, уговорив супруга отправить девочку в монастырь. Сами они так же на время должны были уехать из провинции — чтоб и слухи улеглись, да и она смогла забыть сию "потерю". Но в монастыре Аурелия научилась писать, и именно тогда она вложила кусок пергамента в кольцо… — Она думала рассказать всё монахиням, но аббатисой была сестра Жоффруа, и когда девочка обратилась к ней, то она решила, что её рассказ просто вымысел и отругала за клевету. Граф и графиня де Брионн вынуждены были вернуться из Бельгии из-за финансовых проблем месье де Брионна. Он не умел разумно управлять землями, а страсть к картам подорвала неплохое финансовое состояние, которое осталось после покойного супруга вашей знакомой. Жоффруа, узнав о болезни кузена, надеялся приехать с супругой, и обаять его, дабы тот помог погасить большие долги. Флоренс поддержала план мужа, ведь это дало бы ей возможность попытаться прикончить девочку в незнакомом месте, подальше от любопытных соседей. К несчастью, нечто большее о кузене своего мужа она узнала только в пути — тот являлся бывшим королевским прокурором, потому убивать в его имении Аурелию было опасно. Она понимала, что у неё есть только те дни, что они проведут в пути. Но удобного случая всё не предоставлялось. Ребекка поведала, что они решили повредить колесо кареты, задушить девочку, и ночью отнести её тело подальше — сама сбежала, и её убили неизвестные. Безумная служанка помогла осуществить план во время недолгой стоянки с помощью камня, проведя манипуляции с колесом, когда кучер и остальные слуги отошли по нужде. Но тут опять Судьба была на стороне девочки и де Брионн решил попроситься в соседние замки, а не ночевать в поле. Убить девочку решено было в нашем замке. Они не знали, что Аурелия передала кольцо Раулю, но когда были в оранжерее, то услышали легенду о Даме в Сером. Графиня решила использовать это — она дала Ребекке серое платье и свою накидку. Девочку служанка отвела к озеру, о котором узнала от слуг, там же она её и прикончила, кинув тело в воду. Всё должно было выглядеть несчастным случаем. А они бы с траурными лицами отправились далее. Но я и месье Жаме были чересчур внимательны — верить в случайность мы не захотели. К тому же, заходя в замок через дверь, что возле кухни, Ребекка услышала часть рассказа Марселины. Они с графиней испугались, что их могут раскрыть. Ребекка спешно спустилась в подземелье, дабы обшарить тело девочки на предмет кольца — это была последняя возможность его изъять, но там ее застал за этим занятием Гримо, и она оглушила его лежащим там же поленом. Подумав, графиня решила, что кольцо может быть у мальчиков, раз те плотно общались с Аурелией. Ребекка отважилась проверить это, но нянька проснулась, спугнула её, а Рауль и Ксавье сбежали. Со злости она запустила вазой в Марию. Наконец, перед отъездом, по приказу графини она задушила Марселину, напоив её вином со снотворным, дабы та не смогла повторить свой рассказ мне. Смерть Аурелии должна была оставаться несчастным случаем, а Катарина, которая стала подозреваться в убийстве, была как дар Небес для графини де Брионн. Она приехала сюда с мужем, дабы изобразить убитую горем мать и настаивать на немедленной казни девушки. Пока все обсуждали нюансы дела и слова гончара-свидетеля, Флоренс заранее дала задание Ребекке пробраться в нашу спальню, и поискать кольцо снова. Ребекка проникла через дверь на кухне, одевшись в простое коричневое платье, какое носит большая часть служанок моего замка. Ей везло, пока вы с Марианной её не застали на месте разгрома нашей комнаты. Ну, а остальное вы знаете, — закончил рассказ мой супруг. — Но почему Ребекка всё это вам поведала? — Когда мы её схватили, то она надеялась на помощь хозяев. Но Флоренс тут же открестилась от неё, заявив, что служанка просто сошла с ума. А вечером она попыталась подсыпать яд в миску Ребекки, когда в темницу принесли еду. Но слугу, который нёс поднос с едой для заключённой, удивил резкий запах от похлёбки, и он поделился наблюдениями с Ребеккой. Та вылила содержимое миски на пол, а прибежавшая крыса попробовала сие и сдохла. После служанка решилась на откровения, — ответил Рене. — А где же девочка прятала кольцо? — спросила я. — В волосах. У неё были густые, длинные локоны. Графиня и служанка не догадались оглядеть голову девочки, — ответил Оливье. — Но что же с Флоренс? Неужели только одна Ребекка наказана? — возмущённо произнесла я. — Увы, но да. Де Брионну и его родственнику не нужен такой скандал. Скорее всего, Флоренс насильно отправят в монастырь, — предположил аббат.       И Рене оказался прав: Флоренс довольно скоро была отвезена в монастырь, в Нанте, где она приняла постриг, став сестрой Альбертой. Но Божья Кара довольно быстра настигла её — она умерла через год от лихорадки. По слухам, перед кончиной бывшая Флоренс де Брионн плакала, и просила прощения у Аурелии, которая, якобы, стояла в ногах её постели, в том платье, в котором она и утонула. Те же слухи гласили, что на полу кельи сестры Альберты были обнаружены мокрые отпечатки детских башмачков, и долго пахло тиной…

***

      Все мы медленно отходили от приключившихся в нашем замке треволнений. Увы, но нападение Ребекки возымело для нас последствия. Я была очень слаба, и месье Жаме долго опасался выкидыша. Как итог, вставать с кровати мне дозволялось только по нужде, а прогулки вне комнаты были под запретом.       Марианна также поправлялась отнюдь не быстро. По большей части она спала, а бодрствуя, была вялой и слабой. Самым частым её гостем был Рене, подолгу сидевший в её комнате, лишь изредка заглядывая ко мне.       Однако были и положительные новости — Эмиль отошёл от произошедшего достаточно быстро. К счастью, он ничего не сломал себе при падении на пол, но довольно сильно ушибся, ещё долго прихрамывая на левую ногу. Свой день рождения он встретил, когда ещё лежал в постели — с синяками и ссадинами. Оливье подарил ему новую шпагу с красивой позолоченной перевязью, а эфес её был украшен рубинами. Шпага была не тренировочной, а самой что ни на есть настоящей. Такой подарок вызвал у мальчика целый приступ восторга, но мой супруг заметил, что пользоваться такой шпагой можно лишь тогда, когда прекрасно освоены азы фехтования. Поэтому сие великолепное оружие будет доступно Эмилю только после того, как Оливье увидит в его фехтовании значительные улучшения. Но даже несмотря на то, что подарок этот был сделан для будущих блистательных побед, именинник был зачарован длинным и острым новым клинком. Несколько дней шпага лежала в ногах его кровати, а он при каждом удобном случае брал её, и мысленно нацеливался на противника.       Эммильена же после схватки с Ребеккой оправилась раньше всех. Её синяки и царапины были смазаны эффективными и чудодейственными мазями месье Жаме. Из серьёзных повреждений — только вырванный клок волос. Я была искренне благодарна Небесам, что эта женщина цела и невредима, чувствуя к ней безграничную благодарность. Графиня дель Альваро некоторое время обеспокоенно следила за выздоровлением Эмиля, но увидев, что с сыном всё в относительном порядке, она переключилась на нас с Марианной.       Если раньше я чувствовала стеснение от пристального внимания к моему здоровью со стороны супруга, то теперь столкнулась с удушающей заботой. Вскоре «пристальное участие к моему здоровью» я получила и от всех остальных домочадцев. Отчасти это было связано с тем, что месье Жаме смог установить нюанс моего интересного положения — живот был несколько великоват для моего срока беременности, что не укрылось от глаз опытного лекаря. Измерив его, что-то посчитав, ещё раз осмотрев меня он, как ему казалось, принёс нам радостную и неожиданную весть о рождении двойни. — Что ж, сударыня, данный случай редок, но не уникален. Однако, вам надо отнестись со всей серьёзностью к родам, и следовать неукоснительно моим советам, если вы хотите, чтобы всё закончилось благополучно, — пристально посмотрев на меня, произнёс месье Жаме. — Вы хотите сказать, что женщины обычно умирают во время таких родов? — с испугом произнесла я. — Ну, что вы, мадам… Я вовсе ничего такого не имел в виду. Просто когда вы даёте жизнь двоим детям за раз, то это отнимает больше сил. Поэтому вы должны лучше следить за своим здоровьем, — постарался успокоить меня он. — Вы принимали такие роды? — продолжила я расспрос. — Да, мадам. На моей памяти у меня было пять подобных ситуаций, — кивнул мужчина. — И всегда матери и дети выживали?! — Мадам, ежели будущая мать выполняла все мои предписания — то да. Те, кто отходил на Небеса, как правило, отчасти сами были виноваты — участвовали в охоте на последнем месяце, танцевали на балах, носили слишком узкие корсеты не по размеру… — уклончиво объяснил месье Жаме.       Новость о предстоящей двойне вызвала радость и благодарственные молитвы домочадцев. Именно с этой поры Эммильена со всей ответственностью взялась за моё здоровье. Теперь каждое моё утро начиналось с молитв святой Гвенн Тейбронской, святой Ирмине, конечно же, Богородице и Доде Мецской. Графиня дель Альваро уверяла, что эти молитвы помогут мне легко разрешиться от бремени. Горькие порошки месье Жаме мне приходилось проглатывать так же под её строгим присмотром.       Выходить из комнаты или долго передвигаться по ней, мне воспрещалось. Только однажды мне было разрешено спуститься вниз в сопровождении супруга, который не отходил от меня ни на шаг. Причиной, по которой мне была разрешена сия вольность, стало разрешение от бремени Гертруды. Мадам Жаме родила прекрасную, здоровую девочку, которую позже окрестили, как Лионелла Гертруда Мария. Увы, но я не смогла присутствовать при крещении, и тогда мы с Оливье просто преподнесли шкатулку, где лежала золотая цепочка с крестиком для ребёнка, и тонкая батистовая сорочка для крещения.       Граф пожаловал месье Жаме довольно значимый подарок — им был подарен коттедж в городке Ла Фер. Когда-то он принадлежал нашему бывшему повару, но тот скончался, не оставив наследников, да и женатым не был. Оливье решил, что это будет прекрасное жилище для новой семьи, к тому же он добавил к бумагам на дом и мешочек с золотыми монетками. Когда месье Жаме, чувствуя некое неудобство от слишком дорого подарка, попытался отказаться, то Оливье напомнил ему, что Гертруда, хоть незаконная, но всё же его дочь… — Дорогой, вы были так щедры к чете Жаме… Это прекрасный дар, — улыбнулась я Оливье, после того как мы вернулись в нашу спальню. — Естественно, мой ангел. Я хочу как можно крепче привязать хорошего лекаря к моему замку. Имея собственный угол и крышу над головой, он навряд ли согласится всё это разменивать на иные посулы, — пояснил свою мотивацию супруг. — Разве кто-то уже пытался его переманить к себе? — удивлённо спросила я. — Конечно. И не один раз. Лионель мне показывал несколько писем от некоторых моих соседей, которые предлагали ему поступить на службу, обещали своё покровительство и защиту от моего гнева. Я, знаете ли, ценю преданность в людях. К тому же, ему нужен наследник, ученик, которому он передаст свои знания. А значит, его семья вскоре вновь пополниться ребёнком и, может, даже не одним. — Но у него ведь есть помощник — Пьер, — напомнила я. — Внимательный и расторопный малый, сирота — родители умерли от лихорадки. Но как подрастёт, я отправлю его в Берри. Там тоже нуждаются в качественном врачевании. К тому же, он родом из тех мест, — кивнув, пояснил Оливье.       Тёплое лето прошло без особых происшествий. Время тогда было ленным, размеренным, наполнявшим моё исстрадавшееся сердце счастьем.       Рене привёз из Парижа бумаги, которые делали Марианну законной дочерью. Правда в качестве матери значилась совсем иная женщина, но по словам аббата, это было необходимо.       С Марианной я проводила много времени. Она составляла мне компанию в таких женских занятиях, как, например, вышивание.       Так незаметно минула тёплая пора, а затем пронеслись дождливые и холодные дни осени. Сие случилось в начале декабря. Я проснулась от резкой боли внизу живота. Словно волнами, она стала опоясывать моё тело. К счастью, проснувшийся от моих вскриков Оливье всё прекрасно понял, даже лучше, чем мой затуманенный болью разум.       Незамедлительно был вызван месье Жаме и Хельга. Я же погружалась в настоящее море боли. Громкий голос лекаря, бормотание знахарки, беготня слуг, восклицания Оливье за дверью спальни, запах каких-то мазей, плеск наливаемой в таз тёплой воды, увещевания, советы, шёпот молитв Эммильены, расположившейся в углу комнаты — всё смешалось для меня в некий непонятный фон. Я не могла чётко мыслить, и полагалась лишь на то, что обрывками долетало до меня из уст месье Жаме и Хельги, крича от нестерпимой боли, и стараясь дышать при том как можно размереннее.       Эта мука продолжалась несколько часов, после чего нечто, словно разрывая меня изнутри наживую, устремилось наружу. Плач младенца, радостный голос Эммильены — я не поняла, что она говорит… Затем опять болезненная потуга, перебивающая дыхание. С каждой минутой теряя всё больше сил, я кричала, мысленно моля Всевышнего, чтобы всё закончилось как можно скорее. И в самом деле, второе дитя устремилось на свет гораздо быстрее.       Последнее, что я запомнила, прежде чем потерять сознание от усталости, боли и головокружения, это радостные восклицания лекаря о том, что дети живы, и им ничто не угрожает…