Разбитая чаша

Пока все гости, по приказу Альгона, сидели с крепко закрытыми глазами, экран большого проектора, который был встроен в заднюю стенку сцены, сначала осветился белым светом и когда присутствующие наконец на него взглянули, на нем уже ярко проступили очертания хорошо различимых людей и предметов. Стала видна большая светлая комната, выдержанная в светло-бежевых и приглушённых зелёных тонах, похоже обычно она имела вид строгий и цивилизованный, но явно не в день, когда была сделана запись. Сейчас на красивые кремовые обои были приклеены красочные плакаты с яркими надписями: «Шестнадцать лет—жизни рассвет!»; «С Днём рождения, младший политик!»; «Счастья и долгих лет» и так далее, впрочем, на этом заканчивались те надписи, которые при показе на большом экране не потребовалось бы замазывать или писать поверх них большими буквами «Цензура». Здесь же об этом никто не позаботился и камера во всей красе демонстрировала откровенное и фривольное содержимое других плакатов и растяжек, висевших через всю комнату, желавших то, «Больших и толстых»; то «Первого раза без последствий»; то услужливо сообщавших о том, что «Один раз не набуас». Да, именно так лет двадцать с лишним на сленге молодежи назывался человек нетрадиционной ориентации. Молодежи определённой планеты и определённого дома, где и находилась данная комната, впрочем, большинство гостей никогда там не бывали и потому не понимали, к чему ведёт странное видео, за то двое из них это прекрасно поняли и просто впились в экран, одна с затаённым страхом, другой с недоумением и желанием разобраться. Все уже успели забыть как преподнёс его Альгон и желали только одного—поскорее понять, во, что их пытаются втравить. Это желание усилилось в разы, когда в комнате, неизвестно откуда появились две очень молодые и очень красивые девушки, одна совсем юная, не более шестнадцати лет, похоже именно её День рождения сейчас и отмечался, другая же года на два-три постарше, скорее всего сестра, уж очень похожи были девушки. У обеих темно-каштановые волосы, большие карие глаза и удивительно белая кожа, правда на щеке младшей ярко выделялась довольно крупная родинка, но это не казалось дефектом, скорее, наоборот. Они явно пришли сюда, чтобы праздновать, но что же за наряды были на них, неужели во времена их юности День рождения отмечали именно в таких? Стройное тело младшей обтягивал ярко-розовый атласный костюм, представлявший собой вертикальные и горизонтальные ленты, идущие наискосок сверху вниз по всему телу. Самые широкие из них прикрывали, впрочем, правильнее будет сказать, приоткрывали её грудь и интимную зону, сходясь сзади чуть ниже поясницы, завязываясь в легкомысленный бант. Волосы были собраны в два торчавших возле ушей маленькие пучочки, к которым крепилась конструкция, похожая на кошачьи ушки. На старшей красовался точно такой же костюм, только кислотно-зеленого цвета. И вот, обе прошли на середину комнаты и устроившись на диване, приняли откровенные позы — развели руки и ноги в в стороны и выжидательно выгнулись в сторону двери, словно подавая кому-то сигнал к действию. — Ну, что, дорогая, готова вступить во взрослую жизнь? — спросила старшая, чуть наклоняясь к сестре. — Да, но...я немного боюсь...я ведь до этого только с одним... — чуть сомневаясь протянула младшая, но старшая тут же положила руку ей на обнаженное плечо и произнесла доверительном тоном: — Не стоит бояться, вот увидишь, тебе будет очень приятно, даже лучше чем с тем, первым. Ты главное расслабься и удовольствие придёт к тебе само. Я помогла бы тебе подготовиться, но боюсь повредить костюмы, поэтому только так... Старшая говорила, а руки её чуть ощутимо порхали по телу младшей, особенно задерживаясь на груди и области пониже, отчего лицо товарки стало менее напряженной, а в глазах появился едва заметный блеск. Но вот подтянулись и остальные участники странного празднества, при виде которых у всех гостей отвисла челюсть, а лицо Энакина стало едва ли не белее скатерти. Асока даже испугалась как бы он не свалился без чувств, ведь при виде того, что произошло в комнате дальше, даже ей сделалось дурно и захотелось посетить туалет. Хотя ведь она не состояла с этими людьми в родственной связи, в то время как её любимый новоявленный муж в данный момент с ужасом и затаённой болью остановившимся взглядом смотрел на то, как его любимая первая жена, которую он боготворил, «вступала во взрослую жизнь» под чутким руководством старшей сестры, которая сидела на противоположной стороне и довольно улыбалась. А тем временем в комнату один за другим входили незнакомые молодые люди. Первым вошёл забрак с чёрно-желтой кожей в одним кожаных плавках, больше похожих на стринги. За ним гордо шествовал голубой твилек с широким поясом на талии, от которого шли вниз тонкие шнурки, кое-как прикрывавшие его ниже пояса. Следом вошёл наутолан в прозрачной накидке из зеленого газа, под которой не наблюдалось ничего. Далее в комнате появился мужчина человеческой расы с татуировками на лице, в котором можно было с трудом узнать ныне солидного и серьёзного сенатора Скипио Раша Кловиса, одетого там с смешные трусики ввиде слона. Замыкал шествие родианец, не потрудившийся прикрыться даже самым ничтожным куском материи и потому камера бесстыдно демонстрировала его тощее зеленое тело, испещрённое какими-то крапинками и пятнами. А чуть ниже пупка.... Гости снова зажмурились, не в силах сдержать отвращения, которого в отличие от них похоже ничуть не испытывали юные прелестницы, которые встретили гостей с широкими улыбками и самыми, что ни на есть, призывными взглядами. Юноши не заставили ждать себя и встав по обе стороны дивана, принялись в четыре руки удовлетворять виновниц торжества. Их ловкие похотливые пальцы нервно сдвигали в сторону мешавшие ленты костюмов, а губы плавно заскользили по юным изящным телам, оставляя на коже багровые следы засосов, точно такие же оставались и на их уже порядком перевозбужденных половых органах. Но девушки не жаловались и стонали совсем даже не от восторга, недоволен тут был только родианец, которой волей судьбы оказался тут лишним, ведь все отверстия красавиц были прочно и надолго заняты его товарищами, ему осталось только стоять в стороне и наблюдая за всем, самостоятельно гасить свой разгоравшийся вулкан. Наконец повезло и ему. — Иди-ка сюда, милашка — ласково произнёс голосок будущего сенатора Набу — Ты заслужил свою долю. И когда родианец приблизился, она с явным удовольствием захватила своими розовыми губами, теми самыми, которыми потом целовала своих детей, его отвердевшую зеленую плоть, вошедшую ей в рот почти на всю длину и долго, со вкусом наслаждалась ею, до тех самых пор пока та не обмякла и не потекла по губам голубоватой жидкостью, которая была тут же с удовольствием слизана. — Ну ты даёшь, сестренка — усмехнулась Сола, вытягиваясь на диване, после нескольких десятков вспышек оргазма — Вот тебе и тихоня. — Есть у кого учиться — довольно улыбнулась Падме, получившая их явно не меньше. — Учись, пока я жива — ответила Сола и вдруг поинтересовалась — Кстати, сестричка, а как там этот твой, дружок татуинский, как его там, забыла, Дэни, вроде, или Бэни. Скоро он там подрастёт? — Да не знаю, ему сейчас, вроде, двенадцать только должно быть, а может и меньше, — небрежно бросила Падме, словно в первый момент и вовсе не поняла о ком говорит сестра — А зачем он тебе? — Да так, просто хотела спросить, можно ли мне будет, когда он вырастет, первой попробовать его бамбуковый стебель и нектар его чувства? — поинтересовалась старшая, пряча нахальные глазки. — Ну, что ж, дорогая, — легко согласилась её младшая товарка — Так уж и быть, ради тебя устрою веселый тройничок! Думаю вам понравится! И она довольно захохотала, выставляя на весь экран своё довольное лицо, в которое спустя секунду, сопровождаемый диким болезненным криком полетел датапад: — ЗАМОЛЧИ! ЗАТКНИСЬ! ПРОВАЛИСЬ СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ! — кричал Энакин, вскакивая со своего места — Не смей терзать мою душу! То, что мужчина сейчас увидел, вошло в его сознание резко и без подготовки, и бесцеремонно, как вражеский захватчик, начало хозяйничать там и по собственной воле разрушать и нагло хватать то, чего он сам до этого касался бережно и с благоговением. Самое дорогое и ценное — память о большой первой любви к самой прекрасной и достойной из женщин, матери его детей, чей образ сейчас так бессовестно очернили и низвергли. Ему словно наглядно показали и даже для верности ткнули носом в то, что та, на которую Энакин едва ли не молился, считая почти божеством, на самом деле обыкновенная девчонка и ничуть не лучше других. Девчонка, даже не сразу вспомнившая его, когда спросили. Его, который все десять лет вынужденной разлуки думал только о ней, в упор не видя других женщин. Это было ужасно. Это было больно. Словно десять тысяч световых мечей в одну секунду вонзились ему в душу и умышленно медленно продвигались по ней, оставляя широкие болезненные разрезы, которые затянутся очень нескоро. — КТО? КТО ПОСМЕЛ? ПОЧЕМУ? — продолжал он бесноваться, швыряя вокруг себя венки и тарелки. Одна из них, с каким-то салатом перевернувшись в полёте, упала на голову Солы. Женщина тотчас же встала и не замечая эксклюзивного головного убора ввиде политых майонезом овощей, отбросив всякую интеллигентность, не без помощи крепкого алкоголя, конечно же, схватив со стола вазу, бесцеремонно вытряхнула из неё букет и пошла на буяна, держа её перед собой. — И что же это тебе не нравится, дорогой родственничек? — вопросила она, оказавшись напротив Энакина. — Зачем вы мне это показали? Кто вас просил? — вопросом на вопрос поинтересовался Энакин. — И правда, кто это сделал? — спросила неизвестно кого Асока, так и не двинувшись с места. — Диск с видео подменили и я тоже не знаю кто и зачем это сделал, не удивлюсь, если она — поморщилась Беру, кивая на Солу, которая, казалось, вошла в раж и продолжала безжалостно чернить свою сестру в глазах вдовца: — А затем, родной мой, чтобы ты знал с кем жил и на ком женился! И сколько таких же как ты, наивных молодых идиотов, попробовали до тебя какова на вкус её нежная роза! Вот так-то, знай теперь это! Что? Жалеешь теперь, что отказался тогда от большого счастья? Тогда, после похорон? Напомнить тебе? Ты ведь тоже был счастлив, я видела, попробуй сказать, что я вру! Молчишь? Ну вот, тогда я продолжу! Ты стонал от экстаза и просил ещё, и ерунда полная, что во время этого ты кричал её, а вовсе не моё имя! Ерунда и мелочи! Главное же, что было-то всё со мной! Со мной, не с ней! — СОЛА! НЕМЕДЛЕННО ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ! НАС ЖЕ УСЛЫШАТ! И НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ТАКОЕ О ПАДМЕ, ДА ОНА В СТО РАЗ БЫЛА ЛУЧШЕ И ЧЕСТНЕЕ ТЕБЯ! — выкрикнул Скайуокер в лицо потерявшей голову женщины. — Честнее? Ха! Да как бы не так, своячок! Ты помнишь, какой была ваша первая ночь? Что? Больно ей было? — вопрошала она, краснея от удовольствия, наслаждаясь ролью обличительницы. — Да вроде нет — машинально сказал Энакин и осекся, но поздно, Сола мигом ухватилась за его оплошность: — Вот! А знаешь почему? Нет, а вот я знаю! Эта недотепа мне за час до этого позвонила и разревелась, что делать, он обо всем узнает и бросит меня? Я ей и сказала: вытри сопли, сестренка и скажи, у тебя сейчас царапины есть? Есть, говорит, даже несколько свежих. Я отвечаю: расковыривай, срочно! И капни крови на простыню! Он дурак молодой неопытный и влюблён в тебя по уши, ничего не поймёт! Ну как, понял теперь на ком женился, а, родственничек? Энакин просто побелел и вне себя от всей этой грязи схватил сестру жены за плечи и начал трясти её как плодовое дерево, рискуя приложить об стол, а потом руками схватил её горло и начал сжимать, душа её со всей злостью: — ЗАТКНИСЬ ИЛИ ТЕБЕ КОНЕЦ! Сола попыталась разжать его пальцы, но ничего конечно же не вышло и судорожно хватая ртом воздух, она продолжила свою речь: — А вот уж нет, дослушай до конца, а то ты наивный считал себя первым и единственным, ха! Двадцать первый и то больше на правду похоже будет! А первый был...ооооо ты даже не представляешь! Тогрут! Вы с ней можно сказать родственники теперь, с одной расой жизнь связали, только вот сволочь он оказался, поигрался и бросил! Он и сейчас такой же, имеет-имеет, а вот жениться, ни за что! — Сола выдохнула и покрутила перед лицом Энакина кулаком — Вот так и сказал, не женюсь! Никто не женится, кому я нужна такая? Да только вот в отличие от моей сестрички, я никогда не строила из себя святую и была такой как есть! Вот! А меня бросили, меня не любили! Она красавица была, надежда родителей, а я кто? Гадкий утёнок! Серая мышь! Жалкая посредственность, которой даже любовник перешёл в наследство от сестры! Да! И не только последний! Первый тоже, хочешь скажу, как его зовут? Но продолжить ей помешала увесистая затрещина, с хлопком встретившая с её щекой и грозный голос Альгона: — ЗАМОЛЧИ, ПЬЯНИЦА, ИНАЧЕ Я ТЕБЯ УБЬЮ! И с этими словами он подхватил упиравшуюся женщину под руку и выволок прочь из зала. Энакин стоял какое-то время молча, не двигаясь с места, руки его дрожали, а лицо стало совсем уже серо-зелёным. Наконец он схватил со стола бутылку с виной и несколько раз глотнув прямо из горла, швырнул её на пол и не глядя ни на кого, выбежал из зала. Асока бросилась было за ним, но Беру удержала её: — Не ходи за ним, Асока, ему нужно побыть одному, он сам позже вернётся. Тогрута поверила ей и осталась сидеть, но Беру ошиблась, Энакин больше не вернулся в зал...ни через десять минут, ни через пятнадцать, ни через час. Никогда.