Разбитая чаша

Прошло уже два месяца с того дня как между Асокой и Энакином всё окончательно наладилось и не стало больше никаких ссор. Они как и до этого почти ежедневно находили время для встречи и проводили его практически так же, с одним лишь только отличием — теперь они использовали любую возможность, чтобы познать новые грани чувственных удовольствий. При малейшей возможности влюблённые находили уединененное место и там до потери сознания, до умопомрачения наслаждались друг другом. С каждым новым последующим свиданием они каждый раз открывали что-то неизвестное им доныне. Только теперь узнав настоящую близость, Асока с небывалой жадностью и упорством стремилась познать все возможные грани этого явления. Каким же глупым и донельзя смешным казался ей сейчас былой страх перед этим, как сама же она смеялась над этим, особенно когда получив очередной за последние полчаса оргазм, в изнеможении откидывалась на подушку и с трудом переводя сбившееся дыхание. — Энакин... — произносила Асока с трудом, мешали переполнявшие эмоции — Что же ты со мной сделал? — Что-то не так? — спрашивал он испуганно, боясь, что снова сделал ей больно. — Я так этого боялась раньше,...а теперь...теперь я хочу этого постоянно...хочу всегда и много...я как человек, который в детстве наголодался и теперь никак не может наесться досыта — по старой привычке поясняла тогрута подробности своих ощущений. Так уж повелось у них с первого дня. — Ты просто поверила, ты поняла, что я люблю тебя и тебе нечего больше бояться — ответил Энакин, опускаясь рядом и поглаживая её рукой по животу — И вот теперь ты постоянно хочешь удостоверится в том, что это правда, правда, что у тебя есть свой собственный источник любви и надёжности, из которого ты всегда можешь напиться. И кстати, ты уверена, что больше не хочешь пить? Впрочем, я это сейчас проверю! Последнюю фразу Энакин произнёс хитро улыбаясь, после чего его рука плавно начала спускаться с живота тогруты куда-то книзу, и скоро с удовольствием для себя и её мужчина почувствовал, что нежные лепестки уже покрывает нектар желания, заставивший и его мужское начало тут же принять боевую стойку. — О, да ты я смотрю совсем погибаешь от жажды, сейчас мы это поправим — сказал он уже совсем весело — А ну иди сюда! Это происходило месяц назад, когда отправив детей на выходные к тёте, Энакин с радостью сообщил, что сегодня она может остаться у него до утра. Вот тогда они оторвались по полной, а потом, уставшие и удовлетворённые, оба в оставшиеся до утра часы занимались своим любимым делом — разговаривали обо всем на свете и как это ни странно, исследовали друг друга, пытаясь узнать побольше нового о своём теле и бурно радовались, обнаружив там что-то такое, чего не увидели в прошлый раз. И воображали как должно быть смешно они выглядели со стороны, ещё бы, обнаружит Асока маленькую, размером с Кашиикскую мошку, родинку на спине Энакина, и радуется так, словно отыскала клад с несметными богатствами. Впрочем Скайуокер и сам, успев за полтора года отвыкнуть от женского тела и близости как таковой, с удовольствием окунался вновь в этот почти забытый океан, до сих пор заполненный новыми надеждами на светлое будущее. И надо сказать, открытий он сделал ничуть не меньше, чем Асока, впервые вступившая на тропу интимной близости. Ведь в первом своё браке Скайуокер был вынужден долгое время скрывать отношения и потому близость случалась урывками и часто бывала быстрой, не позволявшей в полной мере насладиться близостью, а после появились дети и стало как-то не до того, когда же те повзрослели, снова началась работа и потому побыть вместе по-прежнему выходило не так часто, как хотелось бы. За то теперь, в своих новых и не менее эмоциональных отношениях Энакин мог сполна получить то, что не имел раньше. Никогда прежде он не имел такой чувственной, яркой и, что уж скрывать, трепетной близости. Асока была более импульсивной и страстной, нежели Падме, но в то же время была такой тоненькой и хрупкой, что невольно хотелось защитить её от всего, прижать к себе и спрятать от всех бед и проблем жестокого мира. Наверно последнее чувство осталось у него ещё с наставничества, когда она действительно была такой беспомощной и в то же время пылкой и этот контраст чувств вызывал невероятное возбуждение. И ещё как и любой мужчина, Энакин был собственником, которому было мало просто знать, что он обладает каким-то недавно приобретённым сокровищем, ему хотелось постоянно убеждаться в том, что он приобрёл, смотреть, прикасаться, узнавать все преимущества...что он и делал, когда утомлённые близостью, но ещё не хотевшие уснуть, они лежали рядом и говорили. Вернее, говорила Асока, а Энакин рассматривал её со всех сторон, крутил, переворачивал, как заправский меддроид на плановом осмотре. Ему хотелось узнать каждую её черточку, каждую ресничку на глазу, каждую родинку и ноготок... и ему было мало, ведь вскоре хотелось уже не только смотреть, а дотрагиваться, пробовать на вкус...и всё повторялось заново, заставляя потом подолгу восстанавливать дыхание, вырывавшееся с глухими стонами, произнящими признания в любви. А дальше наступало время Асоки и теперь тщательный досмотр производила уже она и каждый раз её добычей оказывалась то новая родинка, как тогда, то новый серебристый волосок седины, а то и вовсе новая царапина на механическом протезе... Это были чудесные мгновения, лучше их не могло быть ничего. И не было. Это был только их маленький уютный мирок, который ни он, ни она никогда не променяли бы на что-то другое. Им было настолько хорошо там, в этом их личном пространстве, что не хотелось ни менять ничего, ни даже думать, что будет дальше, да и вообще вылезать оттуда в суетный мир, где их глубокие, чувственные отношения виделись и воспринимались совсем по-иному, чем их видели сами Асока и Энакин. Там, наедине с собой они считали себя единственными во всей вселенной, а своё счастье единственно возможным и таким, как ни у кого больше. Чем-то фантастическим и просто нереальным для простых смертных. Здесь же, на бренной поверхности всё выглядело до примитивности просто и до обидного скучно — вдовец нашёл замену покойной жене и чтобы окружающие не посмотрели косо, спит с ней тайком, стыдясь показать родным и приятелям. И даже в Ордене не сказал ни слова. И бесполезно будет им всем обьяснить, что прячутся они не потому, что стыдно, а от того только, что не хотят, чтобы светлая чистота их чувства смешалась с этой суетной грязью и опошлялась косыми взглядами. Но если бы кто-то всё же узнал об их встречах, то рассуждая так, оказался бы прав только в одном — Энакин так и не решился ничего сказать детям, молчала и Асока, так же боясь как те на это отреагируют. Люк и Лея были очень привязаны к своей покойной матери и до сих пор не могли привыкнуть к мысли, что её больше нет, как-то они воспримут новость о другой женщине в жизни отца? Этого они не знали, но явно угадывая реакцию скорее негативную, чем наоборот, до поры до времени решили молчать и встречаться тайно, что для Энакина было не в новинку. Это продолжалось уже два месяца, срок, после которого всё же пришлось нарушить их милое уединение, нарушить потому, что туда вторгся нежеланный и очень назойливый гость — болезнь. Вот уже целых две недели Асока чувствовала её настойчивые признаки — женщина стала очень плохо спать, а засыпая видела тяжёлые, депрессивные сны, от которых на утро просыпалась в слезах, а днём, в самые неподходящие моменты Асока стала испытывать сильные и внезапные приступы слабости, у неё даже начинало темнеть в глазах, а голова сильно кружиться. А несколько дней назад её неожиданно отвернуло от прежде любимой пищи, за то просто пробило на ту, которую прежде не могла даже видеть, впрочем, что бы она не съела, почти после каждого приема пищи Асоку начинало тошнить, а иногда даже рвать. Плюс ко всему Тано сделалась нервной и раздражительной, сильно похудела и побледнела лицом, а уж когда в положенное природой время к ней не пришло обычное женское недомогание, Асока совсем уж встревожилась, но решила подождать для верности пару дней и пока не поднимать тревогу, но и тогда ничего не изменилось и женщина всерьёз задумалась, всё ли в порядке с её здоровьем. Как уже упоминалось до этого подруг Тано не имела, а брат и Энакин были мужчинами, которых нельзя было спросить прямо в лоб: «У меня задержка, что делать?» Асока просто сгорела бы со стыда. И потому женщина предпочла обратиться к универсальному и к тому же безмолвному источнику — медицинскому голокрону, всегда стоявшему на полке в их с братом квартире. Зайдя туда сразу же после работы, женщина, не снимая сапог и плаща, прошла в комнату брата и дрожащей рукой схватила холодный предмет, похожий на пирамиду и активировав его, ввела туда все свои симптомы. Голокрон на несколько секунд замолчал, словно переваривая полученную информацию, потом начал медленно, словно нехотя, начал выдавать анализ полученных данных, читая который, Асока медленно осела на ковёр, едва не выронив голокрон из ослабевшей руки. Диагнозов, подходивших под эти симптомы было довольно много и информатор выдавал их поочерёдно, но услышав самый первый, Асока уже поняла, что именно с ней всё это время творилось. Онкология. Рак матки. Последняя стадия. — Конечно, всё сходится — бормотала она посиневшими губами — Слабость, обмороки, тошнота, плохой сон и аппетит. Дальше голокрон перечислил и другие симптомы, о которых Асока не вспомнила, но они тоже были. Тянущая боль внизу живота, припухлость и болезненные ощущения в груди. Было, недавно появилось. Грудь опухла и болела при каждом прикосновении, а соски даже слегка потрескались. Выходит она больна, серьёзно и безнадёжно. Голокрон продолжал ещё что-то вещать, но Асока его уже не слушала, новая информация оглушила её и лишила разума, оставив только эмоции и немедленное стремление куда-то идти. Идти и сделать хоть что-то, что может хоть ненадолго отсрочить жестокий приговор самой судьбы. Женщина медленно встала и вышла из дома, игнорируя лифт, спустилась по лестнице и медленно пошла по дороге. Был вечер, но пока ещё не стемнело, однако небо всерьёз нахмурилось и вот-вот готово было пролиться горькими слезами по ушедшему лету, по лучшей поре природы, оставшейся позади. По жизни этой молодой и ещё недавно такой счастливой женщины, которая похоже скоро угаснет, уснёт навсегда, так и не узнав какие это счастье — выйти замуж за любимого человека, выносить и родить ребёнка от него, вместе смотреть как он растёт, произносит первое слово, делает первые, пока ещё робкие шаги. Этого всего уже не будет. Вернее будет, но только у других. Для неё, Асоки Тано, в этой жизни не приготовлено больше ничего. Только холод, боль и мучительная смерть, дающая возможность почувствовать как жизнь медленно, по капле, уходит из тела. Вот он её удел. Слезы потекли одна за другой, было болезнно жаль уходить из жизни именно сейчас, когда всё только стало налаживаться, когда она только узнала, что значит любить и быть любимой. Когда она впервые поверила в возможное счастье. И уже уходит. Туда, откуда нет возврата. Женщина с небывалым ощущением смотрела вокруг, словно пытаясь напоследок впитать в себя это небо, дома, шумные спидеры, летящие вокруг. Никогда ещё жизнь не была такой желанной и притягательной. Хотелось жить, необычайно, причём неважно в каком качестве. Да в любом. Нищей, оборванной, самой последней пьяницей с Нижнего уровня, да даже мерзким уродливым хаттом. Ведь несмотря ни на что это была бы жизнь, настоящая жизнь в здоровом теле. Сил идти уже не было и женщина опустилась на скамейку в каком-то парке, не поняв даже где она сейчас находилась и закрыв лицо руками расплакалась. Плакала по всему, о чем только могла вспомнить, о себе, об Энакине, который ничего не знает и скоро ему предстоит тяжёлый удар, о детях, которые потеряют любимого преподавателя. И так сильно углубилась в свои эмоции, что не услышала как совсем рядом с ней кто-то негромко вскрикнул от удивления, а после присел рядом и положив руку на плечо, негромко позвал. Асока подняла заплаканное лицо и увидела рядом с собой герцогиню Сатин, одетую в светлый плащ и синюю косынку. Оказалось, тогрута пришла в парк возле школы и теперь неизвестно сколько времени рыдала тут на глазах у всего персонала. Впрочем, какая разница, её всё равно скоро не будет. И здесь и вообще. От этой мысли пришла новая волна слез, заставившая Сатин совсем уж опешить: — Асока, что у тебя опять случилось? Поссорилась со своим возлюбленным? Ну я ему сейчас задам, будет знать, как обижать тебя. — Нет, я не поссорилась, я...я просто скоро умру — простонала в ответ Асока и зажала рот рукой от ужаса только, что сказанного. — Так, а вот эти мысли давай брось! Удумала тоже, жизни себя лишать! — строго сдвинула брови герцогиня, по своему истолковав последние слова Асоки — Подумаешь, проблема, с этим не получилось, другого встретишь! — Не в этом дело, а в том, что я заболела, госпожа Крайз. Смертельно. Ищите мне замену. У меня рак. Последняя стадия! — выпалила тогрута даже не успев испугаться, какая разница теперь кому и что говорить, всё равно скоро об этом узнают все. Сатин на миг замерла с раскрытым в недоумении ртом и после, немного придя в себя, спросила: — Откуда ты это знаешь? Кто тебе сказал это? Ты, что была у врача? — Нет, не была — вынуждено призналась Асока — Я сама так думаю, в голокроне об этом есть. — Так, а ну-ка быстро расскажи всё подробно, откуда ты взяла подобную глупость? Надеюсь я первая, перед кем ты так позоришься? — ещё более серьёзно произнесла герцогиня и чтобы Асока почувствовала себя увереннее, сжала своей рукой её прохладную ладонь — Расскажи, возможно всё не так и плохо. Ты слишком эмоциональная и часто делаешь поспешные выводы. И Асока рассказала, всё, буквально с первой минуты как ощутила недомогание и заканчивая прочитанным из годокрона. Когда же бурная речь тогруты подошла к концу, пришёл уже черед Сатин прикрыть рот ладонью, только для того, чтобы не рассмеяться, ведь это могло обидеть. И потому, как можно спокойнее она произнесла, глядя на свою коллегу: — Асока, прости меня, конечно, но ты повела себя как глупый ребёнок, взяла и сделала выводы буквально из ничего, сразу видно, бывший джедай, ведь Орден ваш, не в обиду ему будет сказано, обучает всему, кроме жизни в реальном мире. Результат я сейчас и наблюдаю, Асока, тебе почти тридцать, а ведёшь ты себя так, словно едва вылезла из пелёнок, порой ты меня просто поражаешь! — Но ведь симптомы сошлись, все, до единого — возразила Асока, но уже не так уверенно, в душу начинала закрадываться робкая, пока ещё призрачная надежда на то, что она неправа. — Асока, такие диагнозы имеет право поставить лишь врач после предварительного осмотра, причём иной раз даже не одного — безапелляционно заявила Сатин и выдала внезапно пришедшую ей в голову мысль — И вот, давай мы сейчас не будем спорить, а отправимся туда, где тебе точно скажут всё, как есть. Пошли, мой спидер на стоянке. — Но ведь школьный медпункт уже закрылся — вспомнила Асока почти подсознательно, ей так хотелось верить, что Сатин права и так не хотелось разочаровываться. — А я тебя в наш, сенатский отведу, он ещё работает, я договорюсь и тебя примут прямо сейчас, вставай — решительно произнесла Крайз и поднявшись со скамейки, подала руку заробевшей тогруте — Ну же, не переживай, всё будет хорошо, пойдём-пойдём. Женщина продолжая говорить, приобняла младшую коллегу за плечи и повела к своему спидеру, она примерно поняла, что происходит с Асокой и очень хотела бы, чтобы когда-то и ей поставили такой же диагноз, который тогруте сообщат уже сегодня. Она это знала, но вот Асока пока и не подозревала, что известие, ждущее её, обернулся не концом жизни, а скорее новым началом.